Оправдание. Глава 4

Это было очень странно и удивительно, что их дружба началась с того, что оба чуть не погибли в аварии. Но взаимное чувство, которое зародилось в тот вечер, со временем росло. Проводя вместе немало времени, особенно по пути в клубы или в ожидании прихода гостей в квартиру Уайатта-младшего, они много разговаривали о разных вещах, волновавших их молодые умы и сердца. Седрик всегда внимательно слушал Нэйтана, который, в отличие от него, учился после школы, самостоятельно изучал психологию и обладал более широким кругозором.

Теперь Уайатт-младший показался вовсе не таким заурядным, как сначала думал Седрик. Майлз все чаще замечал в безрассудстве Нэйтана не ребячество, а скорее, вызов судьбе. За образом повесы постепенно проступали черты философа-вольнодумца, ставившего свободу личности выше любых моральных устоев.

Этот человек вбирал в себя жизнь жадно, большими глотками, тогда как сам Седрик давно превратился в осторожного дегустатора, по каплям отмеряющего горечь опыта. Но они были противоположностями, напоминающими два химических элемента с разными зарядами, неумолимо притягивающихся друг к другу.

Однажды, за типичным для них разговором, Нэйтан с горячностью пытался убедить Седрика:

— Понимаешь, жизнь — это как вождение на предельной скорости. Если постоянно таращиться в зеркало заднего вида, рано или поздно во что-нибудь врежешься! — Нэйтан вспомнил свою ночную гонку и поправил себя: — Хотя нет, это не очень хороший пример. Но сам подумай, что толку рассуждать об ошибках? Искать свои промахи и рефлексировать... Я бы не стал тратить на это свою жизнь. А ты, похоже, из-за этого не можешь нормально жить. Или не хочешь?

— В жизни не все так просто, Нэйт, — Седрик покачал головой.

Нэйтан с улыбкой откинулся на спинку скамейки. Солнце бликами играло на его темных очках-авиаторах, за коричневыми стеклами которых можно было разглядеть глаза с вечной хитринкой.

Это было Четвертое июля. Погода выдалась мягкая и теплая, и Нэйтан решил выбраться на улицу немногим после полудня, что делал довольно редко. Друзья сидели в центральном парке напротив небольшого огражденного пруда, наблюдая за посетителями. Даже здесь, в пространстве, залитом медовым солнечным светом, гуляющие горожане больше напоминали безжизненные тени. Взгляды их потухших глаз безразлично скользили по Седрику и Нэйтану.

Похоже, Майлз ничем не отличался от этих уныло бредущих мимо фигур, потому что Нэйтан сказал ему:

— Знаешь, что общего между тобой и этим городом? — он стянул очки и, прищурившись, подставил лицо солнцу. — Вы будто призраки, застрявшие где-то в прошлом.

— Похоже на то, — вздохнул Седрик, вырванный из размышлений, словно из зыбучих песков.

Его пальцы нервно поправили воротник рубашки и лацканы пиджака. Серый цвет наверняка не лучший выбор для солнечного дня, но других в его гардеробе практически не было.

— Есть такое мнение, — продолжил Уайатт, — что люди с обостренным чувством вины могут ощущать ее физически. Например, они постоянно моют руки, пытаясь смыть свой так называемый грех.

— Как леди Макбет?

— Вроде того, — Нэйтан напряженно задумался, пытаясь что-то вспомнить, но явно не справился с этой задачей и махнул рукой. Вчера он, впрочем, как и всегда, слишком много выпил.

Седрик невольно взглянул на свои руки в перчатках из очень тонкой кожи, которые можно было носить и в теплую погоду:

— По крайней мере, я не один такой, да?

— Точно! Таких совестливых, как ты, тьма, — засмеялся Уайатт и потрепал Седрика по плечу. — Помни, что все размышления по типу: «Хороший я или плохой, будут меня любить или нет?» — никогда ни к чему не приводят. Чем больше ты будешь хотеть понравиться людям, тем сильнее тебя станут презирать. Смысл в том, чтобы заставить их полюбить себя таким, какой ты есть.

Седрик широко открытыми глазами уставился на друга. Он вспомнил, как  раньше стремился заслужить одобрение окружающих, начиная с родителей, но так ни разу и не ощутил его. В то время как другие без труда получали любовь и признание, не прилагая для этого особых усилий.

— Возможно, ты прав, — озадаченно пробормотал он.

Нэйтан довольно улыбнулся и, поднявшись, направился к пруду. На Уайатте был летний костюм песочного цвета и белая рубашка с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами. Он мог позволить себе любую вольность в одежде — идеально сложенное тело было будто специально создано для демонстрации дорогих костюмов. Подобрав плоский камень, он запустил его по воде, пытаясь заставить прыгать по гладкой поверхности. Но руки после вчерашней вечеринки чуть дрожали, и трюк не получился.

Седрик поднялся со скамейки и встал рядом с ним.

— Ты думаешь, это моя вина? — спросил он тихо.

— Не думаю. А вообще, давно пора об этом забыть.

— Нэйтан, я же не…

— Я тебе вот что скажу, — прервал его Уайатт. — Ты сделал тогда все, что мог, а чувство вины тебе просто навязано другими!

Майлз стоял и смотрел, как брошенные другом камни тонут в воде. Ведь память похожа на водоем. Она хранит все, что когда-то в ней очутилось, даже то, что кажется уже давно забытым.

«Прошлое всегда рядом, как бы мы ни пытались от него сбежать», — подумал Седрик.

Немного спустя он отвез Нэйтана домой, а сам отправился выполнять очередное задание Билла. Но слова друга, к которым он все время мысленно возвращался, не давали ему покоя. Они побудили его задавать себе вопросы, на которые он пока не знал ответа.

Он прокручивал их в голове, когда вместе со своими подручными выслушивал инструкции присланного Биллом Уайаттом человека:

— Нужно припугнуть одного заносчивого ублюдка, — говорил этот мужчина с неприметной внешностью, не обращая внимания на отсутствующий взгляд Майлза. — Он не хочет «сотрудничать».

— И что мы должны сделать?

— Нужно просто завалиться в его ломбард и устроить там небольшой «переполох».

— И все?

— Да. Убивать без причины не нужно.

Последняя фраза бандита заставила Майлза встрепенуться. Он прекрасно понимал, на кого работает, но будничность этих слов — то, как небрежно они были произнесены — вызвала в душе Седрика неприятный холодок.

Но все же он, собравшись, ответил:

— Хорошо, мы все сделаем.

Время приближалось к вечеру, но пока ломбард — и, по совместительству, ювелирный магазин — пустовал. Седрик медленно прохаживался по залу и разглядывал товар. Уоллес и Фицджеральд сновали где-то рядом. А хозяин ломбарда — маленький нервный человек по фамилии Абракс — все подскакивал к ним, умоляя ничего не трогать.

— Прошу вас, это очень дорогие вещи! Мне нужно содержать семью! — почти плакал он.

Уоллес с дробовиком на плече подошел к ящику-витрине с кольцами.

— Как думаешь, Фиц, твоей подружке такое понравится?

Фицджеральд подошел к нему и наклонился над витриной. Затем выпрямился и резким четким движением ударил по стеклу рукояткой дробовика.

— Ей все понравится, — проговорил он, осторожно достал из-под осколков несколько украшений и положил в карман своего форменного пиджака.

Абракс с ужасом и отчаянием на лице смотрел на эту сцену. А затем он умоляюще взглянул на Майлза, стоявшего в стороне от своих приятелей.

— Прошу, офицер, у меня дети! — сказал Абракс, ухватившись за лацкан пиджака Майлза.

— Отойдите, — проговорил Седрик суровым тоном.

Абракс отпустил Майлза и обхватил  руками свою голову. Затем, издав жалкий и отчаянный крик, он бросился на Фицджеральда. Все еще стоявший рядом Уоллес резко отскочил в сторону, замахнулся и ударил прикладом дробовика Абраксу по голове. Хозяина ломбарда отбросило на витрину.

— Я не разрешал, черт возьми! — воскликнул, разозлившись, Седрик.

Он подошел к Абраксу. Тот начал сползать на пол, опять держась за голову обеими руками. Майлз наклонился над ним и сказал, глядя в его встревоженное, совсем побелевшее лицо:

— Послушайте, вам лучше принять предложение моего босса. Иначе у вас будут проблемы побольше этих.

— У меня жена и дети, офицер, — жалобно повторял Абракс.

— А у меня их нет, — печально протянул Седрик. — Подумайте о том, что я сказал.

Майлз выпрямился и, дав знак своим подручным уходить, направился к дверям.

На душе у него было гадко.

***

Вечером Уайатт-младший традиционно устроил у себя дома тусовку. Седрик, сидевший рядом с другом за барной стойкой, с трудом поддерживал разговор, погрузившись в привычную меланхолию. Скоро исполнится ровно год с того дня, когда его мир был разрушен — вот, что тянуло его на самое дно.

— Слушай, — сказал Уайатт. — Мне кажется, у тебя два пути: либо ты до конца своих дней переживаешь горечь прошлого, либо сбрасываешь с себя этот груз навсегда и живешь на полную. Вот зачем тебе это самобичевание? — Нэйтан смотрел внимательным и пытливым взглядом, словно стараясь проникнуть в мысли друга.

Седрик не нашел, что ответить. Он оглядел квартиру Уайатта: роскошный интерьер, сверкающие подвески хрустальной люстры, отражающиеся блеском в глазах богатых гостей — молодых, красивых, легкомысленных…

— Ты как будто возвел памятник своей боли и чувству вины и теперь молишься на него, — Нэйтан с досадой тряхнул светловолосой головой. — Мучишь себя… И даже меня немного. А ради чего?

За спиной Уайатта из проигрывателя зазвучала бойкая, стремительная песня The Rolling Stones, и разгоряченные алкоголем гости пустились в дикий пляс посреди гостиной.

— Знаешь, — Седрик отстраненно смотрел на танцующих, — я иногда думаю, что тот психолог, о котором ты говорил, Виктор Франкл, не прав. Может, вместо того чтобы искать в страданиях что-то высокое, лучше просто отдаться им?

— Ну а зачем, если ты не получишь за это никакой награды?

Молчание натянулось между ними, готовое вот-вот лопнуть. Молодой Уайатт всегда умел подобрать слова, чтобы оказать на собеседника сильное воздействие. И для Седрика слово «награда» оказалось ловушкой. С одной стороны, для него оно означало признание, с другой — попытку откупиться. И неизменно вызывало всплеск эмоций.

— Что же мне делать, Нэйтан? — воскликнул он.

— Выкинь эту хрень из своей памяти. Это единственный выход. Иначе ты не сможешь жить в настоящем.

— А если это прошлое — единственное, что у меня есть?

— Тогда поздравляю тебя, — Уайатт ухмыльнулся, скорчив печальную гримасу. — Ты уже умер. Ты ходячий труп и только не решаешься лечь в могилу.

Седрик не смог произнести вслух то, что думал: «Возможно, я и не живу. Может, я действительно умер тем летом».

— Помоги мне справиться с этим, — невольно вырвалось у него.

— Хочешь, чтобы я оживил мертвеца? Что ж, для начала найди себе отдушину.

— Я серьезно, Нэйт!

— Я тоже. Вот смотри, что хорошего в тусовках — они дают возможность оторваться, расслабиться, отпустить себя. Ты как бы умираешь и рождаешься заново. Для меня каждая вечеринка — это маленькая смерть. Но и пробуждение. Ты прощаешься с дневными заботами и отдаешься ночи. И она меняет тебя. Понимаешь?

— Не очень.

— Послушай, Седрик... — Уайатт достал из металлического ведерка кубик льда и бросил в стакан.— Просто отпусти себя, — он добавил еще два со словами: — Только ты... можешь это сделать.

Седрик хотел что-то сказать и даже не заметил, как к барной стойке подошла одна из новых знакомых Нэйтана — длинноволосая брюнетка, имени которой он не запомнил.

Она положила руку на мраморную поверхность стойки между Нэйтаном и Седриком и обратилась к нему:

— Почему не веселишься вместе со всеми? Пойдем к нам!

Седрик молча помотал головой, его руки на стойке напряглись. Нэйтан заметил это, наклонился к девушке и прошептал что-то ей на ухо. Она недовольно хмыкнула и ушла. Уайатт покачал головой, провожая ее взглядом.

— Знаешь, ты так распугаешь всех моих гостей! — воскликнул он.

— Прости.

— И опять твое чувство вины…

— Как ты не понимаешь, Нэйтан? Если бы я мог вспомнить все подробности того, что тогда случилось, может, я бы так не переживал!

— Ну, допустим, вспомнишь. Думаешь, твоя совесть замолчит? А может, наоборот, сожрет до конца! — он медленно вращал в руке стакан с охлажденным виски, и лед позвякивал внутри.

Седрик не сводил глаз с друга.

— Мне просто надо быть уверенным, что они были не правы и я не виноват!

Нэйтан кивнул и задумался.

— Ты так переживаешь, будто в том действительно была твоя вина. Но разве мы заслуживаем всего, что с нами происходит? 

— А что, если действительно заслуживаем? — печально спросил Седрик, поправляя кожаные перчатки. 

— Не бери на себя слишком много. Ты рискуешь взвалить на плечи весь мир, — покачал головой Уайатт.— Знаешь, если долго копаться в прошлом, всегда найдешь что-то, за что можно себя упрекнуть. Идеальных людей не бывает. А потом легко объявить любое несчастье расплатой за этот проступок. И тогда попадешь в круг вины и наказания.

Вновь тоска потянула его сердце камнем на дно: именно так Седрик и чувствовал себя — пленником, запертым в клетке из ошибок и самоосуждения. Он носил на себе свою вину, словно монах-аскет — тяжелые, ржавые и врастающие в кожу вериги.

В то время как он напряженно крутил в руках стакан с колой, Уайатт спокойно расправлял салфетку на барной стойке. Эти невозмутимые движения подействовали на Седрика гипнотически, и он не мог отвести взгляд.

А Нэйтан, прочитав что-то в лице Майлза, наклонился к нему и добавил:

— Чего ты боишься? Ада после смерти? — в глазах Уайатта мелькнул зловещий зеленый огонек. — Не этого следует бояться. Если ты позволишь чувству вины властвовать над собой — вот это будет истинная преисподняя. Худший из кругов ада — тот, что мы создаем себе сами!

Но в этот момент приятели окликнули Нэйтана, приглашая принять участие в танцевальной вакханалии, и, извинившись перед Седриком, он охотно присоединился к ним. А Майлз, встревоженный разговором, остался сидеть за барной стойкой, наблюдая, как в стакане виски медленно тают кубики льда.

***

— Ты выглядишь подавленным, — приятный баритон выдернул его из раздумий.

Седрик поднял голову и взглянул на говорившего. Затем понял, что находится в патрульной машине вместе со своим ментором.

— Нет, все в порядке, офицер Каннинг...

— Я говорил тебе, можешь называть меня просто Дэвидом.

Он улыбнулся. Его светло-серые глаза под черными ресницами тоже. Седрик попытался ответить тем же, но получилось не очень.

— Я заметил, что ты не особо сходишься с ребятами из нашей смены, — продолжил ментор. — Знаешь, для полицейского не годится долго тосковать. Нужно уметь находить в нашем деле что-то... Воодушевляющее. Ты любишь смотреть телевизор? Есть один сериал, «Старски и Хатч». Видел?

— Нет, я… Я больше по книгам.

— Ну и какие твои любимые? Надеюсь, не «Крестный отец»?

Седрик издал смущенный смешок:

— Нет. Классика, в основном. Или современное, но что-нибудь серьезное…

— Что ж, это многое объясняет, — снова улыбнулся ментор.

Седрик задумался, рассматривая его чисто выбритое лицо и идеально уложенные темные волосы...

Внезапно пространство наполнилось ярким светом, и Седрик обнаружил себя совершенно в другом месте — в том самом коридоре горящего здания.

Майлз снова пытался вытащить незнакомого человека из-под завалов. Он знал, что должен спасти кого-то еще, кто находится совсем рядом и тоже ждет помощи. Но сейчас нужно было спасать не его, а вот этого незнакомца.

Огонь, нестерпимый жар… Откуда-то, безумно извиваясь, вырывается пламя, отдаленные крики тонут в раскатах оглушающего грома. Седрик закрывает лицо руками…

Резко проснувшись, он стал отбиваться от огня, и только затем понял, что комната погружена во мрак. И нет никакого света, напоминающего о пожаре, а громом оказалось биение его собственного сердца.

Отдышавшись, он немного успокоился, встал и прошел в крошечную кухню, чтобы выпить воды. Это не принесло облегчения. Картинки из сна продолжали каруселью кружиться в гудящей голове.

Бросить все. Отпустить себя…

«Прав ли Нэйтан? — думал Седрик. — Можно ли отпустить свою совесть и жить, не оглядываясь на мнение других? И что такое эта совесть? Должно быть, часть моего сознания, смотрящая на меня со стороны. И вечно осуждающая меня. Интересно, а как у других?..»

Он и раньше задавался такими вопросами, думая о той трагедии. Седрик никогда не вызывал воспоминания намеренно — они сами врывались в его сны. Боль глубоко сидела в нем, как червь, методично пожиравший его изнутри.

Он сделал еще пару глотков, затем вернулся в комнату, включил свет и начал ходить из угла в угол короткими четкими шагами.

Если прошлое вцепилось в тебя крепкой хваткой — как вырваться?

Память выбросила на поверхность сознания очередной обломок воспоминаний: враждебные стены Южного полицейского участка, лица коллег, искаженные злобой и презрением. Они накинулись на него после того пожара, как стервятники: шептались за спиной, подбрасывали в шкафчик испачканные сажей вещи, без причины жаловались начальству…

Лицо офицера Дэвида Каннингема возникло перед закрытыми на секунду глазами Седрика с болезненной живостью. Это был не просто его ментор, а человек, которому Майлз мог рассказать о себе все. И даже доверить свою жизнь. Но после пожара он не раз думал о том, мог ли Дэвид так же рассчитывать на него.

«Неужели я всегда буду жертвой? Неужели я буду жить с этим грузом вины до конца своих дней?» — мучительно размышлял Седрик.

Нужно было что-то менять, чтобы заглушить, задушить, уничтожить  это непреходящее чувство. И Седрик вцепился в мысль о Нэйтане — в образе друга ему виделся путь к той трансформации, на которую он никак не решался. Казалось, этот парень владел каким-то неведомым искусством, позволяющим не чувствовать боль. В его жизнерадостном смехе, живо блестящих глазах и способности превращать страдания в радость таилась чуждая Майлзу философия. Словно Уайатт вырос не в доме богатого бандита, а в дзенском саду, где обучают умению скользить по жизни, не проваливаясь в ее трещины и овраги.

«Отпусти себя» — эти слова друга проникли в сердце Седрика и постепенно перевернули его сознание. Он начал с небольших шагов, решив изменить свою внешность. Сидя в кресле напротив зеркала в парикмахерской и глядя, как его прическа приобретает новую форму — дерзкую, небрежную, непокорную — он размышлял о том, как изменится под стать ей.

Для этого нужно было просто перенять отношение Нэйтана к жизни и применить ко всем ее сферам. «Легко, непринужденно, беззаботно» — так можно было делать все, что угодно. Даже выбивать деньги из должников босса или владельцев лавок. И наслаждаться каждым тяжелым вздохом или испуганным стуком сердца жертвы, втягивая их в себя, будто вампир — свежую кровь.

Модная стрижка, серьга-пусет, сияющая в беззвучном протесте в его левом ухе и ткань дорогих костюмов, облегающая тело — все это сопровождало изменения в самой сущности Седрика. Его прежняя сдержанность стремительно таяла, обнажая спрятанную глубоко в душе жестокость. Работа на Билла становилась алхимией власти, когда чужие страдания превращаются в золото — самоутверждение и чувство превосходства. Падение обернулось свободой — головокружительной, неуправляемой, пьянящей.

Теперь все было иначе. Седрик все же сделал прыжок в неизвестность, но кто знал, куда ведет этот путь — к свободе или гибели? Ему же самому не было дела до этого. Вместе с Нэйтаном он, молодой и теперь уже достаточно самоуверенный, начал отвергать моральные нормы, считая, что ему никогда не придется отвечать за свои поступки.

Но есть вещи, которые невозможно забыть, и есть люди, которых нельзя забывать.