Потом матом

Так уж повелось, что матом разговаривают либо ограниченные люди, которым не хватает слов, либо эмоциональные, которые не могут держать себя в руках. Есть ещё, правда, эстеты и эпатажники. Но до недавнего времени я думал именно так: мат — это признак бедности языка или избытка чувств.

Пока не услышал, как отец разговаривает с умирающим сыном.
Они лежали в соседних палатах онкологического отделения. Тонкая перегородка не скрывала ночных разговоров. Сыну было лет двадцать пять, отцу — за пятьдесят. Оба понимали, что времени осталось мало.
— ****ь, опять будут лить эту химию, — стонал сын после очередной процедуры.
— Полный ****ец, — соглашался отец. — Но давай, сынок. Давай потерпим.
И в этом «давай потерпим» было столько нежности, сколько не бывает в самых изысканных признаниях.
Они говорили о болезни, о страхе, о том, что будет потом. И каждое матерное слово ложилось между ними как мостик — грубый, корявый, но настоящий. Они не умели по-другому. Или не решались.
— Папа, а если я не выкарабкаюсь? — спросил сын однажды ночью.
— Не бзди. Выкарабкаешься.
— А если нет?
Отец помолчал. А потом сказал:
— А если нет, то ты всё равно мой самый охрененный сын. И я тебя люблю, понятно, козёл?
Я лежал за стеной и думал: вот оно. Вот зачем нужен мат. Не для красоты. Не для силы. А для того, чтобы сказать самое важное на том языке, который ты знаешь. Который у тебя есть.
Потому что «охуенный сын» — это не грубость. Это высшая степень восхищения в словаре человека, который всю жизнь работал на стройке. А «козёл» в конце — это «любимый», переведённое на язык мужской нежности.
Они не читали Пушкина вслух друг другу. Не цитировали Есенина. Они просто говорили на том языке, который у них был. И в их "блдь" помещалась вся боль мира. А в "пздец" — вся его несправедливость.
Сын умер через две недели. Отец сидел у его кровати и держал его за руку. И последнее, что он сказал:
— Спи, сынок. Спи, мой дорогой.
Без мата. Чистыми, простыми словами.
Но мат был нужен раньше. Когда слова любви казались слишком громкими, слишком торжественными для больничной палаты. Когда нужно было сказать: «Я с тобой. Я понимаю. Нам обоим страшно, но мы вместе».

Мат — это не всегда бедность языка. Иногда это его честность. Потому что в приличных словах можно спрятаться. А в мате — нельзя. Там ты такой, какой есть, без прикрас и вежливости.

И я понял: мат не делает человека хуже или лучше. Он просто показывает, кто ты есть. В устах хама он становится оружием. В устах любящего — объятием.
А в устах умирающего и его отца это становится молитвой.
Той молитвой, которую знают двое. И которую понимает только Бог.