Сплетницы

Скамейка под старой липой скрипнула, когда Анна Семёновна устроилась рядом с Верой Ивановной. Обе женщины держали в руках семечки — ритуал, освящённый десятилетиями.
— А ты слышала про Катьку из третьего подъезда? — Вера Ивановна щёлкнула семечку с хирургической точностью.
— Ту, что с мужиками? — Анна Семёновна покачала головой. — Молодая ещё, а уже...
— Не молодая. Сорок пять стукнуло. И не с мужиками. — В голосе Веры Ивановны послышались нотки защиты. — Просто... ищет кого-то.
— После Колькиной смерти?
— Ага. Уже третий год.
Они помолчали, щёлкая семечки. Где-то вдали играли дети, их голоса смешивались с шелестом листвы.
— А помнишь, как она раньше была? — продолжила Анна Семёновна. — Тихая такая, скромная...
— Помню. — Вера Ивановна смахнула шелуху с колен. — Помню, как она его из запоя вытаскивала. Сколько раз видела — под руку ведёт, как ребёнка.
— И не бросила.
— Не бросила. Хотя могла.
Анна Семёновна кивнула, понимающе. В её глазах мелькнуло что-то личное, болезненное.
— А теперь люди языки чешут...
— Люди всегда языки чешут, — перебила Вера Ивановна. — А ты бы на её месте что делала? Всю жизнь одна в четырёх стенах сидеть?
— Не знаю. — Анна Семёновна задумалась. — Наверное, тоже искала бы... человека.
— Вот и она ищет. — Вера Ивановна посмотрела на окна третьего подъезда. — Только неловко получается. Не научили её, как это делается... после сорока.
— А кто научит?
— Никто.
Они снова замолчали. Вечерний воздух принёс запах жареной картошки из чьей-то квартиры.
— А Петрович как? — спросила Анна Семёновна, меняя тему.
— Петрович? — Вера Ивановна усмехнулась. — Опять соседей достаёт. Говорит, музыку громко включают.
— И включают?
— Да нет. Он просто... одинокий. Придерётся к чему-нибудь, чтобы хоть поговорить с кем-то.
— Понятно.
— Вчера ко мне зашёл. Полчаса про коммунальные тарифы рассказывал. А сам всё про жену спрашивал — как она болела, что говорила...
— Скучает.
— Скучает. Сорок лет вместе прожили.
Анна Семёновна покосилась на Веру Ивановну:
— А ты ему про что рассказывала?
— Да всё то же... Как Лидочка умирала. Какая она хорошая была.
— Правду?
— А зачем врать? Хорошая была. Добрая. — Вера Ивановна помолчала. — Только он этого и хочет слышать. Что она хорошая была.
Анна Семёновна кивнула. Её пальцы перебирали семечки, но есть их она уже перестала.
— А Маринка из первого этажа? Та, что с ребёнком?
— А что Маринка?
— Говорят, отец к ней ходит. Алименты приносит.
— И слава богу. Девочке же растить надо.
— Но они же развелись...
— Развелись, да не разлюбили, — Вера Ивановна покачала головой. — Просто жить вместе не смогли. А любовь к ребёнку — она никуда не девается.
— Думаешь, они...?
— Думаю, они умные люди. Понимают, что важнее.
Солнце садилось, и тени становились длиннее. Во дворе зажглись первые фонари.
— Вера, а мы что делаем? — вдруг спросила Анна Семёновна.
— Как это — что?
— Ну... сидим, про людей говорим...
Вера Ивановна посмотрела на неё внимательно:
— А что мы делаем?
— Не знаю... Сплетничаем?
— Может, и сплетничаем. — Вера Ивановна улыбнулась устало. — А может, просто... заботимся.
— Заботимся?
— Ну да. Катьку не осуждаем — понимаем. Петровича не гоним — слушаем. Маринку с отцом ребёнка не разлучаем — радуемся, что образумились.
Анна Семёновна помолчала, переваривая услышанное.
— А если кто-то нас послушает?
— Пусть послушает. — Вера Ивановна собрала шелуху в кулёк. — Может, тоже поймёт, что все мы одинаковые. Все ошибаемся, все ищем, все страдаем.
— И все нуждаемся...
— В понимании. Да.
Они встали со скамейки, отряхнули платья. Двор постепенно пустел, окна домов зажигались жёлтым светом.
— Завтра в это же время? — спросила Анна Семёновна.
— Конечно. — Вера Ивановна кивнула. — А то кто же ещё за всеми присмотрит?
Они разошлись по разным подъездам, а скамейка под липой осталась пустой — до завтрашнего вечера, до новых разговоров, до новых попыток понять этот сложный, запутанный, но такой нуждающийся в сочувствии мир.