Последний чай

Семен достал из буфета две чашки — синюю с отбитой ручкой и белую с розочками. Белую поставил перед Клавой, синюю — себе. Как всегда.
— Заварки мало, — сказал он, глядя в банку.
— На завтра хватит, — ответила Клава, не поднимая глаз от вязания.
Семен кивнул. Завтра он пойдет в магазин. Или послезавтра. Время стало странным — то ползло, как патока, то проскакивало незаметно. Вчера он целый час искал очки, а они висели у него на шее. А позавчера... или это было на прошлой неделе?.. Клава упала в коридоре, и он не смог ее поднять. Сидели на полу, держались за руки и смеялись, как дети.
— Помнишь, как мы чай в термосе носили на сенокос? — спросила Клава.
— Помню. Ты сахар забывала.
— Не забывала. Экономила.
Семен усмехнулся. Шестьдесят лет спорят об этом сахаре. Клава всегда экономила — на себе, на нем, на детях. А теперь детей нет. Витька под Курском лежит с сорок третьего. Машенька... Машенька прошлой весной. Сердце.
— Чай стынет, — сказала Клава.
Семен взял чашку. Чай был крепкий, горький. Хороший чай. Последний в банке.
— Ты чего молчишь? — спросила Клава.
— Думаю.
— О чем?
Семен пожал плечами. О чем он думал? О том, что Клава уже неделю не встает с кресла. О том, что у самого ноги не держат. О том, что соседка, тетя Зина, третий день не приходила — наверное, тоже... О том, что в доме становится тихо. Слишком тихо.
— О нас думаю, — сказал он наконец.
Клава отложила вязание. Посмотрела на него — долго, внимательно, как в молодости, когда решала, простить его за что-то или нет.
— И что ты про нас думаешь?
— Что хорошо жили.
— Хорошо, — согласилась она. — А помнишь, как ругались?
— Помню. Ты кастрюлей швырялась.
— Не швырялась. Просто громко ставила.
Семен засмеялся. Клава тоже улыбнулась — уголками губ, еле заметно.
— Семка, — сказала она тихо.
— Что?
— Я устала.
Он знал. Видел, как она становится легче с каждым днем, будто уходит из своего тела по частям. Сначала ушла торопливость — она перестала бегать по дому, суетиться. Потом ушла тревога — перестала причитать о немытых окнах и непрополотых грядках. Потом ушла боль — она больше не морщилась, вставая с кровати.
— Я тоже устал, — сказал Семен.
Они допили чай в тишине. За окном сгущались сумерки. Где-то лаяла собака — наверное, у Петровых. Хотя Петровы давно переехали в город. Или умерли? Семен не помнил.
— Семка, — снова позвала Клава.
— Что?
— Не уходи раньше меня.
Семен поставил чашку на стол. Подошел к Клавиному креслу. Опустился на колени рядом — медленно, держась за подлокотник. Взял ее руку в свои. Рука была легкая, прозрачная почти.
— Не уйду, — сказал он.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Клава вздохнула — глубоко, облегченно.
— Тогда ладно, — сказала она. — Тогда можно.
Они сидели так, пока совсем не стемнело. Семен держал Клавину руку и слушал ее дыхание — все тише, все реже. А когда дыхание остановилось, он еще долго сидел рядом, не выпуская ее руки.
Потом встал, накрыл Клаву пледом и пошел мыть чашки. Две чашки — синюю с отбитой ручкой и белую с розочками.
На завтра заварки не хватит. Но это уже не важно.
________________________________________
За окном лаяла собака. Семен лег на диван в зале — на их диван, где они столько лет смотрели телевизор по вечерам. Клава всегда занимала левый угол, он — правый. Теперь он лег посередине.
Закрыл глаза и подумал о том, что скоро станет совсем тихо. И это хорошо. Это правильно.
Завтра тетя Зина придет или участковый. Найдут их вместе. Скажут — какая любовь, прожили всю жизнь и вместе ушли. А Семен знал — это не про любовь. Это про то, что они просто разучились жить поодиночке.
Хорошо, что разучились.