Судьба наградит или накажет

Бывает ли счастье, спокойствие в загробном мире? Есть ли там жестокие войны, как у нас? Существуют ли там ссоры по пустякам или измены из-за недостатка внимания? Предательство, зависть? Увы, мне это всё неизвестно...
Каждый день одни и те же кресты и портреты. Через день копаю и закапываю яму с гробами. Копаешь и видишь все эти кислые лица в чёрной одежде с алыми розами или с жёлтыми мимозами. Люди бывают разные: открытые, замкнутые, добрые, злые, сильные, слабые, и много таких на самом деле. Иногда думаешь на похоронах, смотря на все спокойные и безразличные лица: «Неужели и у них нет чувств?.. Человек уходит на тот свет, а они пришли словно в школу! Не хотелось, но пришлось!..» И такие встречи мне довольно часто попадаются, но после этой, моё мировоззрение начало меняться потихоньку…


13 июля 1918 год

Ровно в три утра, на пороге моего дома пришла бывшая супруга по имени Валентина. Была вся в чёрном: широкополая шляпа, платье, туфли. Голова была опущена, а из глаз чуть ли не лились горькие слёзы.
— Что случилось? Кого хоронить? — с осторожностью спросил я свою бывшую любовь.
— Помнишь Антона Ивановича?
— Этого предателя никак мне не забыть.
— Так вот... — вдруг Валентина зарыдала, прикрывая руками своё нежное личико. Хриплым голосом, который пару минут назад был ангельским, она продолжала, — Я пришла, чтобы похоронить нашу дочь!..
Я был поражён данным высказыванием и поинтересовался: «В каком смысле нашу?..»
— Помнишь... Когда у нас после женитьбы родилась девочка, и спустя год мы разошлись, а наша дочь осталась у меня. И я начала жить вместе с Антоном Ивановичем, с твоим бывшим товарищем. Как только нашей девочке Анне исполнилось четыре года, то он почему-то сразу её возненавидел. Начал её ругать постоянно, даже по пустякам, избивать, даже бывало, что выгонял во двор спать! — чуть ли не впадая в истерику рассказывала мне любовь моего сердца.
«Это мучение...», — думал я.
— Так-с, и что же было дальше?
— Вечером, одиннадцатого числа этого месяца, Антон взял в руки сапог и начал её снова бить. Я с каждым разом пыталась его оттащить от неё, ничего не получалось... — сняв шляпу, темя было бордового цвета, видно из-за крови.
«Ужас... Какое же это мучение...», — вновь промелькнуло у меня в голове.
— И после Аннушка лежала, вся в крови и в синяках, он взял и бросил её из окна во двор. В тот день, когда вечера стали холодными и шёл дождь... И пока он сладко спал, со спокойной душой, я рыдала! Я рыдала и мечтала, чтобы время вернуть назад, к тебе!.. И сквозь свои глухие вопли, чуть слышала душераздирающий плачь и стоны Аннушки! — губы у бывшей супруги дрожали, а глаза становились красноватыми из-за такого огромного количества пролитых слёз.
— Прошу, продолжай!..
— Кирилл Павлович, ой, бедные мы люди, несчастные! — и прижавшись к моей груди, она снова зарыдала. — Если бы могла, я её хотя бы на крыльцо притащила и все раны обработала, и накормила, и напоила. Но Антон Иванович запер дверь на ключ, а сам ключ спрятал неизвестно куда... На утро двенадцатого числа, я встала, чтобы накормить скот, на часах было пять часов, дверь была уже открыта, хотя сам Антон ещё спал сладким сном. Оставив скотину на потом, я быстро побежал к Анне. Изодранное платье на ней было, словно волки её пытались растерзать. Она также была вся в крови и в синяках, но она больше не дышала. Она больше не стонала от боли...
«Всего четыре года жизни, а судьба её такими страданиями наградила!.. Наградила да не за что, наградила да за просто так!..», — думал я, пока Валентина Александровна выбивала из себя всё чертово горе.
— Четыре года ей было, так?
— Так.
— Какой ужас... А где сейчас сам Антон?! — возмущаясь, спросил я её.
— Не знаю, Фаринадный, хоть убей, не знаю!.. Как только я ему сообщила о смерти Анны, он этим вечером исчез!
— Валентина, моя дорогая, прошу тебя только успокоиться, а его судьба сама накажет. Я в этом уверен!.. Только скажи, а где сама Аннушка?..
— Она сейчас дома лежит.
— Эх… Тогда, когда сможешь привезти мне дочь? А может, мне самому за ней приехать? Сам приеду, сам же и похороню.
— Нет, Кирилл, нет, не стоит. Сама, сама тебе её привезу, хоть попрощаюсь с ней по пути... — Валентина Кадильская уже давно успокоилась и снова встала передо мной.
— Хорошо, буду тогда ждать.
— Жди, сегодня ближе к вечеру приедем.
— Хорошо, родная, хорошо... — произнёс себе под нос.
Проводив Валентину до крыльца, запер дверь, уселся на кровать. Держа голову руками, я начал плакать и про себя бубнить: «Боже... Собственная дочь померла! Какое же это мучение...» Слёзы текли по моей густой, рыжей и немного длинной бороде, а в душу мою словно налили морфий. Было не то что неприятно, а очень-очень горько.
После этого я уснул, а время на часах подходило к шести. Проснулся я от стука в дверь. Отворив дверь, на пороге стояла Валентина с опущенным взглядом, а рядом — маленький и закрытый гробик. Меня впечатлило то, какой превосходный гроб. Сразу видно, мастер делал, даже и не сомневаюсь, что дороговато обошёлся.
На часах три часа дня, и я пошёл за помощью к верному соседу. Он, конечно, согласился. Как только мы пришли, откопали данный участок и положили бережно данный гроб, но закапывать с ним не стал, сказал, что и сам справлюсь. Как только он ушёл, я закопал свою дочку Аннушку и заметил, что Валентины и рядом не было. Увидев её, сидящей на скамейке с небольшим крестом на руках у кладбища, созвал к себе.
Она подошла, молча протянула мне крест. Вставив его, поинтересовался: «А её фотография у тебя с собой сейчас?..»
— Да.
— Позволь мне на неё глянуть, я тебя прошу.
— Да, конечно.
Достав фотографию из маленького кармана, она протянула мне со словами: «Ты только посмотри, какая красавица жила!..» На фотографии была маленькая девочка в белом платьице, в полный рост: волосы прямые, примерно до плеч, пухлые щёчки и жизнерадостная улыбка, в которой видны ещё молочные и белоснежные края её маленьких зубиков.
— Эту фотографию мы сделали за день до её четвёртого года, и в этом белом платье она умерла, — добавила Кадильская.
На что после у меня пошли слёзы. Крепко прижав к груди её первую и последнюю фотографию, дама моего сердца начала потихоньку успокаивать, обнимая и перебирая мои рыжие и в то же время седые волосы, несмотря на то, что мне всего двадцать девять лет.
— Слово даю, что его судьба накажет! Так накажет за смерть нашей дочери! Бесчувственный чёрт в человеческом обличии!
— Да, да, накажет! Ещё как накажет! Только прошу тебя, успокойся... — нежным и чуть слышным голосом твердила мне Валентина, — А теперь прошу тебя, пошли домой. Там чаю попьём, и со временем всё затихнет.
Я согласился, и мы покинули кладбище, оставив свежую могилку с деревянным крестом, в котором не было ни имени, ни даты. Прибыв домой и попив чаю, у нас завязался небольшой диалог:
— Кирилл Павлович.
— Что такое?
— Можно я временно поживу у тебя? А то одной жить очень тоскливо, тем более в таком положении. Ты, наверное, сам это понимаешь...
— Да, родная, да, конечно! Располагайся, можешь ложиться в соседней комнате, а я посплю на печи.
— Мерси, —  поблагодарив с улыбкой, Кадильская направилась в комнату и за собой прикрыла дверь.
Кадильская Валентина Александровна была из богатой семьи, обычно вела аристократическую жизнь, несмотря на то, что мы жили в деревне Луги, Петроградской губернии.
Солнце уходило за горизонт, на часах полдесятого. На улице становилось прохладно, и везде летал аромат спелой малины и зелёных, сочных яблок. Дни шли то с мучением, то с маской счастья. Можно подумать, почему с маской? Ведь смерть Аннушки, моей дочери, невинного ангела, для меня — это огромный шрам в моём белом сердце.


18 июля 1918 года

Утром за окном шёл дождь, а под вечер словно ничего и не было. Тишина. Простор. Печаль.
Решил я навестить свою дочку и пройтись по кладбищу, вдруг волки или лисы будут могилы портить. А само кладбище находилось около тёмного леса. Взяв лопату в руки, я направился на кладбище. Голова была забита лишь волнением о том, что с Валентиной в последнее время не так? Вчера хмурая ходила, на вопросы отвечала с холодом. А сегодня вообще из комнаты не выходила и не отвечала на вопросы, словно умерла.
Как только я прибыл на место, решил по кладбищу прогуляться, а напоследок, уже к Аннушке, несмотря на то, что её могила была у самого забора. Ходил то в один конец, то в другой, никого я так и не нашёл, кроме маленького ужа, который, возможно, спешил домой после вечерней прогулки. На улице была ночь, неизвестно сколько было времени, но луна уже висела высоко, а звёзды светили тускло. Я лишь помню то, что выходил из хаты, когда на часах пробило ровно полночь. И как только, пройдясь по всему кладбищу и надвигаясь к выходу, чтобы навестить моего «маленького ангелочка с невинной душой».
Неожиданно для меня раздался знакомый, хриплый и вредный голос как раз около выхода. По голосу можно было прекрасно понять, что он рыдал, как не в себя. Я всё окончательно понял... Это был сам Антон Григорьельвский, чёрт под человеческой кожей. Наше расстояние от друг друга составляло от пяти до восьми могил неизвестных мне личностей, так как их хоронили давно, без меня.
— Вот оно, мракобесие с доброжелательной маской!, — проговорил я про себя, что сам чуть слышал.
И не раздумывая, подошёл к нему, пока тот горько плакал в свою старую, шерстяную шапку, которую носил, когда мы были ещё верными товарищами, когда были готовы умереть за своего "бесценного" товарища. И подняв лопату, я со всей силы ударил ему по жалкой голове.
Звон моей лопаты был глухим. Как же я был потрясён, увидев то, что его голова не отлетела в сторону, а осталась на своих мерзких плечах. Глаза его были закрыты, признаков жизни не подавал, если бы не дыхание. «Удивительно! После этого безумного удара ещё жив остался!..», — думал я, вытирая лоб от пота.
— Нет, тебя нельзя так оставлять. Нет, товарищ мой бесценный, я тебя так не оставлю! — после сказанного, я закинул тело Антона на спину и потащил в лес. Лес. Тьма. Ветки. Острый воздух. И оставив его на неизвестной никому опушке в сидячем положении, пошёл прочь и снова на кладбище.
— Вот видишь, дорогая моя, я же не лгал никому насчёт того, что его судьба накажет! Наказала ведь, ещё как!, — вернувшись, я уселся около её могилки и произнёс с милой осторожностью эти слова, но после них наступал утренний рассвет, после чего начал с ней прощаться, — Ну, как видишь, уже солнце встало, а значит мне домой пора. Поди, там наша мама уже совсем с ума сошла от того, что я пропал. Прощай, моя любовь, прощай, моё счастье! Прощай, прощай..., — нежно поглаживая этот мёртвый крест, направился домой, пока первые лучи солнца освежали уже засеянные поля.
Подходя к дому, увидев, что дверь была открыта на распашку, у меня в душе всплыл то ли страх, то ли волнение. Войдя в него, я увидел отпертую дверь комнаты Кадильской. Войдя в комнату, её не было...
На постели лежала лишь небольшая записка, в которой было написано следующее: «Это не твоя дочь, Кирилл, не твоя. Я уехала. И не забывай слова, которые сказал тебе святой отец: зло исходит из сердца и оскверняет душу человека!..»
Бросив лопату в сторону и усевшись на край постели, схватился за голову и подумал: «Одни убили великого и последнего царя, Николая Второго. Я убил своего бывшего товарища, который погубил невинную девочку. А Валентина убила во мне доверие, которое служило ей до этого события...»