Сегодня, уважаемый читатель, мне хотелось бы закончить свое повествование о длительном пути, который я преодолел для того, чтобы стать моряком загранплавания. Этой цели я добивался около полутора лет, именно столько времени прошло с того момента как я окончил школу а июне восемьдесят четвертого, и до первого моего рейса на грузовом пароходе из великой и могучей страны СССР, в солнечную и веселую Италию. За эти полтора года я успел отучиться в училище речного флота, отработать полную навигацию на Волге, и получить долгожданное назначение на судно смешанного «река-море» плавания. Итак, уважаемый читатель, продолжим, и снова вернёмся в 1985 год…
Во второй половине в меру дождливого и прохладного ноября, когда речная навигация уже подходила к своему завершению, я списался с парохода « Дунайский-22», на котором отработал почти 8 месяцев, и простившись со своими друзьями из нашего молодого и дружного экипажа, сошёл на берег в порту Тольятти. Мои товарищи-речники, которым теперь в мое отсутствие скорее всего добавится лишней работы, проводили меня самыми тёплыми и добрыми пожеланиями, наш буксир-толкач плавно отошёл от причала, и я в одиночестве остался стоять на пристани, опустив чемодан на бетон причальной стенки. Прикурив болгарскую сигарету, я внимательно смотрел как медленно удаляется от меня пароход, на котором я впервые стал настоящим и полноправным членом экипажа судна, отправился в первый в своей жизни рейс, и разумеется, получил свою первую, вполне приличную зарплату! Конечно, мне было слегка грустно расставаться с теми, с кем прожил бок о бок много месяцев, ведь я знал и понимал своих друзей, делил с ними радостные и горестные моменты, и во всем мог на них положиться. Но все-таки положительные эмоции несомненно перевешивали грустные нотки от расставания с первым своим пароходом, ведь впереди меня теперь ожидала неизвестная, и полная романтики жизнь, к которой я так долго и упорно стремился. Жизнь моряка!
«Дунайский», направляясь к выходу из речного порта, постепенно уменьшался в размерах, и я докурив сигарету, бросил окурок в холодную, темную волжскую воду, вздохнул и, подхватив свой чемодан, двинулся в сторону проходной. Судно мое ушло грузиться на реку Кама, а я проводив его последним взглядом, отправился в наше общежитие речников, с неофициальным названием «Бич Холл», в котором в этот раз место в одной из комнат для меня нашлось, и переночевал я вполне комфортно. Наутро проснувшись и перекусив в буфете общаги, я в великолепном расположении духа прибыл в здание заводоуправления, открыл заветную дверь, оббитую коричневым дерматином и, войдя в кабинет, поздоровался:
- Здравствуйте, Виолетта Васильевна!
- Доброе утро, - глянув на меня поверх очков, ответила инспектор по кадрам плавсостава, - Ты у нас кто?
- Матрос Уколов, с «Дунайского-22»!
- Да, помню, помню…- углубившись в лежащие на столе бумаги, пробормотала инспектор, - Сейчас, подожди минутку….
Пока работница по кадрам выправляла все необходимые для меня документы, я, чтобы немного унять свое волнение, уставился в кабинетное окно, за которым свежий ноябрьский ветерок трепал облетевшие ветви деревьев, да вдалеке медленно шевелилась стрела портального крана, стоящего на рельсах, которые тянулись вдоль всего заводского причала….
- Ну что, поздравляю тебя, дождался! - наконец снова обратилась ко мне Виолетта,- Поедешь на «Сормовский-3054», самое новое судна этого класса!
- Спасибо огромное! - задохнувшись от радости, поблагодарил я.
- Пожалуйста! Вот тебе направление, - продолжила инспектор, - Поезжай в Горький, в отдел кадров Пароходства, там получишь паспорт моряка. И оттуда уже поедешь на пароход, он сейчас идёт вниз по Волге на Каспий.
- Понял Вас! Спасибо большое!
- Не за что! Доброго пути, и хорошего плавания! - напутствовала меня кадровый работник.
- Всего доброго! До свидания! - простился я, и вышел из кабинета, держа в руках заветные бумаги, фактически дающие для меня пропуск в полные неведомой романтики, бескрайние морские просторы!
Я вышел на улицу, и прикурив сигарету у входа в здание заводоуправления, пару раз глубоко затянулся сизым табачным дымом, и неспешна двинулся в сторону канала, на котором как всегда сновали пароходы, и кипела своя, нескончаемая речная жизнь. Бледно-желтое, ленивое Солнце, спрятавшись где-то на выцветшем серо-голубом ноябрьском небе, нехотя освещало спешащих по своим делам стада грязно-белых облаков, которых без устали погонял свежий осенний ветер. Настроение у меня было более чем приподнятое, на радостях я был готов обнять и расцеловать весь белый свет, мне казалось, что остался последний рывок перед тем, как я наконец ступлю ногой на палубу морского парохода, отрывающегося от земли и выходящего в открытое, синее море…
На следующий день в Куйбышеве я сел на поезд, который прибывал в Горький в два часа ночи, с субботы на воскресенье, и мне нужно было где-то остановиться до понедельника, чтобы в самом начале недели посетить отдел кадров, и получить там паспорт моряка. Будучи ещё в вагоне я узнал у своих попутчиков-горьковчан, что одна из самых приличных гостиниц города - это «Москва», на улице Свердлова, и по прибытию поезда, на вокзале я взял такси и вскоре приехал к солидному пятиэтажному зданию, наивно полагая снять там номер на пару дней и хорошо отдохнуть. Расплатившись с таксистом, я поднялся по ступенькам, вошёл в уютный гостиничный холл, и поздоровавшись с администратором за стойкой, обратился к ней с вопросом о наличии свободных номеров. Дежурный работник гостиницы, едва посмотрев в мою сторону, тут же огорчила меня отказом, сказав что мест у них нет вообще никаких! На душе у меня сразу стало тоскливо и пасмурно, и моментально вспомнились мои летние гостиничные приключения в Казани и Чистополе. Администратор, посмотрев на мое погрустневшее лицо, сообщила что не так далеко, у памятника Чкалову, находится еще одна гостиница, «Россия», и посоветовала мне попытать счастья и обратиться туда.
Я поблагодарил участливую тетеньку-администратора, вышел на совершенно незнакомую улицу, и довольно смутно представляя направление в котором мне нужно идти, побрел с чемоданом в руке, искать памятник знаменитому советскому летчику. Мокрый снег второй половины ноября, огромными белыми хлопьями, не переставая, сыпал откуда-то из небесной черноты мне на плечи, и постепенно промокшие ноги, в осенних ботинках, начали мне напоминать, что обут я совсем не по сезону. Я был абсолютно один посреди спящего, огромного города, только ночь, тишина, уличные фонари, и наверное оставалось найти еще какую-нибудь аптеку, для полного сходства со знаменитым строками поэта Александра Блока. Побродив с полчаса по пустым улицам, я наконец увидел высокое здание, с надписью «Россия» на фронтоне, и неподалёку памятник летчику Валерию Павловичу Чкалову, очень похожий на такой же, стоящий на берегу Урала в Оренбурге. Поднявшись по скользким заснеженным ступеням, я открыл стеклянную дверь и оказался в большом, чистом и тёплом холле гостиницы, где в уютном полумраке дежурный милиционер, сидя в кресле, листал журнал «Огонёк», да администратор за приемной стойкой, заполняла какие-то бумаги. Они изрядно удивились, когда я, нарушив их безмятежную тишину и покой, в четвёртом часу ночи, мокрый от снега, и слегка продрогший, с чемоданом в руках заявился с улицы. Я в принципе, едва войдя в помещение такой шикарной гостиницы, уже все понял, но всё-таки решил спросить про наличие мест. Разумеется, как я и ожидал, ответ был отрицательный, и остатки юношеского энтузиазма растворились где-то в бездонной глубине моей наивной души…..На вопрос о том, куда же мне ещё можно обратиться за ночлегом, вежливый администратор посоветовала дойти до областного Дома Крестьянина, и там попытать удачу. Поблагодарив за совет и спросив туда дорогу, я опять оказался в одиночестве на холодной, темной улице, под липким, мокрым снегом, который уже покрыл все в округе белым, пушистым ковром. Выкурив сигарету неподалеку от каменного Чкалова, и пожелав ему удачи, я подхватил мокрый от талого снега чемодан, и отправился на поиски таинственного Крестьянского дома….
Путешествуя по абсолютно безлюдным, неизвестным мне улицам, я придумал историю про то, что я обычный колхозник из под Васильсурска (Васюки-в бессмертном романе «12 стульев»), приехал в Горький по неотложным сельским делам, и что мне прям совсем негде жить. Изрядно прогулявшись по незнакомым мне местам, я с трудом нашёл нужное здание, и с надеждой, что надо мной сжалятся и приютят, я вошёл в вестибюль, напоминающий такой же, в нашем общежитии «Бич Холл». Но не успел я начать речь про то, что «сами мы не местные…» и поведать свою жалостливую легенду, как сонная вахтер мне сразу объявила, что у них все комнаты заняты делегатами съезда мелиораторов Поволжья! В отчаянии, я не стал больше ни о чем расспрашивать, а просто вышел из Дома Крестьянина в ночь, и побрел куда глаза глядят, в поисках какой-нибудь остановки общественного транспорта.
В некоторых домах уже затеплились утренним светом окна квартир, когда я наконец-то я встретил на улице первого прохожего, от которого и узнал как мне добраться Московского вокзала, больше мне ехать было некуда! В итоге, в седьмого часу утра я сел на городской троллейбус и вернулся на привокзальную площадь, с которой пять часов назад отправлялся на такси, в гостиницу. Круг замкнулся! Несколько часов я просидел на вокзале, согрелся, высушил одежду, и после обеда поехал опять в гостиницу «Москва», и на этот раз удача мне улыбнулась, так как я получил койко-место в двухместном номере, где с удобством и разместился. С вечера я лёг спать пораньше, чтобы хорошо выспаться, потому что завтра меня ожидали очень важные дела в отделе кадров Пароходства.
На следующее утро в понедельник я, хорошо отдохнувший в гостинице, добрался до улицы Маяковского, где тогда располагалось старинное, четырехэтажное, с барельефами на фронтоне, здание управления Волжского Объединенного Речного Пароходства (ВОРП). За высокими, массивными входными дверями меня встретил вахтер с квадратными плечами и суровым, рентгеновским взглядом, выдающими в нем бывшего сотрудника одной из силовых структур. Тщательно записав мою фамилию в журнал посетителей, он вручил мне разовый пропуск, и я с головой погрузился в суету рабочей атмосферы советского госучреждения. В течение нескольких часов я, собирая необходимые подписи на каких-то бланках и документах, обходил многочисленные кабинеты, стоял в очередях, попадал к кому-то на приём, и снова ждал своей очереди у одной из бесчисленных дверей. Наконец, во второй половине дня я вышел из помпезного здания Пароходства, и облегченно вздохнул. В кармане у меня лежал заветный, долгожданный паспорт Моряка!
В этой бардовой книжице, с якорями на каждой странице, было прописано мое назначение на первый в жизни морской пароход, для работы в должности матроса 1 класса новейшего «Сормовского-3054», совсем недавно построенного на судоверфи в Португалии! Это была даже не мечта, а нечто большее! Эмоции счастья, и ощущение какого-то небывалого праздника, переполняли мою душу, и я, святясь от радости, улыбался каждому прохожему, идущему мне навстречу по улице имени поэта Владимира Маяковского!
Со слов инспектора по кадрам в Пароходстве, мое новое судно сейчас спускалось вниз по Волге, направляясь в Каспийское море, а потому местом посадки на пароход мне определили Волгоград, куда я этим же вечером и выехал на поезде.
Через сутки пути, на закате дня, я прибыл на знакомый вокзал, упирающийся высоким шпилем в медленно темнеющее вечернее небо, затянутое плотным серым покрывалом из низких, неподвижно висящих облаков. Город-герой, который я покинул 8 месяцев назад, отправляясь на плавпрактику в Тольятти, встретил меня прохладным, мелким дождем, которому казалось не будет ни конца, ни края…Прямо с вокзала, я на такси приехал в порт, и у диспетчера по движению флота выяснил, что мой пароход ожидается завтра в районе 10 утра, и это известие меня конечно очень обрадовало. Ну с другой стороны, мне опять нужно было искать себе ночлег, что разумеется меня несколько тревожило.
Окрестные места были мне хорошо знакомы, так как торговый порт расположился совсем рядом с нашим училищем речного флота, и там же неподалёку стояло здание центра ДОСААФ, в котором, как я знал, была своя небольшая гостиница. Туда я первым делом и направился, и конечно получил там традиционный для меня ответ, что свободные места отсутствуют! Впрочем, этого следовало ожидать, так как судя по моему небольшому опыту, гостиничный вопрос в стране стоял очень остро!
Следующим пунктом назначения у меня стала гостиница «Южная», что находилась совсем рядом, всего в двух остановках общественного транспорта. Туда я заглянул без особой надежды получить приют на одну ночь, и оказался абсолютно прав в своих предчувствиях. Разумеется, мест свободных не оказалось! Уставший и промокший, я решил возвратиться в центр города, потому что там недалеко от вокзала находилось еще две гостиницы, и для меня оставался хоть какой-то шанс получить ночлег в одной из них. «Ну по крайней мере, хоть посижу до утра на вокзале, не впервой!» - подумал я, занимая место в троллейбусе номер два.
Первым отелем центра города, куда я обратился был «Интурист», и администратор в гостиничной униформе, сидящая за приемной стойкой, посмотрев на меня как на пустое место, торжественно заявила:
- Молодой человек, у нас вообще никогда не бывает свободных мест!
В отчаянии, я сделал попытку удивить её паспортом моряка, чтобы получить хоть какой-нибудь приют, но ей это было совершенно неинтересно, она, работая здесь, наверное повидала много самых разных паспортов на своём веку, и в итоге, я опять оказался на темной улице под мелким, нескончаемым дождем….
По соседству от шикарного отеля для иноземцев светилось яркими огнями большое здание гостиницы «Волгоград», и судя по всему, это был мой последний шанс на нормальный ночлег в горизонтальном положении, так как на вокзале пришлось бы уже только сидеть на жестких деревянных креслах. Ближе к полуночи, уже не питая вообще никаких иллюзий, я вошёл в холл этой солидной гостиницы, и был наконец вознаграждён за свою настойчивость и долгое терпение! Дежурный администратор предложила мне кровать в восьмиместном номере, чем конечно изрядно меня удивила, потому что я даже и не знал, что такие номера вообще бывают! Впрочем, никакого другого выбора я не имел, это было все равно лучше чем просто сидеть всю ночь на вокзале. Оформив проживание и осторожно войдя в номер, я нашёл своё спальное место, задвинул чемодан под кровать, забрался под одеяло, и под солидный храп и самые разнообразные запахи, исходящие от семи крепко спящих постояльцев, провалились в сон….
Наутро я заблаговременно, к восьми утра, приехал на пристань, на 2 часа раньше запланированного прибытия моего судна, но оказалось, что мой «Сормовский», подобно Летучему Голландцу на полных парусах, пронёсся мимо порта полчаса назад! Диспетчер связался с пароходом по радио и сообщил, что их матрос (то есть-я), и повар (оказывается, не я один) должны вот-вот приехать в диспетчерскую порта, и будут доставлены катером к ним на борт. Но ответ капитана был коротким - «Пусть оба едут и догоняют нас в Астрахани»! Ну что же, мне в очередной раз предстояла погоня за своим судном!
Вечером того же дня я сел на пассажирский поезд до Астрахани, куда благополучно и прибыл следующим пасмурным, и по-осеннему прохладным, утром. Довольно большой город, возможно из-за ненастной погоды, мне показался каким-то хмурым и неуютным, а архитектура была совсем незамысловатой, и многочисленные двухэтажные дома постройки наверное начала века, кое как сочетались с вполне современными многоэтажками. Но впрочем, у меня не было настроения и большого желания любоваться местными красотами и достопримечательностями, я ехал в порт, справляться у диспетчера про пароход, и мысли были заняты только этим. Как оказалось, судно наше ожидалось для постановки на якорь на рейде и приема лоцмана во второй половине дня, и я облегченно выдохнул, потому что теперь то уж точно пароход не пройдёт мимо! Диспетчер посоветовал мне сходить куда-нибудь пообедать и возвращаться обратно, чтобы уже ждать прибытия судна. Я, приютив в диспетчерской свой чемодан, последовал этому совету, а когда вернулся обратно в порт, то познакомился там с нашим поваром Татьяной, которая тоже не успела сесть на пароход в Волгограде, и приехала в Астрахань тем же поездом, что и я. Через пару часов ожидания наконец-то появился наш сухогруз, развернулся против течения, и встал на якорь, на рейде за Старым городским мостом. Не теряя времени, мы с поваром сели на рейдовый катер, который отошёл от причала, и весело тарахтя своим двигателем, бодро понёс нас к месту нашей новой работы.
Небольшой катерок резво бежал по речной глади, и наш красавец «Сормовский», один из флагманов загранплавания Волжского пароходства, сверкая свежей краской, медленно надвигался на нас, приближаясь с каждой минутой. Судно это всего лишь пару месяцев назад было принято экипажем, на судоверфи в португальском городе Виана-ду-Каштелу. После чего пароход, огибая Европу с запада, пересёк штормовой Бискайский залив, прошёл Ла Манш, и прибыл в Бельгию, где принял груз металла в порту Антверпен, назначением на иранский порт Энзели, что находится на Каспийском море. Стоянка в Астрахани предполагалась короткая, всего несколько часов, чтобы оформить необходимые документы, и принять лоцмана, для проводки в Волго-Каспийском канале. Впрочем, все это я узнал чуть позднее, на борту, а пока я стоял на палубе катера, и во все глаза, с восхищением смотрел на приближающийся, чёрный корпус нашего сухогруза. Я никогда еще не видел такого нового судна, и чувства радости и волнения от скорого прикосновения к своей мечте, просто переполняли меня!
Вскоре рейдовый катер, плавно заложив дугу, развернулся и подошёл под борт «Сормовского», вахтенные у трапа помогли нам с чемоданами, и наконец мы с поваром ступили на палубу нашего нового парохода. Я был в полном восторге, и широко открытыми глазами осматривал все вокруг, наверное как Али Баба, впервые вошедший в свою пещеру, полную драгоценных сокровищ!
Новейший сухогруз, португальской постройки очень сильно отличался от того парохода, где я весной этого года жалобно и безуспешно просил сурового капитана, с золотыми погонами на плечах, взять меня в свою команду. Общим у этих пароходов было только название проекта «Сормовский», больше ничего. «Португалы», как мы их называли, были построены тремя сериями, в течение нескольких последних лет, общим количеством в 11 корпусов, и являлись очень технологичными и современными судами смешанного, речного и морского плавания. Оборудование и механизмы на борту соответствовали самым последним требованиям, а бытовые условия были просто великолепными. После 23-х летнего «Дунайского», 2-х месячный «Сормовский» показался мне просто какой-то волшебной сказкой! Я стоял на палубе, открыв от восхищения рот, пока вахтенный матрос не окликнул меня, приглашая в каюту, и я не мешкая, последовал за ним и вошёл в жилую надстройку.
Внутренние помещения судна выглядели просто изумительно! Чистые, отделанные светлым пластиком коридоры, мягкий свет люминесцентных ламп, множество дверей в жилые и служебные помещения, тёплый воздух и легкое гудение каких-то агрегатов, все это просто поразило меня! А в своей каюте я даже не удержался от радостного восклицания, потому что это было просто какое-то невероятное жилое помещение!
Двухместная каюта, раза в два больше чем на «Дунайском», была просто превосходна! Широкие, двухъярусные кровати за занавесками, двухметровый диван, стол, тумбочка, умывальник с зеркальным шкафом, два рундука-шкафа для вещей, и на палубе постелен мягкий ковролин темно-коричневого цвета! Сказать, что я был в полном восторге, это не сказать ничего, эмоции меня просто переполняли!
Сменщик мой сошёл с парохода в Тольятти, и соответственно менять мне было некого, моя кровать на верхней полке и рундук оказались свободны, и мой сосед по каюте любезно предложил мне располагаться в этом нашем с ним общем, временном жилище. Как оказалось, на борту были и знакомые мне люди, в частности Нелли, бывший повар на нашем буксире, здесь работала буфетчицей, а один из матросов был из нашего весеннего выпуска, и во время учебы в училище мы частенько пересекались. Я снял верхнюю одежду, и, оставив чемодан в каюте, вышел в коридор, чтобы хоть немного ознакомиться с пароходом, и обнаружив за поворотом аппарат, вырабатывающий газированную воду, с удовольствием напился. Внезапно я услышал громкий крик:
- Чиииииф!
И вслед за этим из-за угла коридора выскочил какой-то взволнованный человек, в джинсах и синем свитере.
- Чифа не видел? - спросил он у меня.
- Нет.- ответил я, пожав плечами.
Капитан, как потом выяснилось, это был именно он, убежал куда-то по своим делам (и в поисках старпома), а я остался стоять со стаканом воды в руках, размышляя о том, кто же такой чиф. Вскоре буфетчица позвала меня в кают компанию, на полдник, и я был приятно удивлён и тем, что тут есть ещё и завтраки, и в принципе нет понятия, как общественный холодильник для личных продуктов! Одним словом, приятных впечатлений сегодня было так много, что хватило их очень надолго! Судя по всему, работа и быт на этом судне кардинально отличались от моей прежней, на речном буксире-толкаче, и мне нужно было осваивать эту новую жизнь, конечно не с нуля, но практически с самых, что ни на есть, азов.
Через несколько часов наш пароход выбрал якорь, и развернувшись вниз по течению, направился по одному из многочисленных рукавов огромной дельты Волги в сторону вроде бы уже и близкого, но все еще далекого Каспийского моря. До выхода на просторы Седого Каспия путь нам предстоял немалый, около двенадцати часов по узкому Волго-Каспийскому каналу, с берегами, сплошь покрытыми зарослями бледно-желтого, высокого камыша. На вахту мне нужно было заступать только завтра в 8 утра, и я, вдоволь наговорившись с соседом по каюте мотористом Сергеем, вскоре спал на своей верхней полке крепким сном праведника.
Как потом выяснилось, этой ночью, во время моего безмятежного сна, произошли очень серьезные события, возможно так или иначе повлиявшие на последующую жизнь всего экипажа. А именно, пройдя вниз по реке несколько часов, пароход вынужден был убавить ход до самого малого, а потом и вовсе встать на якорь из-за сильного тумана и резкого ухудшения видимости. Но через несколько часов погода изменилась, туман слегка рассеялся, и капитан принял решение сниматься с якоря и продолжать движение. Во время маневрирования после снятия с якоря и разворота, чтобы идти вниз по течению, судно навалилось своей левой кормовой частью на кромку канала, и очень серьезно повредило свое рулевое устройство! В результате пришлось снова становиться на якорь, и вызывать на помощь судно-буксир, потому что передвигаться самостоятельно наш красавец-сухогруз больше уже не мог! Новейшее морское судно нашего речного Пароходства вышло из строя, и возможно на довольно длительный срок!
Все это мне сообщила Нелли за завтраком, так уж повелось на флоте, что работники судовых пищеблоков всегда в курсе всех самых свежих новостей. Позавтракав и переодевшись в рабочую одежду, я явился на мостик, без пяти минут восемь, как положено, чтобы заступить на первую в жизни вахту на морском пароходе. Но оказалось, что до меня никому нет никакого дела, на мосту царила напряженная, нервная обстановка после ночного происшествия, и меня сразу отправили работать на палубу. Боцман, Николай Александрович, невысокого роста, с окладистой черной купеческой бородой, поставил мне задачу помогать механикам, и я большую часть вахты таскал тяжёлые двадцатилитровые канистры, со шлюпочной палубы в самый низ машинного отделения, и сливал из них темную, грязную жидкость в специальную цистерну. Так начиналась моя, полная романтики, работа в море!
К вечеру к нам подошёл мощный буксир-плотовод, который таскает гигантские связки бревен по реке, подхватил наш обездвиженный пароход на буксир, и повёл обратно в Астрахань. Все члены экипажа на борту ломали головы, насколько серьезная авария произошла, и что нас ожидает в дальнейшем, и судя по всему, рейс на Иран вполне мог быть отменён.
На следующий день мы встали к причалу в ЦГР (Центральном Грузовом Районе) порта Астрахань, в ожидание водолазного осмотра подводной части корпуса, чтобы понять и оценить повреждения, полученные накануне в канале. Водолазы на специальном катере прибыли в тот же день, после обеда, отшвартовались по корме у нашего парохода, и сразу начали свою работу. После тщательного подводного исследования, аквалангисты обрисовали картину повреждений судна, и мы получили следующую информацию. У нас было серьезно повреждено рулевое устройство, а именно: погнут баллер(поворотная ось) лёвой винто-рулевой насадки, и погнут-свёрнут баллер центрального пера руля. Движители судна-гребные винты, по счастью, остались в целости и сохранности, и главные двигателя могли быть использованы, но управление судном было сильно ограничено. Стало абсолютно ясно, что без серьезного ремонта, пароход никак не мог продолжить свой рейс!
Все на борту стали хмурыми, и разговоры вертелись только вокруг одной главной темы, предстоящего ремонта в доке или на слипе. Пару дней спустя, в порт пришел и ошвартовался к нашему левому борту еще один «Сормовский», чтобы забрать наш груз и отвезти его в Иран. Необходимо было доставить партию бельгийского металла по назначению, чтобы Пароходство не потеряло репутацию, и не понесло серьёзных убытков. Через пару дней грузовых операций, в последних числах ноября, наш пароход был освобождён от тяжелых листов металла, которые отправились в Энзели, на Каспий. Ну а нас ожидал длительный ремонт, где-то на Волге-матушке!
В Астрахани, несмотря на большое количество судоремонтных заводов, не оказалось свободного дока или слипа, для проведения ремонтных работ, необходимых нашему судну и было принято решение отправить наш пароход в город Ахтубинск, что в полутора сутках хода, вверх по реке. Там планировалось вытащить наш «Португал» из воды, более детально оценить объём работ, и по возможности, произвести необходимый ремонт.
В первых числах декабря наше судно, ведомое мощным буксиром, прибыло в Ахтубинск, вошло в реку Владимировка, впадающую в Волгу, и встало на якорь напротив цехов судоремонтного завода. Следующим погожим утром, когда яркое-желтое Солнце, заняв свое привычное место на бледно-голубом небосводе, вовсю трудилось, стараясь подольше не пускать неумолимо надвигающиеся зимние холода на берега Нижней Волги, начались подготовительные работы по постановке нашего сухогруза на слип. Как выяснилось, никогда ещё здесь не поднимали из воды столь большой пароход, и экипаж на борту и рабочие на берегу заметно нервничали. Ближе к полудню начались все операции, и два буксира развернули и поставили наш пароход в нужную позицию параллельно береговой линии, точно над многочисленными тележками, погруженными уже в воду, от каждой из которых тянулись железнодорожные рельсы, уходящие на берег. Когда пароход был зафиксирован на этих многотонных тележках, мощные лебедки на берегу, жалобно заскрипев, натужно загудели, синхронно наматывая толстые, стальные тросы на свои барабаны, и потянули тележки вверх по пологому слипу. Судно чуть заметно дрогнуло, и медленно двинулось боком(лагом)в сторону берега. Под виз и скрип колёс и механизмов, гул лебёдок, и не всегда цензурные комментарии рабочих завода, наш сухогруз, стальным исполином, нехотя выползал из своей родной стихии, чтобы какое-то время погостить на берегу. Через час-полтора все было окончено и пароход, сверкая на Солнце мокрыми бортами, замер, остановившись на гигантских тележках, в нескольких десятках метров от кромки воды. Сложная работа, по постановке на слип одного из самых больших грузовых судов Волжского Пароходства, опытными рабочими завода была выполнена блестяще.
Как только мы установили парадный трап, то многие члены экипажа, том числе и я, пошли вниз, чтобы осмотреть наши повреждения, и спустившись по довольно крутому трапу на засыпанную мелким щебнем поверхность слипа, мы сразу направились к корме судна. Подводный и надводный борта без единой вмятины, ещё блестели свежей заводской краской, но нас всех нас волновало и тревожило состояние кормовой части судна, и то что мы там увидели повергло всех в уныние. Из трёх поворотно-рулевых устройств, два были полностью выведены из строя! Левая насадка и центральное перо руля, были чуть смяты и неестественно вывернуты, а баллеры этих двух устройств-стальные оси, диаметром в четверть метра, были заметно глазу изогнуты! Вскоре к нам подошли заводские инженеры и мастера, и после совещания с нашими механиками, стало ясно, что полноценный ремонт сделать здесь конечно не получится. Слишком велик был объём работ, да и не было таких специалистов в Ахтубинске. Не было их и на всей Волге! Установленные на нашем пароходе рулевые машины фирмы «Hatlapa», были немецкого производства, и поврежденные баллеры, скорее всего, могли быть изготовлены только в Германии, привезены в Россию и установлены немецкими специалистами, ну или под их руководством. Было принято решение здесь демонтировать только перо руля, чтобы судно хоть чуть чуть могло управляться, и уходить на зимовку в Тольятти, а весь основной ремонт производить уже там, в Шлюзовом.
Последующие несколько дней мы трудились вместе с рабочими судоремонтного завода, так как работа по снятию пера руля, площадью в несколько квадратных метров, и весом в несколько тонн, была достаточно сложная и трудоемкая. По вечерам, окончив рабочий день, мы свободно выходили на берег, и пройдя заводскую проходную, на автобусе ездили через мост в городок, который находился на другом берегу Ахтубы. Сам Ахтубинск был совсем небольшим, но здесь находился крупнейший лётный испытательный центр Советского Союза, и на улицах было заметно много военных в летной форме одежды. Центр города был вполне уютным, и застроен такими же домами, как и посёлок речников в Тольятти, а Дом Офицеров очень напоминал ДК Речников в Шлюзовом. Да и вообще, места здесь были замечательные, видимо, относительно недалекое расположение тёплого Каспийского моря оказывало большое влияние на климат, который здесь был довольно мягким, и несмотря на начало декабря, снег и сильные морозы пока еще практически отсутствовали…
Через несколько дней мы закончили все запланированные работы, и снятое с баллера, огромное перо руля, покрашенное буро-красной, матовой и необрастающей водорослями краской, погружённое краном, лежало на шлюпочной палубе нашего «Португала». На следующий день наш пароход был аккуратно спущен обратно на воду, и ведомый всё тем же буксиром-плотоводом отправился к месту своей зимней стоянки, в Тольятти.
Едва мы миновали Волгоград, как погода, подчиняясь наступающей зиме, все-таки испортилась, задули холодные ветра, и неприветливое, словно застиранное полотно, небо затянулось низкими грязно-серыми облаками, из которых иногда сыпал мелкий, колючий снег. В районе Саратова стало значительно холоднее, а речные берега уже укутались белым и пушистом покрывалом того самого снега, который больше не тает, а остается лежать на промерзшей земле несколько месяцев, до наступления теплых, весенних дней. Наконец, на исходе первой декады декабря мы пришли в покрытый тонким льдом, наш родной и гостеприимный затон поселка Шлюзовой, и на этом мой первый рейс на морском пароходе был завершен. Конечно, в своих мечтах я предоставлял себе работу на новом португальском «Сормовском» несколько иначе, и мне хотелось бы полной грудью вдыхать свежий морской бриз, где-нибудь в Средиземном море, а не мерзнуть в декабре на Средней Волге! Но тут уж как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает», и мне ничего не оставалось, как просто выполнять свою работу, и терпеливо ждать, что мне в дальнейшем преподнесет полная неизвестности, судьба….
Для зимнего отстоя и проведения сложного и длительного ремонта было запланировано поставить наш пароход в кессон, этакий аналог плавучего дока, который поднимает не весь пароход, а только его кормовую или носовую часть. Кессон, это довольно громоздкое сооружение, которое пришвартовано к заводскому причалу, и с помощью насосов заполняется водой, и погружается на несколько метров. Судно вводится в погруженный кессон, как правило, кормой и швартуется к нему, после чего вода из кессона откачивается, он всплывает, и приподнимает корму парохода. Таким образом из воды полностью выходят винты и рули судна, для проведения необходимого осмотра и ремонта. Постановка в кессон заняла весь следующий день, для того чтобы посильнее задрать корму, мы наполнили первый трюм ледяной забортной водою, и только к вечеру наш сухогруз замер с высоко поднятой кормовой частью и большим дифферентом на нос. Уставший и измученный сухогруз, один из флагманов загранплавания Волжского пароходства, обрёл наконец себе покой на несколько ближайших месяцев, до весны следующего года.
Но команде ещё предстояло выполнить много дел по выводу судна из эксплуатации, и постановке на зимний отстой и ремонт и обычно это занимает не менее недели, и не теряя, времени, команда начала выполнять все необходимые работы, по окончании которых, судно можно было оставить на всю зиму без экипажа. Мы снимали с парохода и разносили по складам навигационные приборы и разное снабжение, аварийно-спасательное имущество и все ценные вещи, вплоть до пишущих машинок и телевизоров. В машинном отделении кипели работы по осушению всех систем судна, консервации главных двигателей, и подготовки к остановке генераторов, объемы поставленных нам задач были очень значительны, и сидеть без дела никому не приходилось.
Большая часть нашей команды всё еще жила на борту, хотя это было уже не так просто как раньше, потому что бытовые условия кардинально изменились и удобства теперь, как говорится, были на улице. Гальюны были закрыты, так как судно находилось в кессоне, и нам приходилось по нужде бегать в заводской туалет, что, учитывая декабрьские морозы и дистанцию в несколько сотен метров, было мягко говоря, не совсем удобно. Воды питьевой тоже не было, и с ведома начальства, в ход пошли консервные банки с водой, из аварийного-спасательного снабжения шлюпок. Кто-то из команды, видимо по незнанию, выбрасывал пустые жестянки из под воды, да и прочие банки-склянки-бутылки за борт, прямо через каютные иллюминаторы, и весь этот мусор сыпался вниз, на палубу кессона. По утрам, матерясь и призывая все кары небесные на головы того кто это сделал, пожилой заводской рабочий, бывший речник, спускался в самый низ дока-кессона и собирал под иллюминаторами нашего судна урожай из смятых банок, и битого стекла. В процессе этого занятия он отпускал в адрес нашего экипажа такие витиеватые реплики, и замысловатые выражения, что мы только удивлялись богатой фантазии этого умудренного жизненным опытом человека, и силе великого и могучего, русского языка!
В первый же день после постановки в кессон, я сразу после работы пошёл к на буксир «Дунайский-22», который стоял неподалёку от нас, у заводского причала, и словно вернулся к себе домой, где все мне были очень рады! Мои друзья-товарищи, Валерка, Игорь, да и все остальные, с кем я отработал полную речную навигацию, были на борту нашего трудяги толкача, и занимались тем же, чем и мы на «Сормовском»-готовили судно к зимнему отстою. Работы всем нам оставалось не более недели, и во второй половине декабря можно было бы смело уходить в отпуск, и отдыхать до весны. Но мы с Валерой решили идти в отдел кадров и проситься работать в зиму на один из «Португалов», благо что таких судов, за вычетом нашего, под номером «3054», стоящего в кессоне завода, оставалось ещё десять.
Через пару дней, выбрав удобное время, мы с Валерой зашли в знакомый кабинет отдела кадров, откуда почти 9 месяцев назад выходили с нашим первым капитаном, Климентом Александровичем, получив назначение на буксир-толкач «Дунайский-22», и нам сейчас казалось, что целая жизнь прошла с тех самых мартовских дней! Я правда, побывал здесь ещё раз, месяц назад перед поездкой в Горький, где в Пароходстве получал паспорт моряка, и поэтому чувствовал себя более уверенно.
- Добрый день, Виолетта Васильевна! - поздоровался я.
- Добрый! - ответила инспектор по кадрам плавсостава, и неожиданно спросила меня. - Ну что, поломали новый пароход?
- Ну понимаете, - начал я что-то объяснять…
- Да, ладно! Я шучу! - с улыбкой оборвала меня Виолетта,- Я все знаю и понимаю!
- Виолетта Васильевна, а можно нас с другом отправить на один из «Португалов»? В отпуск нам пока как-то не хочется. - задал я тот самый важный вопрос, ради которого мы сюда и пришли.
Инспектор оглядела нас поверх очков, спросила валеркину фамилию, и немного полистав свои бумаги, объявила нам:
- Ну если вместе, то вот на «3051», в конце декабря. Поедете?
- Конечно! Поедем! - в один голос ответили мы, сначала даже не поверив своим ушам! Попасть вместе, на одно из самых новых судов загранплавания, это был предел наших желаний!
- Ну и хорошо. Дорабатывайте на своих пароходах, там вам недолго осталось. Ну и потом приходите ко мне за бумагами.
- Спасибо Вам огромное! - горячо поблагодарили мы инспектора за наше назначение, и с улыбками на лице, вышли из кабинета.
На улице мы дали выход своим эмоциям радости, и мне даже показалось, что морозный воздух середины декабря, стал как-то теплее! Покурив у входа в заводоуправление и пообщавшись ещё несколько минут, мы с Валеркой обменялись рукопожатиями и разбежались по своим пароходам.
Через несколько дней все работы на нашем, неподвижно застывшем в кессоне, с выстуженными зимними холодами трюмами и пока еще тёплой надстройкой, сухогрузе подошли к полному завершению. Я набрался какого-то небольшого опыта за последний неполный месяц, и хотя в море до сих пор не побывал, все же был готов продолжать трудиться на судах данного типа. На «Дунайском-22» тоже все было завершено, и буксир-толкач скованный льдом, неподвижно замер у причала судоремонтного завода.
Наконец наступило утро моего последнего рабочего дня, на постепенно остывающем «Сормовском», который мы подготовили для длительной зимовки, но механики пока еще копошились в «машине», доделывая какие-то заключительные дела. Не за горами был уже и Новый год, небо над Тольятти затянуло низкими, серыми облаками, из которых нехотя сыпал мелкий, невесомый снежок. Затон посёлка речников снова, как и прошлой ранней весной, был заполнен многими десятками судов, которые казалось, устало закрыли глаза, и уснули во льду, до следующего апреля. Скоро, по льду и снегу, потянутся тропинки с берега канала на стоящие борт о борт суда, на которые лишь иногда будут заглядывать вахтенные сторожа, а сами речные труженики-пароходы будут отдыхать, набираться сил, и спать до весны. И лишь в конце следующего марта яркое, тёплое весеннее солнце, и громкие голоса речников, разбудят их от долгого и безмятежного, зимнего сна….
После полудня мы с Валерой встретились у здания заводоуправления, сходили в кадры и получили все бумаги, необходимые для посадки на наше новое судно. Больше нас в Тольятти ничего не задерживало, мы честно отработали по полной речной навигации с конца марта по конец декабря, и были готовы трудиться на следующем пароходе, да и вообще, к любым новым вызовам судьбы! Очень хотелось верить в то, что теперь мы наконец-то станем настоящими моряками, и впереди нас ожидала такая манящая и интересная, полная неизведанной романтики, морская жизнь!
На следующее утро мы с другом отправились по моему маршруту месячной давности, Тольятти-Куйбышев-Горький, где нам с ним предстоял традиционный визит в отдел кадров Пароходства, перед посадкой на судно заграничного плавания. В двадцатых числах декабря, мы с Валерой прибыли на Московский вокзал города Горького тем же поездом, что и я в ноябре месяце, в 2 часа ночи, но на этот раз мы не стали искать гостиницу, а просто посидели на вокзале, и к началу рабочего дня поехали на Маяковку(улица Маяковского), в здание управления Пароходства. Знакомый мне по прошлому визиту, бдительный вахтёр, с колючим взглядом, выдал нам пропуска, и мы сразу пустились в марафон по кабинетам. Мне в этот раз было проще, так как паспорт моряка у меня уже был, и мне надо было только получить прописку на новый теплоход. Ну а Валерка, под моим чутким руководством, успешно преодолел все трудности и суету, связанные с получением заветной морской корочки. Наконец, во второй половине дня, мы вышли из огромных дверей Пароходства на улицу, и вдохнули свежий морозный воздух. Все бумажные дела в отделе кадров были закончены и паспорта моряков с судовой пропиской на «Сормовский-3051» лежали у нас в карманах. Наш новый пароход был однотипным, по-английски «Sister Ship», стоящему на ремонте в кессоне Тольяттинского судоремзавода «Португалу», только на год постарше. О лучшем для нас двоих и мечтать было нельзя! Наши глаза светились от радости и восторга, и находясь в центре зимнего, заснеженного города, посреди Центральной России, на берегах Волги, мы в душе уже слышали бесконечный шум морского прибоя и пронзительные крики чаек!
Наше судно через 2 дня должно было прийти в порт Батуми, куда нам и было предписано явиться, и мы с другом сразу отправились в кассу Аэрофлота и приобрели билеты на вечерний самолёт до этого грузинского города на берегу Чёрного моря, с пересадкой в Москве. Вылет был уже через несколько часов, и мы не теряя времени, заехали в камеру хранения на вокзале за нашими чемоданами, и отправились в аэропорт. Этим вечером в Горьком стояла чудесная, лётная погода, полная Луна и звезды на чистом, безоблачном небе излучали свой яркий свет, а воздух был морозен и свеж! Самолёт наш точно по расписанию оторвался от взлетной полосы, набрал высоту, и понёс нас с другом в дальние края, навстречу своей мечте!
Поздно вечером, после короткого перелёта мы прибыли в Москву, и на такси переехали из Внуково в Домодедово, откуда наш самолёт рейсом на Батуми отправлялся около восьми утра, на следующий день. Удивило большое количество пассажиров в здании аэропорта, видимо за неделю до Нового года люди разъезжались по всей стране, стремясь навестить своих родных и близких. Нам с Валерой, в ожидание нашего рейса, предстояло ночевать в Домодедово, и я практически не сомневался, что наши шансы получить место в единственной в аэропорту гостинице, равнялись нулю. Очередь к гостиничной стойке в зале ожидания была чуть короче, чем в мавзолей к Ленину, и, выстояв с полчаса в самом её хвосте, мы решили не дожидаться милостыни, а просто провести ночь в здании аэровокзала, тем более что нам было к этому уже не привыкать.
В конце декабря морозы в Москве стояли вполне серьезные, и в огромном здании домодедовского аэропорта, построенном из бетона и стекла, было довольно прохладно, и мы с Валерой первое время слонялись по всему аэровокзалу, лишь изредка выходя покурить на мороз снаружи. После полуночи нам удалось разыскать пару свободных мест в зале ожидания, и разместившись на них, мы бегали на перекур уже по очереди, и возвращаясь обратно, пытались без особого успеха, но хоть как-нибудь покемарить в сидячем положении. Время медленно, но неуклонно двигалось к началу регистрации и посадке на наш, утренний рейс... Наконец, просидев ночь в аэропорту, и пройдя все формальности, мы разместились на борту нашего авиалайнера, и едва усевшись в мягкие, пассажирские кресла, мы с другом уснули ещё до того как самолёт взлетел, и проспали весь перелёт, как убитые….
Проснувшись от довольно сильного толчка во время приземления самолёта, мы услышали объявление стюардессы о прибытии в Батуми, и душой и телом вернулись на грешную землю. Сразу после остановки мерно гудевших авиационных двигателей, пассажиры начали суетиться и собирать свои вещи, и как только к нам на борт был установлен трап, все находившиеся в салоне лайнера, потянулись на выход.
Столица Аджарской АССР встретила нас настолько тёплой, практически летней погодой, что даже не верилось, что на дворе сейчас конец декабря. Сразу на трапе самолёта нам в глаза ударило ярко-желтое радостное Солнце, и влажный, насыщенный какими-то тропическими запахами, морской воздух моментально наполнил наши лёгкие свежестью и ароматами близлежащих гор и моря. По соседству от летного поля и маленького здания аэропорта виднелись живописные горные склоны, густо покрытые нарядной зеленью деревьев и разноцветными крышами домов. Выйдя с чемоданами в руках за металлические ворота, ограждающие территорию аэродрома, мы сразу оказались в окружении таксистов, и один из них, несколько похожий на водителя товарища Саахова из киноклассики, узнав что мы моряки, сказал нам:
- Зачем гастиница? Не нада гостиница, дааа! Нужна ехат сразу в МДМ!
Мы с Валерой не стали возражать и спорить с «дорогим товарищем Джабраилом», который знал всё в этом городе, и поехали сразу в Межрейсовый Дом Моряка. Небольшое, уютное 3-х этажное здание батумского МДМ находилось на неширокой улице, среди похожих, однотипных домов, и обилия каких-то южных деревьев. Моряков, проживающих здесь накануне новогодних праздников, было совсем немного, большая часть комнат пустовала, и нам с Валерой достался вполне приличный двухместный номер на втором этаже, где мы с комфортом и разместились, с улыбкой вспомнив раскладушки в вестибюле «Бич Холла». Потом я сходил вниз, к администратору, попросил его позвонить диспетчеру порта и справиться о нашем судне, и через пару минут я уже выяснил, что пароход ожидается только послезавтра, а значит мы имели время хорошо отдохнуть после утомительной дороги.
Перекусив в буфете и отдохнув несколько часов после обеда, мы пошли прогуляться по незнакомому городу, в котором прежде никто из нас не бывал. Неширокие, уютные и колоритные улицы Батуми утопали в зелени, на первых этажах невысоких зданий находилось множество маленьких кафе и магазинов, которые гостеприимно раскрыв свои двери, зазывали непременно посетить именно их. Нам с другом, жителям России, центральной и самой большой Республики, на плечах которой и держался весь могучий Советский Союз, и в которой уже довольно давно не все хорошо было даже с самыми простыми продуктами питания, видеть все это изобилие было как-то совсем непривычно. Хотя надо сказать, что прохожие на улицах были настроены радушно и очень доброжелательно, и с удовольствием отвечали на все наши вопросы или подсказывали как найти дорогу к каким-то местным достопримечательностям.
На прекрасной набережной, вдоль которой росли высокие пальмы, находился морской вокзал, где у причала стоял белоснежный, туристический лайнер «Адмирал Нахимов», на палубах которого неспешно прогуливались многочисленные отдыхающие пассажиры. Мы тогда конечно еще не знали, но жить этому, далеко не первой свежести, с клепанным корпусом, судну оставалось всего восемь месяцев, и в наступающем году последним летним днем, на рейде Новороссийска в результате столкновения с мощным сухогрузом «Петр Васёв» это пассажирское судно пойдёт ко дну, забрав с собой жизни более чем четырех сотен человек….Эта катастрофа и по сей день остаётся одной из самых страшных в истории нашей страны…Вечный покой тем, кто ушел из жизни той страшной ночью, погибнув на тонущем в Цемесской бухте старом, шестидесятилетнем пароходе….
Изрядно прогулявшись по батумским улицам, и набережной, с которой открывался великолепный вид прямо на бескрайние, сине-зеленые морские просторы, мы зашли поужинать в небольшое кафе, и заказали какие-то блюда, местной, национальной кухни. Среди прочего принесли и некий аналог наших русских пельменей, но только очень маленького размера, которые тем не менее смотрелись весьма аппетитно. Поставив тарелки на стол, официант достал из кармана своего фартука чудовищных размеров перечницу, величиной с артиллерийский снаряд среднего калибра, и стал засыпать наши пельмени толстым слоем душистого, красного перца, видимо намереваясь разжечь у нас в душах негаснущий костер! Я, с тревогой в голосе, сделал безуспешную попытку его остановить, но официант лишь улыбнулся белозубой, кавказской улыбкой, и успокоил меня:
- Э! Не валнуйся, дарагой! Вот халодный пиво, то что нужна! У нас па другому нелзя никак, да! Все так йедят! Да!
Волнения наши конечно никуда не делись, но «халодный пиво» действительно помог, и аджарские пельмени оказались довольно вкусными! Надо сказать, что практически все местные блюда, которые мы отведали за время проживания в Батуми, нам понравились.
На следующий день мы с Валеркой сходили в дельфинарий, и посмотрели на очень интересное цирковое выступление дрессированных дельфинов. Представление мне вообщем-то понравилось, но почему-то стало жалко этих умных животных, которые выпрыгивали из воды, и выполняли разные трюки на потеху хлопающих в ладоши зрителей. Мне подумалось, что дельфины-это не аквариумные рыбки, и должны жить в открытом море, а не в бассейне, в условиях неволи…
По всей видимости, последние дни над восточным побережьем Чёрного моря стоял какой-то мощный антициклон, который своим высоким давлением вытеснил все ненастья, небо благодаря этому было чистым и безоблачным, и небесные светила добросовестно освещали голубое море и зелёные горы днём, и ночью. Погода стояла настолько теплая и безмятежная, даже не верилось в то, что заканчивается декабрь и до Нового года остаётся уже меньше недели...
А между тем, наш пароход где-то задерживался из-за шторма, мы продолжали его терпеливо ждать, хотя конечно через два-три дня после нашего приезда, когда все достопримечательности небольшой столицы Аджарии были уже осмотрены, ожидание судна начало нас тяготить. На четвёртый день нашего пребывания в Батуми, когда мы в одиночестве сидели в буфете МДМ и обедали, ковыряя вилками салат оливье, открылась дверь, и в буфет вошёл наш однокурсник Шамиль! Мы учились в одной группе в Волгоградском речном училище, были в дружеских отношениях, и звали его по русски, просто Сашка. От удивления мы с Валеркой застыли с вилками в руках, никак не ожидая такой вот встречи, но мы быстро пришли в себя и бросились в объятия к нашему товарищу!
- Здорово, Сашка! - прокричал я, обнимая своего приятеля.
- Привет, мужики! - обрадовался Шамиль.
- Вот так встреча! - воскликнул Валерка. - Ты как здесь оказался?
- Да я только прилетел из Москвы, на пароход садиться, мотористом на «3051»!
- Охереть! - изумился я. - И мы туда же, матросами назначены!
- О как! Зашибись! - обрадовался наш товарищ.- Я узнавал, пароход завтра ожидается.
- Да, мы тоже сегодня звонили диспетчеру, спрашивали, вроде как завтра. - ответил Валера.
- Пойду возьму тоже чего-нибудь поесть, а то всю ночь в Домодедово просидел. - сказал Сашка и пошел к буфетному прилавку.
Он был старше нас на несколько лет, и уже отслужил срочную службу на Северном Флоте, на атомном крейсере-исполине «Киров», и считался в нашей учебной группе настоящим, опытным моряком. Не виделись мы с того самого мартовского дня, когда он в числе первых из наших выпускников получил назначение в отделе кадров плавсостава в Тольятти, и отправился трудиться на каботажный «Сормовский». И вот сейчас мы вместе с ним направлялись на один пароход, и разумеется, мы были очень рады нашей встрече, и предстоящей совместной работе в одном экипаже!
На следующий день наконец-то подошёл наш сухогруз, и встал на якорь на Батумском рейде. Мы поспешили в порт, и дождавшись окончания работы пограничной, таможенной и санитарно-карантинной служб на борту нашего долгожданного «Португала», при первой же возможности поехали на судно. Разъездной катер один за одним обходил все стоящие на рейде суда, постепенно приближаясь к нашему пароходу, который находился дальше всех от берега, выделяясь большой белой надстройкой и высокой П-образной мачтой. Наш красавец «Сормовский» был точной копией того своего собрата, который с поврежденным рулевым устройством сейчас находился за пару тысяч километров отсюда, стоя в кессоне судоремонтного завода в Тольятти. Наконец рейдовый катер плавно подошёл к нашему судну, и мягко ткнувшись обделанным резиной носом в чёрный борт «Португала», как бы пригласил нас на выход. Не теряя времени, мы сразу передали наши чемоданы вахтенному, и сами быстро высадились на палубу нашего парохода, облегченно выдохнув, так как наконец все же добрались до нашей заветной цели!
Поселились мы с Валеркой в одной каюте, и мой друг долго восхищался жилищными условиями, хотя мои эмоции были более сдержанными, так как я уже работал на таком же судне, и прожил достаточно долго в подобной каюте. Потом мы сходили на мостик, и познакомились с капитаном, помполитом и старпомом, и наше прямое и непосредственное начальство произвело на нас впечатление строгих, но справедливых людей, как оно пожалуй и должно было быть. Оказалось, что практически весь рядовой состав из 19 человек экипажа, выпускники нашего Волгоградского училища, которое и вправду являлось кузницей кадров для всего Волжского Пароходства! А боцман Николай Саныч, кстати тоже был с моего предыдущего судна, он приехал на рейс раньше меня, и уже успел отработать пару недель. Вообщем, мы достаточно быстро и легко адаптировались на новом месте, и сразу приступили к выполнению своих обязанностей. Нам с Шамилем выпало стоять одну и ту же вахту, с четырех часов до восьми, только мне матросом на палубе, а ему-мотористом в «машине», а Валера получил вахту с неофициальным названием «собачья», с полуночи(и с полудня) до четырех часов, и тоже матросом. Итак, моя работа на третьем подряд пароходе, с небольшими перерывами для того чтобы пересесть с одного судна на другое, началась….
На следующий день мы зашли в порт, ошвартовались у одного из причалов и за пару дней выгрузили груз минеральных удобрений, привезённый из турецкой Антальи, после чего пароход наш был отправлен обратно на якорную стоянку, в ожидании погрузки доломитовой муки, назначение куда-то на Италию.
А тем временем подходил к своему завершению восемьдесят пятый год, который пролетел как-то совсем незаметно, и неумолимо надвигалось 31 декабря. Для меня это был первый Новый год вне родных стен, и забегая вперёд, можно сказать, что и следующий десяток лет я встретил 1 января тоже вдали от дома и близких мне людей. На новогодний праздник к некоторым членам экипажа приехали из дома жены, что было в порядке вещей, хотя для морских семей просто свидание с супругом уже наверное настоящий праздник! На судне весь экипаж был занят подготовкой к празднованию, и какая-то особенная, радостная атмосфера царила на борту. Мы, нашей небольшой палубной командой, весь последний рабочий день в уходящем году, занимались помывкой парохода, наведением порядка, и украшением кают-компании (салона) экипажа. К вечеру все было окончено, судно блестело чистотой, а в салоне, украшенном цветными гирляндами, прижилась небольшая искусственная елка, с блестящей красным цветом звездой на макушке.
Около 23 часов 31 декабря, все члены экипажа, за исключением стоящих на вахте, и наши гости, нарядно одетые и благоухающие парфюмом, начали собираться в кают-компании. Настроение у всех было радостное и приподнятое, все таки Новый год всегда был и остаётся одним из самых любимых в нашей стране праздников! Четыре небольших, квадратных обеденных стола в салоне были заставлены самыми разными праздничными блюдами, благодаря которым видно было, что наши повар и буфетчица постарались на славу! На большом столе, напротив книжного шкафа, и тумбочке около амбразуры ведущей на камбуз, стояли два самовара и несколько чайников, с разными сортами свежезаваренного чая. Бортовые, круглые иллюминаторы салона были настежь открыты, и свежий, морской ветерок, врываясь в нарядно украшенное помещение, слегка шевелил бежевые, со светло-коричневыми полосами занавеси.
Когда все расселись за столы, а некоторые моряки уже начали потихоньку щипать праздничное угощение, наш капитан встал, и сверкая стёклами очков и золотым шитьем погон, взял слово:
- Товарищи! - сказал он,- Мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить старый год, и достойно встретить Новый! В уходящем году, наше судно…..,-
и дальше Мастер начал подробно рассказывать о выполнении, и перевыполнении плана Пароходства по перевозке народно-хозяйственных грузов, о визитах в братские социалистические, и в небратские капиталистические страны. Потом капитан вспомнил международное положение, и политику партии и советского правительства, которую мы все, безусловно, одобряли. Затем речь зашла о борьбе с пьянством и «сухом законе» в стране, при упоминании о котором, лица некоторых членов экипажа, внимательно слушающих капитанскую речь, сделались каменными, а в глазах появился металлический блеск!
- ……и я уверен, что с этого года и навсегда, весь советский народ, окончательно и бесповоротно, отказывается от алкоголя! С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи! - закончил свою длинную, как Волга-матушка, речь наш Мастер.
Аплодисментов, впрочем никаких не последовало, а вот довольно неприятный конфуз случился! С последними, самыми торжественными нотами капитанской речи, в иллюминаторы салона вместо свежего, легкого и прохладного морского бриза, ворвался густой, зловонный запах нечистот! Это четвёртый механик в конце своей вахты произвёл свою обычную, рутинную работу, и откачал содержимое фекальной цистерны за борт. В море он производил такую операцию ежедневно, сделал он это и сегодня, под Новый год, а так как труба выброса жидкости от фекального насоса располагалась как раз под иллюминаторами салона, то получается, что четвёртый механик, невольно подпортил всем нам праздник.
Капитан кинулся к системе внутрисудовой связи «Березка», чтобы вызвать машинное отделение, потом позвонил туда же по телефону, но всё осталось без ответа, «четвёртый» был где-то занят во глубине машинных труб! Моряки, сидящие ближе всех к иллюминаторам, поспешно их закрыли, но легкое амбре все равно какое-то время сохранялось, даже после проветривания помещения.
Тем временем, в телевизионном эфире началось и закончилось новогоднее обращение руководителя государства, начинающего масштабные реформы в Советском Союзе, и под бой курантов, мы пили горячий, крепкий чай! Хотя надо сказать, что не все члены экипажа были согласны с линией коммунистической партии в отношении алкоголя, и после праздничного ужина с чаепитием, незаметно рассосались по своим каютам. Там они, конечно, отпраздновали наступивший Новый год с более традиционными для русских людей напитками, ну разумеется, без всяких злоупотреблений. Новый 1986-й год наступил….
Пару дней спустя, наш пароход опять зашёл в порт Батуми, и встал под погрузку доломитовой муки, используемой в качестве какого-то строительного материала, назначением на итальянский порт Триест.
Через двое суток грузовых операций, неполные три тысячи тонн груза были приняты в наши четыре, наполовину загруженных трюма. На борт судна прибыла комиссия из представителей таможенных, пограничных и санитарных властней, и отработав у нас пару часов, дали разрешение на выход в рейс, так сказать-«закрыли границу». Как только комиссия покинула судно, и на борт поднялся лоцман, мы убрали и закрепили трап по-походному, наши швартовные команды на баке и юте отдали швартовы, и наш «Португал» аккуратно отошел от причала, и вскоре вышел на рейд. Там мы высадили лоцмана по подошедший катер, добавили ход до полного и легли курсом на запад, постепенно растворившись в сине-серо-зеленых, бескрайних просторах Чёрного моря, и начав первый в моей жизни, настоящий, морской рейс!
Переход нам предстоял довольно длительный, никак не меньше недели, при условии хорошей погоды, что вообще-то для зимы в этих краях является редкостью. На второй день перехода с самого утра, из низких серых облаков, плывущих по едва различимому между ними небу, пошёл дождь, ветер с северных румбов усилился и начал разводить довольно крутую волну. Судно еда заметно чуть качнулось, сборка на борт, потом ещё и ещё раз, чуть погодя по морю пошла еще и небольшая зыбь, и качка продолжилась уже с чуть большей амплитудой.
Я много раз слышал про то как пароходы качает, но честно признаться, не знал как буду переносить морскую болезнь, и очень переживал по этому поводу. Между тем, шторм усилился до вполне солидных 6-7 баллов, и наш небольшой пароход без остановки валился с борта на борт, неумолимо выматывая из нас всю душу. Мы в это время с Валерой работали на палубе юта, и старались выглядеть бодрыми, и не показать виду, что мы укачиваемся и нам не вполне хорошо. Наконец, не в силах больше терпеть болтанку, я нашёл какой-то благовидный предлог, и быстрым шагом удалился с юта, направившись с сторону главной палубы. Пройдя по ней с десяток метров, чтобы меня никто не видел, я наклонился за борт, и весь свой съеденный завтрак отдал на корм рыбам и прочим обитателям Чёрного моря, после чего мне стало гораздо легче. Вернувшись обратно на ют, я заметил, что Валера тоже стал намного веселее, чем пару минут назад, когда я его покинул, и думаю, что вполне возможно, он также как и я, «покормил Ихтиандра», пока я отсутствовал. Стараясь работать дальше, как ни в чем не бывало, мы изредка отлучались на несколько минут, чтобы улучшить своё самочувствие, и только вечером, в каюте выяснилось, как нам обоим было нехорошо в эту первую в жизни качку. Постепенно мы с другом конечно привыкли к этой особенности нашей работы, и через несколько хороших штормов, морская болезнь нас практически перестала беспокоить. Хотя надо сказать, что далеко не все моряки привыкают к качке, и например прославленный адмирал Нельсон всю жизнь укачивался, и на кораблях при нем всегда находился матрос с ведерком, но несмотря на это, английский флотоводец громил корабли противна и побеждал в морских баталиях.
Между тем, наше судно уверенно двигалось в порт назначения, и впереди лежал Стамбул, раскинувшись по обоим берегам Босфора, и нам предстоял транзит через этот довольно узкий, со множеством поворотов, и сильными течениями пролив. Мы подходили к огромному городу спокойным январским утром, и я уже второй час стоял на руле и управлял судном, выполняя команды вахтенного штурмана и капитана. Рулевым я был хорошим, все таки сказывался мой опыт, полученный во время длительной речной навигации, да и управлять относительно небольшим и легким «Сормовским» было куда как проще, чем тяжелым и неповоротливым составом из двух барж и толкача. На подходе к проливу к нам подошёл катер, с бело-красным флагом, и через несколько минут на мостик поднялся турецкий лоцман. Я первый раз видел турка, и он произвёл на меня довольно сильное впечатление! Низкого роста, коренастый и необъятный, он словно заводной, как колобок буквально катался по мостику, на своих коротких ножках. Шумный и голосистый, турок пару минут о чем-то разговаривал с капитаном и старпомом по-английски, пока я удерживал судно на последнем заданном мне курсе. Чиф сказал мне потихоньку, быть внимательнее, и что скоро лоцман начнёт давать свои команды рулевому, и мне их нужно будет выполнять. Я вполголоса поблагодарил старпома, и внутренне собрался, приготовившись услышать команду на английском языке, но турок решил иначе, и своим зычным голосом произнёс:
- Рул лева пят! - что очевидно, на русском языке, означало «руль лево пять».
Я, несколько смутился от такой неожиданной команды, и переложил руль влево, но не на пять градусов, а на десять, хотя через пару секунд я исправился, и отвёл руль обратно до пяти градусов. Никакой неприятной или тем более опасной ситуации своей ошибкой я не создал, просто судно чуть быстрее начало входить в поворот, но формально, команду я все же выполнил неправильно. Лоцман коротко переговорил с капитаном на английском, и меня сняли с рулевой вахты и отправили на палубу, в распоряжение боцмана, а вместо меня на руль заступил матрос Вася, который и прошёл весь Босфор за полтора часа. Вот такой, не вполне удачной, получилась моя первая в жизни работа с иностранным лоцманом.
Спустившись с мостика, я весь проход пролива просидел на баке, выполняя какую-то несложную работу, данную мне боцманом, и вовсю разглядывал живописные берега Стамбула. Насколько мне помнилось из школьных уроков, и прочитанных книг, город этот имел богатейшую историю, много раз был завоеван и неоднократно менял свои названия. Тщетно я пытался разглядеть те врата, на которых много веков назад, после взятия Царьграда мой тезка, князь Олег приколотил гвоздями свой щит. «Видимо ворота не дожили до наших дней, или просто их не видно с пролива» - решил я. Повсюду, вдоль бесконечных набережных, были заметны какие-то виллы, дворцы и просто небольшие жилые здания, а также множество мечетей и старинных минаретов возвышалось над городом, и вся эта красота утопала в нарядном, зеленом море деревьев. Огромный подвесной мост, поражающий своими размерами и соединяющий берега Босфора, был заполнен бесчисленным количеством движущихся по нему автомобилей. На выходе из пролива хорошо был виден полузатонувший, обгоревший корпус югославского танкера, который двадцать с лишним лет назад столкнулся с греческим нефтеналивным судном, заходившим в Босфор со стороны Мраморного моря. Оба танкера были охвачены пламенем и взорвались, в результате чего погибло два десятка моряков, в том числе и капитаны сгоревших судов. Справа от выхода из пролива до самого горизонта тянулись нескончаемые ряды жилых кварталов Стамбула, а на одном из высотных зданий гигантскими буквами было написано «PHILIPS». «Да, действительно, Стамбул-город контрастов»- подумал я, повторив в уме фразу, сказанную управдомом в знаменитой комедии «Бриллиантовая рука».
Пройдя Босфор, мы высадили шумного колобка-лоцмана на подошедший к нашему правому борту катер, и вышли в небольшое, длинное и узкое, Мраморное море, которое является внутренним турецким водоемом, и тянется до следующего пролива, Дарданеллы. Данное название это море получило из-за знаменитого мрамора, что добывали когда-то на местном острове Мармара. Боцман Саныч рассказал нам, что вода этого маленького моря, благодаря своему составу и микроорганизмам живущим в ней, когда пенится в темноте, то излучает очень красивый свет, чем-то похожий на мрамор. Дождавшись сумерек, мы с Валеркой вышли на корму, и понаблюдав с минуту на кильватерный след, убедились в правоте слов боцмана, потому что и в самом дела, вода, рассекаемая нашим форштевнем и взбаламученная нашими гребными винтами, пенилась и светилась какими-то необычайными бело-желто-голубыми и даже бирюзовыми цветами.
Пролив Дарданеллы (старинное название Геллеспонт) мы проходили ночью, я в это время спал, и потому так и не увидел эти воды, куда упала и утонула Гелла-дочь богини ветра, согласно истории описано в древне-греческом мифе. Если коротко, то данная легенда гласит следующее.
Дети богини ветра, юная Гелла с своим братом Фриксом, убегая и спасаясь от злобной мачехи, которая собиралась принести их в жертву, сели верхом на златорунного овна-барана, который цокая копытами, разогнался, развил почти что первую космическую скорость и, вместе со своим наездниками оторвался от земли. Взлетев выше облаков, и заняв рекомендованный эшелон высоты, они развернулись в нужном направлении, легли курсом градусов около семидесяти, и направились в сторону Кавказа, искать убежища у своих дальних родственников, живущих в Колхиде. Овен был двухместный, больших размеров, выносливый и быстроходный, неплохо ориентировался по Солнцу и звездам, и хорошо держал набранную высоту. Но когда они пролетали над лежащим внизу, безымянным проливом, сестре сделалось дурно, у неё закружилась голова, и свалившись с барана, бедняга утонула в бурной, морской пучине! Брату же повезло больше, и он вцепившись мертвой хваткой в густую шерсть барана, добрался до Колхиды, живой и невредимый. По прибытию на место назначения, транспортное средство Фрикса-златорунный овен, был принесён в жертву, видимо в знак признательность и благодарности за хороший полет! Куда грузинские родственники Геллы дели мясо барана неизвестно, об этом история умалчивает, но скорее всего пустили на шашлык, а вот его шкуру - знаменитое Золотое Руно, повесили потом на дереве в роще, на берегу Чёрного моря. Позднее на поиски этой ценной шкуры и отправились в путь искатели приключений, отважные аргонавты, а пролив же, где бедная Гелла захлебнулась в бушующих волнах, назвали Геллеспонт.
Впрочем, существует и более гуманная версия этого мифа, согласно которой, летящий по небу баран, потеряв один из своих золотых рогов, просто сбросил Геллу в бушующее стихию, а Бог морей-Посейдон спас её, и воспользовавшись минутной слабостью потерпевшей девушки, соблазнил её! В итоге Гелла родила морскому Богу сына, и это конечно было гораздо лучше чем просто утонуть в безымянных водах, даже если потом этот пролив назвали бы её именем!
Пройдя Дарданеллы, наше судно вышло в Эгейское море, заполненное многими сотнями мелких островов, на которых согласно всё тем же греческим мифам, плодились боги и их дети, и жили всякие злые существа, в том числе свирепые одноглазые циклопы, и сирены, завлекающие моряков своим чарами, чтобы погубить их. Пробежав за полтора суток Эгейское море, и не услышав там никакого сладкоголосого пения сирен, мы, обогнув полуостров Пелопоннесс, вышли в Средиземное и оттуда дальше, в Ионическое море, которое имело необыкновенно насыщенный, темно-синий, почти фиолетовый цвет воды. Продвигаясь на север, мы прошли пролив Отранто, разделяющий Италию и Югославию, вошли в Адриатическое море и пройдя его до упора, прибыли в Триест. На рейде к нам прибыл лоцман, в порт нас приняли и завели с ходу, и, ошвартовавшись у назначенного нам причала, мы наконец, после недельного перехода, заглушили главные двигатели. Всё, рейс был завершён, и мы с Валеркой теперь по праву могли называть себя настоящими моряками!
После швартовки к нам на борт прибыл агент по обслуживанию судна, вместе с представителями портовых и государственных властей, которые уладили все формальности присущие заходу в порт иностранного судна, и дали разрешение на сообщение с берегом и выгрузку привезенного нами груза. Вскоре начались грузовые операции, и команда получила возможность выйти в город и прогуляться по улицам Триеста. Организацией увольнений на берег занимался помощник капитана по политической части, помполит (Помпей или Помпа, как его обычно называли моряки), который получал вполне приличную зарплату, никакую вахту не стоял, и должен был следить за поведением членов экипажа. Всех желающих пойти в город Помпей распределял на группы, по три человека в каждой, и во главе каждой тройки должен был стоять коммунист, ну или заслуживающий доверия, комсомолец. Для моего первого увольнения в город, меня включили в тройку, которая состояла из начальника радиостанции и Шамиля-Сашки. Перед выходом на берег помполит провёл для нас небольшой инструктаж, рассказав о моральном облике строителя коммунизма, напомнил о том, что капиталистический враг не дремлет, и обязал нас вернуться до заката Солнца. Мы, внимательно прослушав стандартные инструкции по посещению иностранных портов, расписались в журнале увольнений и спустились по трапу на причал.
Пройдя под бдительным взором охранников, у которых на кокардах чёрных фуражек были размещены какие-то факела, мы миновали проходную порта и очутились на дороге, ведущей в город, и в скором времени добрались и до городских кварталов. Никакого особенного впечатления Триест на меня не произвёл, разве что довольно большим количеством самых разнообразных автомобилей, многие из которых напоминали мне наши «Жигули», что было вполне объяснимо, учитывая родственную связь «Фиата» и «Лады». Мы не спеша двинулись по улицам, не переставая глазеть на витрины магазинов, заставленные самыми разнообразными товарами, на которых были такие ценники, что просто повергали нас в шок.
Да, в те времена, когда официальный курс рубля к доллару составлял около 60 копеек(а неофициальный, и более реальный, порядка пяти рублей), матрос или моторист на нашем судне получали 96 копеек валюты в сутки, то есть примерно полтора доллара суточных за границей. Разумеется, у нас была ещё вполне приличная зарплата в рублях, которые называли «деревянными», наверное по той причине, что их невозможно было обменять на какие-то другие деньги, и за границей они просто были никому не нужны. А вот валютные рубли и копейки суммировались, и в зависимости от длительности рейса, и примерной даты возвращения на Родину, можно было получить на руки небольшую суму в валюте страны пребывания. Например, в том же Триесте нам выдали суточные за 20 дней, примерно по тридцать долларов, но в итальянских лирах, и конечно было понятно, что никаких толковых покупок на такие смешные деньги было не осуществить.
Вообще тогда, в восьмидесятые годы, советских моряков выручали небольшие магазины, специализирующиеся на торговле более дешевым, но менее качественным товаром. Но эти «Маклаки», как их называли на нашем флоте, были далеко не каждом порту, но иногда их удавалось посетить, и тогда у моряка в каюте появлялась неплохая «отоварка», в виде джинсов, дублёнки, двухкассетного магнитофона, тюли для занавесок и т. д. и т. п. Кто-то вёз все это себе и своим родным домой, а некоторые, конечно на продажу. Во времена тотального дефицита в Советском Союзе, практически всё привезённое из-за границы моментально продавалось, и многие бывалые моряки имели на этом неплохой заработок.
Вдоволь нагулявшись по улицам Триеста, мы нашли «маклацкий» магазинчик и я там по дешевке купил себе модные джинсы-бананы, с накладными карманами и кучей замков-молний, расположенных везде где можно было их пришить, и был очень рад этой своей первой заграничной покупке. Потом мы зашли в большой спортивный магазин, и я почти на всю оставшуюся валюту приобрел себе простенькие кроссовки фирмы «Lotto», и на этом наш итальянский шоппинг был окончен. Уставшие и голодные мы вернулись на пароход, расписались ещё раз в журнале увольнений у Помпея, пообедали и разошлись по каютам отдыхать. Любопытные товарищи по команде (как тогда почему-то было принято во всех экипажах) пришли посмотреть на мою отоварку, в виде скромных кроссовок, которые у меня тут же выпросил, и перекупил за такие же деньги моторист, собиравшийся после этого рейса домой. Я нисколько не огорчился, потому выручил уезжавшего в отпуск товарища, да и честно говоря, эта пара спортивной обуви мне не особо и понравилась, и купил я её только потому что на другие, более приличные, у меня просто не хватало денег.
Отстояв пару дней в Триесте, мы вышли в море, и на следующий день пришли на погрузку бокситами (красный порошок для производства алюминия) к небольшому грузовому терминалу с радующим слух названием, Масленица, что находился недалеко от порта Задар в Югославии. Там, посреди невысоких, сглаженных гор находился один единственный причал, на котором был установлен транспортёр с конвейерной лентой, для погрузки сыпучего груза. Удивило то, что все скалы в округе были исписаны названиями русских пароходов, среди которых были и знакомые мне имена судов нашего Пароходства, «XVII Съезд ВЛКСМ», «65 лет Советской Власти» и многие другие. Небольшой причал и его окрестности были обильно покрыты толстым слоем темно-красной бокситной пыли, которую сильные ветра, периодически задувающие с гор, разносили по всей округе. Подходный фарватер к нашему грузовому терминалу лежал между многочисленных живописных скалистых островов, местами покрытых зеленью, и в одном месте судам нужно было проходить под небольшим, красивым и ажурным мостом. Несколько забегая вперёд, можно сказать что через 6 лет после описываемых событий, этот мост будет взорван во время кровопролитной Гражданской войны, которая в девяностые годы охватила почти всю Югославию, и в конечном итоге разрушила эту Балканскую страну.
Приняв на борт в живописной Масленице полный груз бокситов назначением на Керчь, мы пройдя обратно между скалистыми островами, вышли в Адриатику, и через неделю перехода, в первых числах февраля мы прибыли в Азовское море. Погода здесь стояла по настоящему зимняя, на берегу лежал снег, и на поверхности воды в порту плавало достаточно много колотого льда. Во время швартовки к причалу я, подавая на берег бросательный конец, угодил грузиком от выброски точно в голову стоящего на причале пограничника. Солдат был в зимней шапке и шинели, и разумеется, никакой травмы я ему не нанёс, но меня удивило то, что боец даже не сделал попытки уклониться от летящего в него линя, с грузом на конце. Видимо тот пограничник настолько замёрз в солдатской шинели на пронизывающем, холодном ветру, что шевелиться ему не очень хотелось! Несколько забегая вперёд, можно сказать, что в следующую зиму я и сам, в полной мере испытал на себе все теплозащитные свойства солдатского обмундирования на хорошем ветру, и крепком сорокаградусном морозе! Но это уже совсем другая история….
Город Керчь мне совсем не понравился, какой-то он был весь серый и безликий, что ли, но вполне возможно, что зима просто помешала оценить по достоинству эти улицы, дома и скверы, и скорее всего летом все это смотрелось бы совсем по другому.
Выгрузив бокситы в Керчи, мы вернулись в Чёрное море, и снова пришли в вечнозеленый Батуми и приняли полный груз перлита (мелкие белые камушки), назначением на итальянский порт Мольфетта. Переход до этого небольшого городка, расположенного в Адриатическом море, чуть выше каблука на сапоге Апеннинского полуострова Италии занял около недели. Как такового, грузового порта в Мольфетте не оказалось и мы неделю простояли, ошвартованные к длинному пирсу, практически в самом городе. Тихий, небольшой и уютный городок мне очень понравился, и после вахты мы с удовольствием прогуливались по его узким улочкам и небольшим, зелёным скверам. А ещё, что было в диковинку и конечно поразило меня, так это итальянское телевидение, с десятками самых разнообразных каналов, где показывали абсолютно все, от видеомузыки и до кровавых фильмов ужасов!
После выгрузки перлита мы пересекли неширокое Адриатическое море, и снова пришли в Масленицу, за красно-бурыми бокситами. Простояв несколько дней в ожидании погрузки на якоре, мы опять приняли полный груз порошка, из которого выплавляли алюминий, назначением на Бердянск, что в Азовском море. Привезли этот груз, выгрузили, и начались обычные рейсы между советскими, и средиземноморскими портами. Недели летели одна за одной, довольно сильные весенние шторма шторма чередовались спокойной погодой, мы втянулись в работу, и похожие друг на друга морские переходы стали для нас такими же обыденными, как и речные, по Волге-матушке. Конечно, портовые города сильно отличались друг от друга, так в Генуе мы посетили знаменитый «колбасный переулок» - это была бесконечно длинная улица, заполненная магазинчиками «маклаков», рай для моряков советского флота. В Жданове всегда ходили в хороший магазин «Альбатрос», аналог знаменитой «Березки», и там за чеки Советского ВТБ (или как ещё их называли-боны) можно было приобрести очень приличные и качественные вещи, по вполне адекватной цене.
Как-то в конце марта мы зашли в Феодосию, в которой я неоднократно отдыхал в свои детские годы, чтобы «открыть границу», и следовать потом в Азовское море. Карантинный врач, оформлявшая наш приход в СССР, подписала все нужные для сообщения с берегом бумаги, но сказала что мне, Шамилю и Валерке необходимо продлить наши медкомиссии, и мы с друзьями, не теряя времени, собрались и пошли в городскую поликлинику.
Для продления медицинского освидетельствования на несколько месяцев достаточно было всего лишь пройти осмотр у терапевта, и сдать анализы мочи и крови. С терапевтическим осмотром и анализом мочи у меня проблем не возникло, а вот кровь должны были брать из вены! Я не помнил, что когда-либо сдавал такой анализ, и признаться, почему-то жутко боялся этой неведомой процедуры. Валера с Шамилем уже наполнили свой кровью лабораторные пробирки, и о чем-то вполголоса разговаривали в коридоре поликлиники. Настал и мой черёд…. Я вошёл в процедурный кабинет с неким подобием улыбки на бледном лице, поздоровался и сел на мягкий стул около деревянного стола белого цвета. Медсестра в марлевой маске наложила жгут на мою правую руку выше локтя, и велела мне несколько раз сжать и разжать кулак. Как только я поработал своей кистью, она, протерев обильно смоченной в спирте ваткой изгиб моей руки, воткнула мне в вену иглу, и густая темно-красная кровь начала заполнять блестящий стеклом и металлом шприц! Я же, не отводя взгляд, смотрел на все это широко открытыми от ужаса глазами! Когда нужное количество крови набралось в шприц, медсестра вытащила иглу из вены, положила в место прокола ватку, и сказала подержать согнутую в локте руку несколько минут. После чего она потеряла ко мне всякий интерес, отвернулась и занялась своими делами с пробирками, а я, собравшись с силами, молча встал со стула и на негнущихся, ватных ногах поковылял к входной двери. Едва выйдя из кабинета, я оперся спиной о покрашенную краской стену, и по этой же стене плавно съехал вниз, и уселся задницей на пол! В обморок я не брякнулся, но ноги держать мое тело просто отказывались! Валера с Шамилем, увидав такое дело, подхватили меня под мышки и потащили к выходу из поликлиники, на свежий воздух. На улице мои друзья усадили меня на скамейку, и стояли рядом, наблюдая чтобы я с неё не свалился, пока мне не стало лучше и я постепенно не пришёл в себя. Как потом выяснилось, оказывается что многие мужчины боятся вида своей собственной крови, и даже иногда падают в обморок от такого зрелища! С той самой поры, я всегда когда сдаю кровь из вены(а делаю я это каждый год, во время прохождения медицинской комиссии), то отворачиваюсь в сторону, и не смотрю чем там занимается медсестра.
Весной мы несколько раз заходили в порт Туапсе, где сам город расположился на склонах очень живописной, покрытой зеленью горы, там мы обычно стояла не больше суток, и за это время получали топливо, продукты, и обычно меняли пленки с кинофильмами. Обмен кинолент происходил следующим образом: к трапу судна подъезжал бортовой грузовик, в кузове которого лежали большие, металлические футляры с бобинами(катушками) киноплёнок. Как правило, один фильм умещался на 3-4 бобинах, для каждой пары был отдельный футляр-коробка с ручкой наверху. Привозили обычно не меньше 30-40 фильмов, и вахтенный у трапа, с кем-то еще из матросов-мотористов, таскали несколько десятков тяжелых коробок с новыми фильмами на пароход, а потом столько же старых, тащили в грузовик. Дело это было довольно утомительное, зато потом в море, каждый вечер можно было посмотреть какую-то кинокартину. Киносеанс происходил в кают-компании(салоне), и подготовка к нему занимала небольшое время. Кто-то на специальном устройстве перематывал киноплёнку с конца на начало, кто-то растягивал кабеля и подключал колонки, кто-то устанавливал кинопроектор «Украина». Я вот например, всегда вытягивал из чехла, и закреплял белоснежный экран на книжном шкафе. Репертуар фильмов был самый обычный, новинки мы получали редко, а вот «Дело было в Пеньково» или «Повесть о настоящем человеке» попадались почти в каждой партии киноплёнок.
Стоял у нас на баке, в шкиперской кладовой теннисный стол, и мы с удовольствием после работы играли в настольный теннис. Обычно победитель получал шоколадку или бутылку «Пепси-Колы», и благодаря этому, у меня в каюте почти всегда водились сладости. Но конечно лучшим игроком в теннис был наш старпом Александр Леонидыч, победить которого было вообще невозможно, и никто из команды не играл с ним на интерес.
Разумеется, у нас на борту имелась и небольшая библиотека, но в наличии книг обычно не бывало, так как все они гуляли по каютам, и найти почитать что-нибудь стоящее было не так то просто. Единственные книги, которые всегда были доступны-это полное собрание сочинений В.И. Ленина, стоящие рядами в большом книжном шкафу в салоне. Но желающих почитать труды вождя мирового пролетариата как правило не было, и наверное даже Помпей никогда к ним не прикасался.
У чифа в кладовой лежал даже комплект спортивной формы и обуви на всю команду, но у нас не было шанса сразиться с каким-то другим экипажем в волейбол или футбол. По возможности, мы конечно играли в мяч в пустом третьем трюме, где на кормовой и носовой переборках были нарисованы небольшие футбольные ворота, и размечена белой краской волейбольная площадка, а за специально приваренные к переборкам трюма гайки, от борта до борта натягивалась сетка. Наш многочисленный экипаж был довольно молодой и желающие после работы поиграть в волейбол или футбол всегда находились.
В общем, время летело быстро и незаметно, промелькнул ненастный март (и начался второй год моей работы), а вслед за ним подошёл к концу и апрель. Погода постепенно начала налаживаться, и весенние жестокие шторма почти что прекратились и остались где-то в недалеком прошлом. Ионическое море, как одно из самых бурных в бассейне Средиземноморья, больше уже не грозило нам своими огромными, пронзительно синими валами волн с хлопьями белой пены на гребнях, заставляя сжиматься сердце только от одного своего вида. Переходы стали более тихие и спокойные, и по вечерам уставшее, красно-малиновое Солнце на сине-голубом небосводе, сначала ненадолго зависало над линией горизонта, а потом довольно быстро пряталось за ней от любопытных глаз, продолжая оттуда раскрашивать редкие высокие облака в причудливые розовые оттенки.
В конце апреля мы стояли на выгрузке в греческом порту Салоники, когда в у нас в стране произошла ужасная авария на Чернобыльской АЭС. Об этой катастрофе мы узнали из греческих газет, написанных непонятным для нас языком, и из телевизионных новостей, дикторов которых мы тоже понять не могли. Пароходство хранило молчание по этому вопросу, и даже всезнающий радист, повелитель загадочных точек и тире, толком ничего не мог рассказать, о том что же там произошло на самом деле. Всем нам было очень тревожно находиться в неведении, и волноваться за тех наших родных и близких кто остался далеко от нас, дома в Советском Союзе.
Там же, в Салониках у меня сначала разболелся один из нижних зубов, и вследствие этого потом воспалилась десна, и наконец там же на щеке надулся огромный флюс. Физиономию моя порядком искривило, рот толком не открывался, и далеко не всю еду я был способен употребить в пищу. Меня освободили от вахт и работ, я ничего не делал, а просто лежа в каюте, болел, пил таблетки антибиотиков, и полоскал полость рта тёплой водой с содой. Флюс мой меньше не становился, но и не увеличивался в размерах, наверное врач бы сказал, что состояние мое стабильно. Мои товарищи периодически забегали в каюту, чтобы проведать меня и поделиться новостями, а повар старалась приготовить то, что я смогу съесть. Ближайший для меня зубной врач находился в городе на Азовском море, так как из Греции мы шли в порт Бердянск, и я считал дни до окончания перехода, а на душе было как-то хмуро и пасмурно.
Наконец в начале мая, пробежав Дарданеллы, Босфор и Керченский проливы, мы прибыли в Бердянск, и встали к причалу, под погрузку металлолома, назначением на один из портов Испании. Когда санитарный врач из состава комиссии, что работала на борту оформляя наш приход, увидела мою перекошенную морду лица, то ее лицо тоже изменилось.
- Немедленно к врачу! Как только откроем границу, сразу в поликлинику! - с тревогой в голосе, велела мне женщина в белом халате. Я кивнул головой, пробурчал плохо открывающимся ртом что понял ее, и отправился в каюту, собираться в поликлинику.
Как только все приходные формальности были улажены, уже ближе к вечеру, я самым первым из всего экипажа сошёл на берег, и поплёлся с сторону портовой проходной. Там я своей физиономией немного напугал бабушку вахтёра, которая мне и объяснила как пройти в поликлинику, что находилась совсем неподалеку. Через десять минут я добрался до двухэтажного белого здания районной поликлиники, и в окошке регистратуры выяснил у дежурной медсестры, что рабочий день у стоматолога окончен, но врач пока ещё здесь, в своём кабинете. Я поблагодарил медсестру и, поднявшись на втрой этаж, нашел нужную мне дверь, приоткрыл ее, и засунув свою разнесенную флюсом, большую как шаманский бубен физиономию, в кабинет, спросил разрешения войти. Доктор, седой мужчина в очках, снимал с себя белый халат, очевидно собираясь домой, однако увидав мое перекошенное лицо, он начал надевать халат обратно, и коротко спросил у меня:
- Плавсостав?
- Да. - пробурчал я.
- Сразу видно, вы всегда до последнего тянете! - сказал врач, и усадил меня в кресло.
Сделав мне обезболивающий укол новокаина, и подождав пока пока анестезия начнёт действовать, врач взял стерильный скальпель, и глубоко, до хруста вонзил его в мою опухшую десну! Боли почти не было, но я едва не подавился неприятной бякой, жидкостью хлынувшей из разреза. Промыв мне рот, доктор отпустил меня восвояси, велев приходить завтра после обеда, чтобы продолжить мое лечение. На пароход я вернулся, заметно изменившимся, опухоль в десне ещё оставалась довольно значительной, но состояние мое несомненно улучшилось. На следующий день этот же врач, поколдовав над моим зубом, закончил лечение, выписал нужные таблетки, и велел продолжать полоскание рта. В знак благодарности, я вручил доктору пару пачек жевательной резинки, купленной в Италии, и мой стоматолог остался очень доволен!
Между тем, мы закончили погрузку металлолома на испанский порт Барселону, и пришли на очередную бункеровку (заправку) топливом в Туапсе. Бункеровались мы там всегда стоя у причала, и моряки перед дальним рейсом обычно могли выйти в город за покупками, ну или просто по каким-то своим делам. Как правило, сначала мы ходили на почту чтобы отправить письма, или получить их из дома, в окошке «до востребования», потом покупали в магазинах что-то себе в рейс, и самое главное-сигареты. После чего обычно почти все оставшиеся наличные деньги клали на аккредитив в Сберкассе, так как вывозить из страны разрешалось не более 30 рублей.
В эту стоянку как всегда, бункеровщик-небольшое наливное суденышко, ошвартовался к нашему борту, чтобы перекачать нам в топливные танки порядка ста пятидесяти тонн солярки, и несколько тонн смазочного масла. Рейс на Барселону предстоял довольно длинный, и мы старались уйти в море, имея полный бункер топлива, масла и пресной воды. Как только чёрный резиновый шланг, диаметром не меньше 15 сантиметров был подсоединён к приемной трубе нашего судна, механик с заправщика включил насос, и мощный поток дизельного топлива устремился в наши топливные танки. С маслом все было несколько сложнее, так как на судне-бункеровщике масляный насос вышел из строя, либо его вообще не было, и нам пришлось несколько тонн масла перекачивать ручным насосом! Процедура эта оказалась довольно длительная и энергозатратная, потому что необходимо было сделать не меньше двух тысяч движений-качков рычагом насоса! Мы вдвоём с Шамилем, взялись за дело, и меняясь через каждые 100 движений насоса, перекачали весь необходимый объём масла в нашу масляную цистерну. Вот это была и разминка, и зарядка, и силовые упражнения! В это же время на корме судна, с помощью другого шланга, производился приём пресной воды в танки хранения питьевой воды. Наш пароход замер у причала, пополняя все свои запасы и готовясь к дальнему рейсу, словно голодный рабочий, в обед наедающийся в заводской столовой, перед тем как продолжить свой тяжелый, трудовой день. К вечеру мы закончили все бункеровочные операции, имея на борту максимальный запас топлива, масла и воды, а также получили полные морозильные камеры продуктов, поменяли киноплёнки, и все кто хотел сбегали по своим делам в город. Тёплым майским вечером судно стояло у причала, полностью готовое к дальнему морскому переходу в солнечную Испанию. Темно-красное Солнце, исправно отработав целый световой день, мягко утопало в небольших облаках на горизонте, на постепенно тускнеющем небосклоне уже появились первые, самые яркие и любопытные звёзды, и всё это предвещало нам хорошую погоду в начале нашего длинного перехода. На закате на борт судна прибыла комиссия, и сделав своё обычное дело, «закрыла нам границу» и дала добро на выход в рейс. Поздним вечером, при ярком свете Луны и звёзд, наш тяжелогруженный пароход мягко отошёл от причала, вышел на рейд, и высадив там лоцмана, лег курсом на запад и растворился в ночном море, направляясь в сторону Босфора.
В начале второй декады мая, с рассветом, мы подошли на внешний рейд Стамбула, и встали там на якорь. Дальше путь нам был закрыт, потому что турецкие власти опасались, что металлолом, который мы везём из Украины является радиоактивным вследствие недавней аварии на Чернобыльской АЭС, и намеревались проинспектировать наш груз. На следующий день к нам на борт приехала целая группа инспекторов, одетых в защитные костюмы, и с дозиметрами в руках, пролезла по всем нашим трюмам в поисках следов радиоактивности. Отработав несколько часов и обследовав весь пароход, они разумеется ничего не нашли, радиоактивный фон в грузовых трюмах, да и в целом на борту был в пределах нормы. Только после этого нам разрешили проследовать турецкими проливами, и идти дальше, в порт назначения. Проход через Босфор и Дарданеллы уже давно стал для нас привычным делом, на руле обычно стоял или я или Валера, да и в целом, транзит через эти живописные места уже не вызывал у меня каких-то особенных эмоций.
Между тем наступила середина мая, погода над всей южной Европой стояла просто превосходная, и тихими, тёплыми закатами ярко-красный диск Солнца ненадолго прятался за линией горизонта, а потом спокойными, прохладными рассветами, отдохнувшее за ночь светило возвращалось обратно на небосвод, возвещая своими огненными лучами о начале нового светового дня! Судно, мерно стуча клапанами своих мощных, главных двигателей, шло по невероятно красивой, бескрайней и пронзительной синеве Средиземного моря, неуклонно продвигаясь на запад, и наматывая на винты по несколько десятков миль дистанции за ходовую каждую вахту….
Через четыре дня после Дарданелл, на подходе к Мессинскому проливу, который разделяет Италию и Сицилию, около двух часов ночи весь экипаж был разбужен по судовой трансляции, динамики которой находились в каждой каюте:
- Команде срочно выйти на швартовку! - скомандовал громкий голос капитана.
Мы с Валеркой выскочили из своих кроватей и, путаясь в одежде, быстро собрались и побежали по местам швартовки, и как оказалось, мы уже принимаем лоцмана и заходим в какой-то порт. Через полчаса наш ошвартованный пароход стоял у незнакомого причала, где нас уже ожидали несколько автомобилей, и среди них-карета скорой помощи, из чего стало понятно, что у нас на борту кто-то тяжело болен! Как только установили трап на причал, к нам на борт сразу поднялся врач и вслед за ним два санитара с носилками, их тут же встретил второй штурман и прошёл вместе с ними в надстройку. К тому времени Шамиль, с которым мы швартовались на корме, уже узнал, что экстренная медицинская помощь понадобилась стармеху, или как его чаще всего называли, Деду. Надо сказать, что Дед наш уже давно был на пенсии, но, как это часто бывает, все еще продолжал ходить в моря, конечно здоровьем он похвастаться не мог, и сердце у него уже и до этого случая нет-нет, да и прихватывало. Действительно, минут через десять-пятнадцать санитары с врачом вынесли на носилках нашего старшего механика, осторожно спустились по трапу на причал, погрузили больного в машину неотложки, и заняв в ней свои места, отъехали от нашего борта и понеслись в госпиталь. Мы никуда не расходились, и перекурив на корме, как только были улажены все необходимые формальности с властями, подняли парадный трап обратно на борт, отдали швартовы и пароход, плавно отвалив от бетона причальной стенки, ушел на рейд и встал там на якорь.
Как выяснилось, этой ночью у стармеха случился сердечный приступ, и капитан, боясь потерять человека, запросил экстренную медицинскую помощь по каналам УКВ радиосвязи. Сразу откликнулась диспетчерская служба из порта Мессина, они отправили нам лоцмана, велели заходить к ним, становиться к причалу, и обещали немедленную помощь. В итоге, скорая увезла Деда, а мы остались стоять на якоре между Сицилией и Италией, с нетерпением ожидая хоть каких-то вестей из итальянской больницы.
Наутро нам сообщили по радио, что состояние старшего механика несколько улучшилось, но он находится под постоянным наблюдение врачей, и это для нас была очень хорошая новость. Мы простояли на якоре пару дней, постоянно справляясь о самочувствии нашего больного, и в итоге, когда итальянские врачи сказали, что лечение предстоит довольно длительное, капитан принял решение продолжать рейс. Утром, на третий день день стоянки, пароход выбрал якорь и направился в лежащий неподалеку от того места где мы стояли на якоре, довольно узкий Мессинский пролив. Транзит занял около часа, и мы, пройдя между Апеннинским полуостровом и островом Сицилия, на котором согласно древним мифам и легендам жила Медуза Горгона, превращающая одним своим взглядом живого человека в камень, вышли в открытое море. Не доходя до острова Стромболи с вулканической вершиной в виде огромного, темного-коричневого конуса, мы повернули налево и легли курсом на южную оконечность Сардинии, рассекая своим черным стальным форштевнем, безумно красивые, темно-синего насыщенного цвета, воды глубокого и широкого Тирренского моря. А на следующий день начальник радиостанции получил радиограмму, что несмотря на полученное лечение, наш старший механик скончался в итальянском госпитале, и отдал Богу душу на чужбине….На пароходе эту новость восприняли конечно с глубокой печалью, всем было жалко ушедшего в свое последнее, вечное плавание Деда, хороший и добрый это был человек…царствия ему небесного….
Наконец, после всех остановок и задержек в пути, пароход наш прибыл на рейд Барселоны, которая является столицей испанской провинции Каталония. На подходе к порту мы приняли с подошедшего катера лоцмана, и вскоре ошвартовались к новому, широкому и пока еще пустому причалу. Вместе с портовыми властями на борт судна прибыли инспектора с дозиметрами, и в очередной раз пролезли по трюмам в поисках зловещей радиации, но разумеется ничего они не нашли, и наш пароход был чист, как горный воздух в Гималаях. Когда все формальности без проблем были улажены, агент по обслуживанию судна нам сообщил, что с завтрашнего дня начинается двухнедельная забастовка рабочих порта, и для того чтобы приступить к выгрузке, нам придётся дождаться ее окончания. Команда восприняла такую весть с большим воодушевлением, никто из нас никуда не торопился, и стоянка в Барселоне обещала быть длительной и интересной.
На следующий день Помпей как обычно распределил нас по тройкам, прочитал дежурную лекцию о поведении советских моряков за границей, и оглядев всех присутствующих суровым взглядом, улыбнулся и от себя добавил:
- По злачным местам не ходить! - мы все закивали головами в знак согласия, хотя многие из нас даже понятия не имели, что из себя представляют эти самые места.
Я попал в тройку с Шамилем и третьим механиком Геной, и мы в числе первых из экипажа отправились в увольнение в город. Выйдя из проходной порта, мы вскоре оказались на большой и широкой улице, которую бывавший здесь ранее третий механик, назвал Цветочной. Я сразу вспомнил, что согласно знаменитой киноэпопеи, на одноименной улице, в столице Швейцарии в Берне, находился дом, из окна которого, приняв ампулу с ядом чтобы не попасть в гестаповские застенки, вывалился профессор Плейшнер. Об этом наверняка знали многие советские люди, которые любили замечательный фильм «17 мгновений весны». Позже я выяснил, что называется эта барселонская улица мелодичным именем Рамбла, а цветы здесь во все времена продавали в большом количестве, отсюда наверное появилось и второе её, неофициальное название.
Мы с большим удовольствием прогулялись по Рамбле и ее окрестностям, застроенными прекрасными, нарядными многоэтажными домами старинной архитектуры, здесь было на что посмотреть. Нам очень понравилась высокая колонна с памятником знаменитому мореплавателю Колумбу, установленная на одой из городских площадей. Неподалёку, на набережной стоял пришвартованный парусник, который оказался точной копией той самой, знаменитой каравеллы «Санта Мария», на которой Колумб и открыл Америку. Именно здесь, в столице Каталонии он был принят испанской королевой, когда возвратился из своего дальнего и полного опасностей плавания. Хотя, ради справедливости надо заметить, что сама «Санта Мария» в том легендарном плавании затонула в Карибском море где-то в районе Гаити, а Колумб со своими людьми, вернулся в Испанию на двух уцелевших в этой экспедиции, более маленьких судах. Мы с интересом осмотрели старинный парусник, длинной немногим более 20 метров, и сошлись во мнении, что эта, словно игрушечная, каравелла легко уместилась бы на крышках одного из трюмов нашего «Сормовского»! Просто непостижимо, как люди были способны на этом убогом и примитивном плавательном средстве пересечь Атлантический океан, а на двух, меньшего размера судах, еще и вернуться обратно в Европу! Можно только удивляться и, как писал знаменитый писатель, петь песню «безумству храбрых», которые два с половиной месяца шли на утлых суденышках из Европы в абсолютно никому неведомые океанские дали, пока не уткнулись в Багамские острова! Воистину, раньше были деревянные корабли, с закаленными как сталь, моряками! Ну а в наши времена, конечно, все стало наоборот, и на железных пароходах работают далеко не такие твердые моряки, какие были в недалеком прошлом…
Хорошо прогулявшись по улицам, площадям и набережным Барселоны, мы направились в сторону порта, так как уже смеркалось, а увольнения разрешались только в светлое время суток, и потому нам нужно было торопиться. И тут на одной из узких улочек, рядом с портом, мы с третьим и Шамилем как-то внезапно замедлили свой ход, а потом вообще остановились и легли в дрейф, и тут я понял, что попали мы в самое что ни на есть, злачное место! По обеим сторонам этой улицы, вдоль неказистых домов стояли представительницы древнейшей на планете профессии. Десятки падших женщин, всех возрастов и цветов кожи, делали самые недвусмысленные намеки и зазывали нас отведать своих прелестей! Нам, как морально устойчивым 0 советским морякам загранплавания и молодым строителям коммунизма, отведать прелестей было категорически невозможно, но наверняка ведь такое желание в глубине души таилось у каждого из нас! Некоторые, самые назойливые жрицы любви начали хватать нас за руки, и положение вмиг стало критическим! Мы, стараясь не поддаваться на эротические чары, как могли, вырывались из цепких рук, пахнущих духами, вызывающе одетых и даже наполовину раздетых женщин, что-то бормоча про «облико морале»! В итоге нам пришлось прибавить ход, чтобы поскорее миновать это злосчастное гнездо порока! На выходе с этой развратной улицы мы повстречали ещё одну тройку моряков из нашей команды, которые также как и мы подверглись атаке жриц любви. Мы сразу договорились молчать об этом на пароходе, чтобы не иметь неприятных бесед с Помпеем, на тему тяжелого положения женщин в капиталистических странах, и о моральном облике советского человека.
На следующий день мы, со старпомом и Шамилем опять пошли в город, и в этот раз нашей целью было посещение музея восковых фигур, в котором некоторые наши моряки уже успели побывать, и их отзывы об экспозиции были самые восхитительные. Этот музей размещался в большом, старинном здании, и располагался недалеко от уже знакомой нам улицы Рамбла, и довольно скоро мы приобрели входные билеты, цены на которые, учитывая наши мизерные суточные, была далеко не из дешевых. Внутренние музейные помещения поражали размерами своих выставочных площадей, где несколько сотен самых разных фигур-двойников располагались в многочисленных залах на трёх этажах здания. Пожалуй большая часть экспонатов нам была неизвестна, зато зал с политическими деятелями произвёл сильное впечатление, но вот Ленина и Гитлера там поставили неподалеку друг от друга, и на наш взгляд, лидеру фашистов там вообще было не место. А на самом нижнем этаже были экспонаты, изображающие персонажи из разнообразных комнат пыток, и многие фигуры имели на своих лицах гримасы боли и страданий. В общем, посещение музея де Сейра оставило двоякое впечатление, и на мой взгляд, достаточно было одного раза посмотреть, чтобы иметь представление о том, что это такое. Но на следующий день Валера и электромеханик Палыч снова затащили меня туда же! Второй раз смотреть одно и тоже мне было уже почти не интересно, но я честно бродил по музею со своими товарищами, и восхищался Чубаккой, роботами R2-D2 и C-3PO из «Звездных войн», папой Римским, и другими знаменитыми персонажами. После музея мы пошли гулять по городу, стараясь не попадать в злачные места, но посетить их, просто так ради интереса, наверное все же хотелось!
Тем временем, забастовка рабочих в порту продолжалась уже около недели, и видимо каталонские пролетарии никак не могли договориться со своими работодателями о каких-то уступках в пользу рабочего класса. Мы всей командой разумеется, были солидарны с испанскими рабочими в их тяжелой борьбе с акулами капитализма, и такая стоянка в порту нам несомненно очень нравилась. По вечерам мы, встав по кругу подальше от парохода, играли на причале в волейбол, иногда гоняли футбольный мяч, стараясь не упустить его в воду, бывало что играли в бадминтон, ну или просто прогуливались вдоль нашего борта. Все эти дни стояла просто великолепная погода, подходил к своему завершению последний весенний месяц, и наступало тёплое и солнечное лето.
Наконец в последний майский день произошло долгожданное событие, которое бывает только раз в четыре года, и начался Чемпионат Мира по футболу в Мексике. Мы с удовольствием смотрели трансляции матчей по испанскому телевидению, поражаясь местным комментаторам, которые комментировали футбол с такой экспрессией и эмоциями, что наш знаменитый Николай Озеров, на их фоне выглядел бы просто читающим сказку. Но хотя и он, судя по байкам, гуляющим в народе, иногда в выражениях не стеснялся! Первого июня в Барселоне случилось подобие траура, потому что испанская сборная проиграла бразильцам в первом же своём матче на турнире! Местные жители были безутешны, жестоко критиковали свою команду, и осыпали проклятиями австралийского судью, обслуживавшего тот матч. Надо сказать, что сборная Испании потом шла без поражений, и уступила только в четвертьфинале команде Бельгии, которая до этого выбила из турнира нашу футбольную дружину из Советского Союза.
Наконец в начале июня, забастовка в порту закончилась, и работяги-докеры подогнав два мобильных подъемных крана, за пару суток ударного капиталистического труда освободили наш пароход от трёх тысяч тонн металлолома. Наша восхитительная стоянка подошла к концу, мы простились с гостеприимной Барселоной, в которой провели половину месяца, и вышли в спокойное и величавое, Средиземное море.
Следующее рейсовое задание было просто уникальным, для нашего типа судов, и сначала нам предстояла погрузка в Таррагоне, которая расположена поблизости от Барселоны, всего в нескольких часах полного хода. В этом порту нас ожидал груз на Иран, и такой вояж означал рейс на Волгу, смену и долгожданный отпуск. А вот второй порт погрузки-Сетубал находился в Португалии, немного южнее исторической родины парохода, судоверфи Виана-ду-Каштелу, и чтобы туда добраться, нужно было выходить в Атлантический океан, что для наших судов в те времена было довольно редким.
В Таррагону мы пришли достаточно быстро, и встали в порт под погрузку целлюлозы, которая предполагала двухдневную стоянку у причала. Желающие выйти в город, как всегда всегда были разбиты на тройки, и после окончания вахт и работ имели возможность сойти на берег. В этот раз мы с Валерой опять были в одной тройке с электромехаником Палычем, который был очень опытным моряком, и несмотря на свои сорок лет, являлся хорошим товарищем и для всей судовой молодежи. Выйдя в город и побродив немного по улицам, мы надумали сходить на берег моря и там искупаться, так как денёк то был довольно жаркий. Немного поплутав, мы вышли на широкий и длинный, песчаный городской пляж, на котором было достаточное количество отдыхающих, но мы все же нашли вполне приличное место, недалеко от воды. По дороге к прохладной, морской глади мы немного сомневались, купаться нам или нет, в виду отсутствия у нас плавок, но как мы убедились на самом пляже, местные жители запросто купались одетыми только в нижнее бельё, нисколько при этом не смущаясь. Глядя на это, мы последовали всеобщему примеру, и с большим удовольствием искупались в чистом и ласковом, светло-синем море. Освежившись, мы разлеглись на тёплом, желтом песке, и только сейчас с удивлением заметили что далеко не все женщины на пляже полностью одеты в купальники, и у некоторых из них верхняя часть купального костюма вовсе отсутствовала! Вероятно, здесь в Испании это было в порядке вещей, но мы, русские люди, такое видели впервые в своей жизни! Палыч, как коммунист и старший нашей группы, велел нам отвернуться, и не глядеть на ближайших девушек, хотя и сам он не мог отвести от них любопытного и восхищенного взгляда! Мы с Валеркой не стали возражать, и с удовольствием отвернулись, так как в другой стороне оказалось ещё больше полуобнажённых синьорит, и тоже было на что взглянуть! Палыч вздохнул и понял, что никак не возможно запретить видеть то, что здесь повсюду и на что ему и самому очень хотелось посмотреть! Договорившись о том, чтобы не распространяться на пароходе об увиденном на пляже, мы продолжили лежать и загорать на песке, потом немного погодя, мы ещё раз искупались, ополоснулись под душем пресной водой, и довольные хорошо проведенным временем, вернулись на судно.
Через день мы закончили погрузку целлюлозы, упакованной в связки, покинули Таррагону с её превосходным песчаным пляжем, и вышли в море, направляясь в следующий порт назначения, португальский Сетубал. Переход нам предстоял не очень длинный, три-четыре дня при условии хорошей погоды, которая впрочем, последнее время всех нас радовала. Заканчивалась вторая неделя июня, Солнце, воцарившись на безоблачном небе, нещадно палило, посылая в нас свои огненные лучи, и мы на палубных работах, главной из которых была конечно покраска судна, изнывали от жары и зноя. На второй день перехода когда мы продвигались вдоль побережья Испании, по окончании рабочего дня мы неожиданно почувствовали что судно сбрасывает ход, потом поработав винтами на задний ход, пароход вообще остановился и застопорил двигатели, и по судовой трансляции раздался веселый голос старпома:
- Вниманию экипажа! Команде разрешается купаться!
Мы не поверили своим ушам, но тем не менее сразу побежали и надели плавки, потом установили на главной палубе штормтрап, обычно используемый для приема и сдачи лоцманов на рейдовые катера, и кинули в воду два спасательных круга, привязав из фалинями к фальшборту. И уже только закончив все эти приготовления, мы наконец посыпались за борт! Это было просто божественно, прыгнуть с раскалённой железной палубы парохода в прохладную и освежающую, сине-фиолетовую, чистейшую воду Средиземного моря! Разумеется, купались мы со всеми предосторожностями, на воде всегда были два спасательных круга, а на мостике вахтенный штурман постоянно следил за людьми, находящимися в воде. С того места где мы легли в дрейф никаких берегов было не видно, поблизости отсутствовали любые пароходы, или скопления людей (как на пляжах), да и глубина моря в этих местах была порядка двух километров, что говорило о том, что морская вода здесь максимально чистая и прозрачная! Ну и конечно пара километров водяной толщи под нашим килем слегка волновало и будоражила нас, придавая сил и энергии для плавания на ласковой морской глади! Это были воистину незабываемые эмоции, которые навсегда остались в моей памяти! На следующий день, мы ещё раз остановились на часок для купания команды, и вновь нашей радости не было предела!
На третий день пути, в прекрасную солнечную погоду, мы подошли к проливу Гибралтар, разделяющему собой Европу и Африку, и после которого начинались бескрайние просторы великого и могущественного, всегда дышащего какой-то нерастраченной силой, Атлантического океана. Лежащий по нашему левому борту Африканский берег был покрыт небольшой дымкой, за которой от нас пытались спрятаться высокие Атласские горы, протянувшиеся от Туниса до Марокко на пару тысяч километров. Европейское побережье находилось к нам гораздо ближе, и там отчетливо виднелась огромная скала английского города-крепости Гибралтар. Вообще-то, в древности этот пролив назывался Геркулесовы Столбы, и получил он такое название согласно мифу о десятом подвиге Геракла, в котором дело было так….
Геракл, храбрый и могучий сын Зевса, отправился из славной Эллады на самый край света, чтобы заполучить коров, живущих на одном из островов, расположенных далеко-далеко в океане. По всей видимости, в те давно ушедшие времена дела с мясным и молочным животноводством в древней Греции обстояли из рук вон плохо, раз уж сам сын Бога пустился в такой дальний и опасный путь. Дойдя до края света с безымянным узким проливом, Геракл не долго думая, поднатужился, да и раздвинул пролив пошире, а потом установил на двух его берегах высокие, каменные колонны-столбы. Хотя существует версия, что никакого пролива в этом месте вовсе и не было, и что сам Геракл его и прорубил в скалах, без устали работая топором, и отмахиваясь от назойливых насекомых. Ну как бы то ни было, именно с этих берегов он, усевшись в лодку, отправился на далекий остров, и похитил там целое стадо коров, хорошей местной породы, славящейся рекордными надоями молока. Но Гераклу нужно было ещё и вернуться вместе со скотиной обратно на материк, а так как лодка его была не слишком велика, то основная часть стада туда не уместилось, и потому добирались бедные животные до континента вплавь, без устали молотя воду копытами, и рассекая волны Атлантического океана. На крутом европейском берегу, уставшие и отощавшие коровенки выбрались на сушу, и Геракл, размахивая кнутом и ругая свое стадо самыми непристойными словами, погнал их в далёкую Грецию. По пути он много сражался с ужасными чудовищами, злыми и нехорошими людьми, и даже целыми армиями, и во всех жестоких схватках он вышел победителем! Геракл был хорошим, сильным и отважным воином, а вот пастух из него был никудышный, и часть коров у него просто разбежалась по полям, в поисках пропитания, или была украдена, возможно предками цыган. Тем не менее он пригнал остатки сильно продевшего стада в Элладу, где коровенки вскоре расплодились, что в итоге и позволило грекам наладить выпуск мясо-молочной продукции животноводства. С той поры после этого, десятого подвига Геракла, пролив между Европой и Африкой получил название Геркулесовы Столбы.
Пройдя довольно широкий пролив(спасибо Гераклу), наш пароход вышел в спокойную Атлантику, по сине-зеленой бескрайней глади которой, не переставая катились невысокие, пологие валы океанской зыби, и взял курс на юго-западную оконечность Европейского континента. На следующий день мы, дойдя до мыса Сагреш, повернули на его траверзе направо, легли курсом на север, и через полдня пути прибыли в порт Сетубал.
Здесь нас дожидалась небольшая партия груза, в виде какого-то оборудования в ящиках, назначением на Ильичёвск. Погрузка заняла всего несколько часов, за время которых Валера успел сходить с кем-то из наших моряков в увольнение, и купить нам почтовые открытки с прекрасными видами этого португальского городка. К вечеру все грузовые операции были закончены, погруженные ящики хорошо закреплены, и пополнив запасы пресной воды, наш пароход отправился в далёкий путь, обратно на Родину.
Через двое суток наш сухогруз вернулся в Гибралтар, и во время прохождения между Европой и Африкой, мы с Валерой решили бросить по монетке в воды пролива, чтобы в соответствие с известной приметой, когда-нибудь сюда вернуться. Брошенные нами денежки полетели за борт, и упокоились на морском дне между Геркулесовыми Столбами, где-то на глубине в несколько сот метров….Не знаю как подействовала монета моего друга, но мои 15 копеек сработали просто на отлично! С той далекой поры я много десятков раз проходил этот пролив в обоих направлениях, да и в портах Гибралтара и Альхесироса, со стороны Европы, и Сеуты, что на африканском берегу, бывал неоднократно!
Началась последняя декада июня, лето уже полностью вступило в свои законные права, и погода стояла просто великолепная! Каждый вечер бордово-малиновое Солнце, уходя на покой, и опускаясь по бледно-голубому небосводу все ниже и ниже, расцвечивало редкие облака во все возможные оттенки розовых и оранжевых цветов, и словно в зеркале, отражалось в неподвижной как стекло, водной глади Средиземного моря. Зависнув на мгновение над призрачной линией горизонта, и показав себя во всей своей огненной красе, Солнце наконец поспешно скрывалось с людских глаз, но все еще продолжало откуда-то из-за изгиба земной поверхности освещать высокие облака на медленно темнеющем небосклоне, между которыми не спеша, одна за одной появлялись самые яркие звезды первой величины. Постепенно пепельное небо, подобно гаснущим и едва тлеющим углям в прогоревшем костре, меняло свой цвет и становилось все темнее, и совсем скоро лишь тонкая полоска молодого месяца и целая россыпь бесконечно далеких звезд Млечного Пути освещали чёрную, словно застывшую смолу, поверхность мирно спящего Средиземного моря…
Переход на Ильичёвск продолжался, и надо сказать, что мы с моими друзьями Валерой и Шамилем, работая второй год практически без отдыха, порядком устали, и нам уже хотелось домой, в положенный отпуск. За неделю до прихода в Союз, мы втроём, все кто полгода назад садился на пароход в Батуми, сходили к капитану, и попросили его организовать нам смену где-нибудь в Союзе, по пути в Иран. Мастер, выслушав нашу просьбу, пообещал позаботиться об этом, и послать нужную радиограмму в отдел кадров Пароходства. По вечерам мы с Валеркой выходили покурить на корму, и любуясь величественным и торжественным закатом, и глядя на идеально ровный кильватерный след нашего судна, удерживаемого на курсе автопилотом, мечтали о том, чем займёмся в отпуске. Планы были самые простые, но первым делом-конечно значился какой-то отдых, ну а потом, у нас обоих на осеннем горизонте маячила служба в Советской Армии, и мы морально уже готовились отдать этот самый главный долг своей Родине.
Когда мы проходили вблизи берегов, и была возможность поймать телевизионный сигнал, то мы настраивали наш датский телевизор «Neptune» и смотрели трансляции матчей футбольного первенства планеты, которое подходило уже к своему завершению. Очень хорошо помню, как нас всех возмутил аргентинец Марадона, забивший гол своей рукой в ворота англичан в матче одной четвертой финала!
Наконец, пройдя по спокойной как зеркало воде, мы оставили за кормой все Средиземное море, миновали турецкие проливы, и прибыли в порт Ильичёвск в последних июньских днях 86-го года. После швартовки у причала, как обычно, прибыли власти, и выполнив свою обычную работу, «открыли нам границу», разрешив сообщение с берегом, и первым кто поднялся на борт был новый старший механик, прибывший вместо нашего Деда, который остался на Сицилии, и ушел оттуда в свое вечное плавание… Выгрузка португальских ящиков планировалась лишь на следующее утро, и вечером мы с интересом посмотрели телерепортаж с финального матча ЧМ по футболу, в котором аргентинская команда обладателя руки Бога (забившего этой рукой мяч англичанам) все таки завоевала Кубок Мира!
На следующий день ближе к вечеру, наш пароход, выгрузив ящики с оборудованием, вышел в каботажный переход на Ростов, чтобы уже оттуда, продолжая наш рейс на Иран, направиться на Волгу, которая как известно всем со школьных лет, впадает в Каспийское море. Наконец, в самом начале июля наше судно обогнув полуостров Крым, и пробежав небольшое и мелкое Азовское море, вошло в Дон и на рейде Ростова встало на якорь, чтобы оформить все необходимые документы, и принять первого лоцмана для длинного речного перехода из Ростова до Волгограда. На мой взгляд, Дон, несмотря на его живописные берега, щедро покрытые зеленью, как река мне совсем не понравился, не было в нем широты и размаха нашей Волги-матушки, или силы и полноводности Камы, просто какой-то Тихий Дон, он и был просто тихим и невзрачным…
Незадолго до приезда лоцмана, и отхода в рейс вверх по реке, к нашему борту подошёл рейдовый катер, в котором находились два пассажира с большими дорожными сумками, и от их вида наши сердца учащенно забились, очевидно, что это была смена! Но кому, ведь в катере было всего лишь два человека, и один из них был моторист, с кем мы работали полгода назад на предыдущем моем пароходе «Сормовском-3054», а значит матрос был всего один! Как только сменщики поднялись на борт, выяснилось что замена приехала мне и Шамилю-Сашке, а Валеру должны были сменить чуть позже, в Волгограде или Астрахани. Я конечно был безумно рад, наконец-то мое плавание закончилось, и уже совсем скоро можно ехать домой!
Через пару часов пароход наш снялся с якоря и аккуратно пробираясь мимо стоящих рядом судов, покинул Ростовский рейд, и раздвигая своим форштевнем мутные воды Тихого Дона отправился вверх по этой неторопливой русской реке. Ну а мы с Шамилем пока оставались на борту до прихода в Волгоград, где и собирались сойти на берег.
Два последних дня перехода по Дону, Цимлянскому водохранилищу и Волго-Донскому каналу мне показались какими-то бесконечными, и я старался с головой погрузиться в судовые дела, чтобы время летело еще быстрее. Несмотря на то, что мой сменщик был на борту, и уже приступил к своим обязанностям, я продолжал трудиться, так как лишние рабочие руки на палубе никогда не помешают. Судно шло по живописным местам, речные берега были покрыты густой зеленью, а широкое Цимлянское водохранилище было очень похоже наше Куйбышевское, расположенное на Средней Волге. Всего чтобы добраться от Ростова до Волгограда Мы уже нам нужно было пройти два шлюза на Дону, и еще 13 шлюзов Волго-Донского канала, и транзит этим путём всегда достаточно трудозатратное для команды дело, но нас было на палубе на одного человека больше, и за счёт этого шлюзования проходили менее утомительно. Сам канал был достаточно узкий, и два парохода там расходились с большим трудом и осторожностью. Иногда во время поворота судна, впереди носовой мачты были видны только стволы зелёных деревьев, и создавалось обманчивое впечатление, что мы непременно въедем пароходом прямо в лес! Но наше судно, следуя серединой фарватера и описывая дугу, плавно входило в поворот, и уверенно продолжало движение между бетонных берегов канала. Шлюзовые камеры, одна за другой, постепенно оставались у нас по корме, и мы медленно но верно, приближались к городу моей юности, Волгограду.
Наступило первое воскресенье июля, праздник работников Морского и Речного Флота страны, день когда я был готов к отъезду домой, заблаговременно получив полный денежный расчёт, и упаковав все свои вещи в черную дорожную сумку, купленную в Барселоне. Наконец, когда нам осталось миновать последние несколько шлюзов перед выходом в Волгу, я прошёл по пароходу, с мостика до машины, и тепло простился со всеми моими друзьями и товарищами, с кем довелось работать последние полгода.
Я конечно был рад долгожданному отпуску, но все же на душе опять было немного хмуро, так же как и в ноябре прошлого года, когда я уходил с «Дунайского». Вообще, это наверное всегда в какой-то степени грустно покидать судно, с которым успеваешь как бы сродниться за многие месяцы плавания. Мне иногда кажется, что каждое судно, словно имеющий свою душу, живой организм понимает свой экипаж, чувствует когда команде нужна помощь, и знает что и как нужно сделать! Когда пароходу тяжело и он получает мощные удары волн во время шторма, то он как бы терпит боль, один за весь экипаж, и команда его благодарит за свою защиту и подбадривает «Давай, родной, ты сильный, ты справишься!». Но защищая и оберегая свою команду, судно всегда ждёт взаимности и доброго к себе отношения со стороны экипажа! Я думаю, что душа парохода каким-то образом, невидимыми и призрачными нитями, всегда связана с душой моряка, стоящего на его палубе, ведь оба они извечные странники моря…..
Я тепло простился с своим другом Валерой, который тоже был готов в самое ближайшее время поехать домой, в отпуск. Мы с ним дружили уже почти два года, и за это время я понял, что морская, мужская дружба, пожалуй самая крепкая, ведь на флоте люди вместе проходят и преодолевают многие испытания, живут и работают рядом, и понимают друг друга буквально с полуслова. Забегая вперёд, могу сказать что больше я не видел Валеру, хотя мы мы с ним какое-то время еще переписывались, и он даже приезжал ко мне домой в Тольятти, после службы в Армии в 89-м году, но я был в море, и мы тогда так и не встретились. А потом настало смутное время 90-х, когда в стране рухнуло всё и везде, и наше общение как-то прервалось….. Очень надеюсь, что мой старый друг жив и здоров, так как даже фамилия его созвучна слову «здоровье»!
На втором шлюзе Волго-Донского канала мы с Шамилем сошли на берег, помахали рукой нашим друзьям, сказали «спасибо и пока» пароходу, и подхватив свои сумки, направились к выходу с территории, прилегающей к шлюзовой камере. Неподалеку, вдоль канала проходила оживленная трасса, и мы без проблем сели на рейсовый автобус и доехали до центра Волгограда. Там мы крепко обнялись, и я расстался с Шамилем-Сашкой, с которым полгода мы стояли одну и ту же вахту, я на палубе, а он в «машине». Его я тоже с тех пор не видел ни разу, но слышал в середине девяностых от общих знакомых, что живет он в Волгограде, и у него все в порядке. Хочется верить, что и он жив и здоров до сей поры!
В центре Волгограда, недалеко от одноименной городу гостиницы (где я ночевал в дождливом ноябре прошлого года)я взял такси, и добравшись в аэропорт, купил билет на самолёт до Куйбышева, и через несколько часов уже был в воздухе, направляясь в сторону Средней Волги.
Я, закрыв глаза, сидел в мягком кресле в салоне самолёта, и под мерное гудение авиационных двигателей, мысли мои бродили где-то очень далеко от меня, и я думал о том как меня встретит мать и мои друзья, с которыми я не виделся очень долгое время. Обычная береговая жизнь, от которой я отвык за время своих плаваний, немного меня тревожила и беспокоила своей какой-то манящей неизвестностью. Я отработал 15 с лишним месяцев, на трёх пароходах, практически без единого выходного и праздничного дня, и теперь меня ожидал длительный отпуск не меньше чем полгода. Я чувствовал что изменился, и не только внешне, потому что отпустил бороду, а скорее-внутренне потому что стал более уверенным в себе и самостоятельным человеком. Я сидел в кресле самолёта, пытаясь хоть ненадолго заснуть, но сон не шел, и я мысленно, раз за разом возвращался, на зелено-голубые, морские и океанские просторы, которые крепко привязали меня к себе какими-то неведомыми флотскими узлами. Море звало меня обратно, никак не желая от себя отпускать, и в глубине души я уже знал, что всегда буду возвращаться туда, где дышится настолько легко, что от свежего, чистейшего морского воздуха слегка кружится голова. Туда, где в хорошую погоду в неподвижной сине-бирюзовой океанской глади, словно в бескрайнем зеркале, отражается бесконечное голубое небо с плывущими по нему бесчисленными белыми облаками… Возвращаться в море, которое всегда зовет…
21 июля 2025 года.
2. Море зовет
© Copyright: Олег Уколов, 2025
Свидетельство о публикации №225072201879
Свидетельство о публикации №225072201879
Рецензии