Микромемуары

Микромемуары
(перевод с английского)

Кажется, я подошёл к тому периоду жизни, когда пишут мемуары. Это сложное дело, большое и ответственное. Сил и способностей на такое у меня нет. Но вот совершенно случайно мне попалось эссе, некогда написанное мной по-английски. Да, когда-то английский был мне очень близок, я свободно на нём говорил и легко, даже с удовольствием, писал. Спустя годы, я перечитал это мемуарное эссе и решил перевести на родной русский эти отрывочные, бессвязные воспоминания. Во что это вылилось? Рефлексия о прожитом? Не знаю. Во всяком случае, всплыли из памяти люди и события из теперь уже далёкого прошлого…

… Только что вернулся от матери. Она живёт с отцом в другой части города в многоквартирном доме, так называемой двухкомнатной «хрущёвке». Дома их не было. Они отошли по врачам в больницу.

Стоя у подъезда в ожидании родителей, я рассматривал окна в домах, где проживали мои соседи и товарищи по дворовым играм. Кое-что вспомнилось…

Вон с того балкона на третьем этаже пьяный Витька Космонавт (он трезвым не бывал никогда) пытался спуститься на землю, используя верёвочную скакалку своей дочери. Скакалка оборвалась, Космонавт приземлился и сломал свою здоровую ногу (вторая у него была деревянная). Именно за этот подвиг он получил столь почётную кличку.

Ещё был с ним случай. Сидел он на лавочке у входа в подъезд. Конечно, как всегда, пьяный. Мимо проходил Юрка Пончик, уже взрослый толстый малый, никогда в наших играх не участвовавший по причине более старшего возраста. Что-то Космонавт прокомментировал Пончику про его фигуру и походку. Ему это замечание совсем не понравилось. Он подошёл к Космонавту, коротким тычком в скулу сбил его с лавочки, и когда Космонавт открыл изумлённые глаза, Пончик ударил его ногой в голову…

Такие события на улице не проходили просто так незамеченными. Инцидент горячо обсуждали домовые мужики, «забивавшие козла» в беседке.

И как-то случилось Пончику проходить мимо беседки.
Его заметил дядя Женя Мороз, здоровенный дядька, нам в отцы годившийся.
- Поди сюда! – приказал он Пончику. 
Пончик повиновался.
- Ты за что инвалида обидел? – спросил его дядя Женя и, ухватив Пончика левой рукой за воротник, нанёс ему смачный апперкот правой.
- Мало? Сейчас добавлю, - и дядя Женя, который мог бы выступать боксёром в тяжёлой весовой категории, стукнул Пончика ещё раз, после чего тот, закатив глаза, обмяк и осел как мешок с тряпьём.

Здоровый был мужик дядя Женя Мороз. Когда к нашему дому задумали подводить газ, ЖКО затормозил реализацию проекта. Мол, нет на то рабочей силы. Собрал тогда дядя Женя мужиков из соседних домов. Решили – сами пророем траншеи и каналы…

Стоя по колено в грязи, дядя Женя махал ломом как Евпатий Коловрат мечом на поле Куликовом.

А вон там рос клён, тоненькое молоденькое деревце, посаженное в порядке озеленения городской среды. Однажды Тютькиного отца кто-то обидел и оскорбил на улице. Какие-то два наглых субъекта. Отец Тютьки был мужик вспыльчивый и резкий, особенно во хмелю. Он выломал дерево, оборвал ветки и бросился на обидчиков.

А в той квартире жил мой одноклассник Витька. Он с первого класса решил стать хулиганом и им стал. Школу, конечно, он не закончил. Выгнали за неподобающее поведение. Пошёл он по кривой криминальной дорожке. Числилось за ним всякое, в том числе и дела мокрые.
 
Однажды после отбытия очередного срока он тихо-мирно, в лёгком опохмеле лежал в своей квартире на диване. Вошли два друга, два дорогих товарища. Выпустив пару пуль ему в голову, они удалились. Обслужили на дому.

Вон за тем домом как-то ночью меня тормознул один тип. Будучи пьяным, я согласился с предложением «отойти в сторонку и поговорить». Я был молодой (и глупый) качок. Легко гнул железные прутья толщиной в палец. Но их оказалось трое. Меня моментально сбили с ног и лежащего стали оприходовать ногами, преимущественно по голове.

Одна трезвая мысль – что спасение не в руках, а ногах, спасла мне жизнь.

А вон там мы играли в футбол. В ворота обычно становился Вовка Кролик. Хитрющая была бестия. Сейчас он бизнесмен. Ворочает большими деньгами, процветает. Да вот незадача – сын ударился в наркотики, создав отцу кучу проблем.

А вон там, за котельной мы «выясняли отношения». Генка дрался с Сашкой. Несколько лет назад Генка утонул в пруду в зоне отдыха «Золотой Петушок». Странно, ибо он был совсем непьющий, а плавать умел. Сашка стал офицером, теперь уже полковник в отставке. Большой человек.

В третьем подъезде жил Жорка. Он всегда выглядел насторожённым, словно что-то замышлявшим. Чем он сейчас занимается – никто точно не знает, но поговаривают, что он ракетирствует, и дела у него идут неплохо. Ездит он на огромной шикарной машине, стоящей целое состояние. Как-то, заметив меня ну улице, он остановил машину, предложил подвезти. Добрая душа.

В том же подъезде жил Толик по кличке Петух. В наших дворовых играх он не участвовал, странный и неконтактный был тип. Однажды он выкатился из подъезда вместе с отцом, колотя друг друга. Подбежавшие соседи разняли их. Сбросив на отца порванную рубаху и вытирая струйку крови из носа, Толик  прокричал отцу: «Ты меня ещё узнаешь! Я тебе покажу!»
 
В том же подъезде жила Нинка Краузе. Она была на три года старше нас, то есть принадлежала как бы к другому поколению. Она была невероятно красива. Мы все были тайно влюблены в неё. Но рядом с ней мы были сопляками. Годы спустя я встретил Нинку в галантерейном магазине, где она работала продавцом в отделе часов. Она всё так же красива. Мы поговорили как равные взрослые о семьях, о детях и прочих важных делах. Я рассказал ей, как все мальчишки на улице были от неё без ума. Посмеялись. Да, говорит она, я знаю…

На днях разговаривал с матерью по телефону. Перебирая соседей, она сказала, что с Нинкой что-то случилось, ей ампутировали ногу.

Здесь соседка тетя Маруся встретила меня с распростёртыми объятиями, когда я вернулся из армии, в форме, сияя как новенький пятак. "С возвращением, Серёжа!" Её сын Славка умер прошлым летом, никто не знает отчего.

Там за забором стояла голубятня отца Славки. Мужики собирались под ней, чтобы втихую от жён выпить водки. Для этого мероприятия там на полочке стоял вверх дном стаканчик.
Из-за забора доносится глухой басок Мишки Колобка.
- Я не ханыга. Я лучше сам не допью, но товарищу оставлю. 



А вот здесь отец встретил меня, когда я вылез из свадебной машины со своей первой женой. Брак получился ужасный. Развелись. Вспоминать не хочется.

Здесь дядя Володя, младший брат отца, фотографировал его на пятидесятилетие. Отец мне казался тогда стариком. А сейчас я сам много старше этих лет. Где дядя Володя? Его сбил пьяный водитель. Новость была шокирующей. Я любил и доверял ему как никому на свете. Отец, ветеран войны, человек железной воли, рыдал как ребёнок.

На третьем этаже, жил Лёшка, отличный теннисист. Мы маниакально увлекались настольным теннисом (а что ещё делать?) Играли дни напролёт. Лёшка был фантастически ловок. Он, без сомнения, мог бы играть за национальную сборную. Но он стал алкоголиком. Однажды, умирая от крепкого недопития, он напился какой-то жидкости (кажется, для чистки стекол) и ушёл в мир иной.

Его соседом по лестничной площадке был Генка Петров, самый сильный парень во дворе. Высокий, сильный и авторитетный. Его привезли из армии в цинковом гробу. Что и как – неизвестно. На похороны собралась огромная толпа. Среди родственников за гробом шла его первая любовь Людка.

Наверху жили Катька и Валик с приёмной дочкой Лидой. Оба родителя пили запоем. Лида не обращала на это внимания. Она была хорошенькая, с большими темными глазами и длинными чёрными ресницами. На левой руке у неё была большая коричневая бархатистая родинка. В детстве мы разглядывали её и восхищались. Во время одной из пьянок Катька зарезала Валика. На суде она заявила, что он показал ей омерзительную рожу, и она этого не стерпела. Её посадили. Лида живёт теперь в другом месте. Она всё так же красива, у неё двое чудесных детей и любящий муж. Она очень хорошая женщина. Беспорядочный образ жизни приёмных родителей не повлиял на неё. Впрочем, и Катька, и Валик были добрыми душами, когда трезвы. Вот только трезвыми они бывали редко.

Гришка, живший на первом этаже, тоже был хорошим парнем. Но он так часто прикладывался к бутылке и всему спиртосодержащему, что не дожил до тридцати лет. Друзья, пришедшие его хоронить, в знак уважения ставили гроб на несколько минут возле каждой забегаловки, которую он посещал. Похороны были долгими. Такая жизнь...

Я жил в квартире 16. А в квартире 17 жил инвалид войны Шурик с женой Ленкой.

Шурик был мал ростом, хлипкого сложения, имел ранения и боевые награды, которые, однако, никогда не надевал, даже в День Победы. В этот день он напивался особенно сильно. Впрочем, в горизонтальном положении его никто никогда не видел. Максимум, до чего он опускался – это присаживался на ступеньки возле своей квартиры. Не помню его трезвым. Алкоголь был для него как воздух для птицы. Он имел доброе сердце, был склонен к душевным разговорам. Если кому-то из соседей нужно было несколько гвоздей, Шурик давал целую коробку. Если было нужно что-то выточить на станке – Шурик точил безотказно. Он был отличным токарем, несмотря только на одну рабочую руку. И ни в коем случае не предлагайте ему денег! Пошлёт к чёрту. Просить у него что-либо было опасно, ибо он мог снять с себя рубашку и отдать нуждающемуся. Ленка очень его любила.

Мальчишкой я часто ходил к ним смотреть телевизор, так как у нас его не было. Шурик всегда был рад меня видеть, даже если сам не смотрел телевизор. Не сотрётся из памяти сцена – Ленка с Шуриком и я смотрим телевизор. Прижавшись к супругу щекой, Ленка ласково воркует:
- Шурик, какой же ты хороший….
Шурик не возражает, сидит смирно. Но иногда отсоединяется от жены и отлучается на кухню, откуда вскоре возвращается заметно повеселевшим.

Но иногда сцена была другой… На лестничной площадке Шурик размахивает здоровой рукой, пытаясь зацепить Ленку хоть в какую часть тела, в то время как она сзади, набросив петлю на шею мужу, тянет её что есть мочи и кричит:
- Удавлю суку!

Несмотря на дикие вопли обоих участников действа, соседи не торопятся вызывать милицию или скорую помощь, так как знают, что это – обычный ритуал выяснения любовных отношений между Шуриком и Ленкой.

Как инвалид войны Шурик имел хорошую пенсию, на которую он комфортно проживал с Ленкой, даже когда наступали тяжёлые времена.
Однажды Шурик получил очень солидную прибавку к пенсии. На радостях он выпил больше обычного. Несмотря на многолетнюю закалку, организм не выдержал. Шурик уснул и не проснулся. Ленкиному горю не было предела. Она тронулась головой и вскоре последовала за Шуриком. Такая жизнь...
Этажом выше меня жили дядя Слава и тётя Клава. Слава был бывшим моряком, чем очень гордился. Он приехал из деревни и привёз с собой все деревенские обычаи и привычки. Он с Клавой не пропускал ни одного праздника, будь то официальный государственный или неофициальный религиозный.
В праздничные дни гармошка наверху визжала как недорезанный поросёнок, а ноги в плясе топали так, что в моей комнате раскачивалась люстра.
Да, весёлые были люди. Однажды раздался звонок в дверь. Открываю. Передо мной стоит дядя Слава.
- Здорово, Сергей!
- Здорово, дядя Слава! Что-то случилось?
- Э-э... знаешь ли…. Праздник сегодня …
- Какой?
- День Николая Угодника. Не самый великий, но всё-таки праздник. Ты со мной не выпьешь?
Неловко переминаясь с ноги на ногу, он достает из кармана бутылку.
- Почему же нет, дядя Слава!? Заходите! Не почтить Николая Угодника - грех непростительный."
Дядя Слава умер нестарым. Такая жизнь...

В доме напротив жил Колька Профессор. Своё прозвище получил за то, что был ужасно умён. Никто не играл с ним в карты на деньги, ибо он мог оставить кого угодно без трусов. Казалось, он знал все карты у тебя на руках. Домино было более безопасным времяпрепровождением. Здесь все старались быть его партнёром. Когда дело доходило до подсчёта очков, он одним взглядом окидывал карты или домино и называл верную сумму.
- Колька, ты гений! – восклицали партнеры. - Где ты так научился?
- В школу ходил, – отвечал Колька, опрокинув стопку водки и передавая её в ожидавшую руку. Кольку нашли мёртвым недалеко от нашего дома. Ему было чуть за сорок. Такая жизнь...

Перед домом была спортивная площадка. Сейчас тут пусто, никаких спортивных сооружений нет. А тогда стоял теннисный стол, и был турник, очень хлипкий, просто лом на двух шатких столбиках. Единственное, что можно было делать на этом турнике – подтягиваться. Однажды на турник забрался дядя Петя, шустрый,  невысокий толстячок.
- Осторожно, дядя Петя!  Он Вас не выдержит, - говорю я.
- Не учи, пацан! Я сам знаю! – отвечает дядя Петя в блаженном состоянии лёгкого алкогольного опьянения с сигаретой во рту. 

И не успел я глазом моргнуть, как увидел дядю. Петю, летящего по воздуху с перекладиной между ног и сигаретой во рту. Должно быть, так летел барон Мюнхгаузен верхом на ядре.

Ба-бах!!! Вмятина в земле от очень твёрдого лба дяди Пети была весьма впечатляющей. Дядя Петя распластался без сознания, кровь сочится из уголка рта. Окровавленный окурок лежит рядом…

Да, многое вспоминается, когда смотришь на этот дом и окрестности... Здесь, в далеких шестидесятых прошлого века, прошли мои детство и отрочество. Здесь жили люди, члены моего сообщества. Я жил по их правилам и законам. Говорил на их языке и подобрал такие слова и выражения, от которых до сих пор морщится моя жена…

После школы я стал студентом.  Выучил языки. Изменил место жительства и образ жизни. Видел много разных людей в разных обстоятельствах. Но воспоминания детства, какими бы отрывочными они ни были, остаются в моей памяти…

Вот такие вышли микромемуары. Может показаться, что окружавшие меня люди только и делали, что пили водку. Это не так. Дети ходили в школу учиться, взрослые на завод работать. Люди жили, влюблялись, рожали, умирали, болели, лечились. Но это такая обыденность, которая не вспоминается.

Micro-Memoirs
(translated from English)
It seems I’ve reached that point in life when people start writing memoirs. A serious undertaking—big, demanding, and full of responsibility. I’m not up to it. No strength or stamina for such a thing. But by sheer chance, I stumbled across an old essay I once wrote in English. Yes, there was a time when English came easily to me—I spoke it fluently and even wrote in it with pleasure. Years later, I reread that essay, a scrap of memoir, and decided to translate those disjointed, scattered memories back into my native Russian. What did it turn into? A reflection on a life lived? I don’t know. In any case, out of the haze of memory, people and events from what is now a very distant past have started to reappear...
I’d just come back from visiting my mother. She was living with my father on the other side of the city in one of those typical Khrushchev-era two-room apartments. They weren’t home—they’d gone to the hospital for some medical appointments.
Standing outside the entrance, waiting for them, I looked up at the windows of the buildings where my old neighbors and childhood friends used to live. Some things came back to me…
From that third-floor balcony, drunk Vitka the Cosmonaut (he was never sober) once tried to lower himself to the ground using his daughter’s jump rope. The rope snapped, Cosmonaut crash-landed, and broke his good leg—the other one was wooden. That’s how he earned his nickname.
There was another incident with him. He was sitting on a bench outside the building—drunk, of course, as always. Along came Yurka Donut, a grown-up heavyset guy who never played with us kids because he was older. Cosmonaut made a snide comment about Donut’s physique and gait. Donut didn’t take it well. He walked over and knocked Cosmonaut off the bench with a short jab to the cheek. As Cosmonaut lay there blinking in surprise, Donut kicked him in the head.
Things like that didn’t go unnoticed in the neighborhood. The incident was the hot topic among the men who played dominoes out in the courtyard gazebo.
One day, Donut happened to be walking past the gazebo.
Uncle Zhenya Moroz spotted him—a big guy, old enough to be our father.
“Come here,” he ordered.
Donut obeyed.
“Why’d you pick on a disabled man?” Zhenya asked, grabbed him by the collar with one hand, and landed a solid uppercut with the other.
“Not enough? Get some more,” he said, and followed up with another punch. Zhenya, who could’ve been a heavyweight boxer, knocked Donut clean out. The guy crumpled like a sack of rags.
Uncle Zhenya was a strong man. When the city housing office stalled a project to run gas to our building—claiming there weren’t enough workers—Zhenya rallied the men from the neighboring buildings. They decided to dig the trenches themselves.
Standing knee-deep in mud, Zhenya swung a crowbar like Evpaty Kolovrat at the Battle of Kulikovo.
Over there, there used to be a young maple tree—planted as part of a city beautification campaign. One day, a couple of punks insulted Tyutkin’s father on the street. He was a hothead, especially when drunk. He yanked the tree out of the ground, stripped off the branches, and went after them with it.
That apartment over there is where my classmate Vitka lived. From first grade on, he set his sights on becoming a hooligan—and he succeeded. He never finished school; got expelled for bad behavior. Took the criminal path. He had a long rap sheet, even some violent offenses.
One time, after finishing another stint in prison, he was lying quietly on his couch, nursing a hangover. Two “friends” walked in, put a couple of bullets in his head, and left. A courtesy call, you might say.
Behind that building one night, a guy stopped me. I was drunk and agreed to “step aside for a little talk.” I was young (and dumb) and built like a tank. I could bend metal rods an inch thick. But there were three of them. They dropped me instantly and started kicking me in the head.
One clear thought flashed through my mind: salvation wasn’t in my hands, but in my legs. That’s what saved my life.
Over there is where we used to play soccer. Vovka Rabbit usually played goalie. Cunning little devil. He’s a businessman now—rolling in money, doing well. But life threw him a curveball—his son got into drugs. Created a world of trouble for his old man.
Behind the boiler house is where we used to “settle our differences.” Genka fought Sashka there. A few years ago, Genka drowned in a pond at the Golden Cockerel recreation area. Odd, since he never drank and was a good swimmer. Sashka became an officer. He’s a retired colonel now. A big shot.
ZhoraIn lived at the third entrance . Always looked wary, like he was up to something. No one’s quite sure what he does now, but word is he’s in racketeering—and doing quite well. Drives a big fancy car that costs a fortune. Once, he saw me on the street, pulled over, and offered me a lift. Kind soul.
Same entrance—Tolik, nicknamed Rooster. Never joined our games. Strange guy, kept to himself. Once, he came tumbling out of the building with his father, the two of them beating on each other. Neighbors broke them up. Tolik, blood trickling from his nose, threw his torn shirt at his father and shouted, “You’ll see! I’ll show you!”
Same entrance again—Ninka Krause. Three years older than us, practically a different generation. She was stunningly beautiful. We were all secretly in love with her. But next to her, we were just snot-nosed kids. Years later, I ran into Ninka at a haberdashery store—she worked in the watch department. Still beautiful. We talked like equals—about families, children, grown-up things. I told her every boy in the neighborhood had been head over heels for her. We laughed. “Oh, I know,” she said.
Just the other day, I was talking to my mother on the phone, and she mentioned that something had happened to Ninka. They amputated her leg.
That’s where Aunt Marusya greeted me with open arms when I returned from the army in uniform, shiny as a new coin. “Welcome home, Seryozha!” Her son Slavka died last summer. No one knows why.
Behind the fence stood Slavka’s father’s pigeon coop. The local men would gather underneath it to sneak a drink, away from their wives. A shot glass stood upside down on the little shelf, ready for use.
That’s the spot where my father met me when I stepped out of the wedding car with my first wife. The marriage was a disaster. We divorced. I don’t like to think about it.
There, Uncle Volodya—my father’s younger brother—photographed him on his fiftieth birthday. At the time, I thought my father looked like an old man. Now, I’m much older than he was then. Where’s Uncle Volodya now? Killed by a drunk driver. A shock. I loved and trusted him more than anyone. My father, a war veteran, a man of iron will, wept like a child.
On the third floor lived Lyoshka, a great ping-pong player. We were obsessed with ping-pong (what else was there to do?). Played all day long. Lyoshka was freakishly fast. Could’ve made the national team. But he became an alcoholic. One day, dying for a drink, he chugged something—glass cleaner, I think—and that was that.
His neighbor was Genka Petrov, the strongest guy in the courtyard. Tall, powerful, respected. They brought him home from the army in a zinc coffin. No one knows what happened. A huge crowd came to his funeral. Among the mourners was his first love, Lyudka.
Upstairs lived Katya and Valik with their adopted daughter Lida. Both parents were heavy drinkers. Lida didn’t let it affect her. She was pretty, with big dark eyes and long lashes. She had a large soft brown mole on her left arm. As kids, we used to marvel at it. During one of their benders, Katya stabbed Valik. In court, she claimed he made a hideous face at her, and she couldn’t stand it. She was sent away. Lida lives elsewhere now. Still beautiful. Has two lovely kids and a loving husband. A good woman. Her adoptive parents’ chaos didn’t rub off on her. Though, to be fair, Katya and Valik were kind souls—when sober. Which wasn’t often.
Grishka, who lived on the ground floor, was a good guy too. But he drank so much—anything with alcohol in it—that he didn’t make it to thirty. At his funeral, friends carried the coffin past every dive bar he used to frequent. The procession took a while. That’s life…
I lived in Apartment 16. Shurik, a disabled war veteran, lived next door, in 17, with his wife Lenka.
Shurik was small and frail, wounded in the war, decorated with medals—but he never wore them, not even on Victory Day. On that day, he just drank more than usual. Still, no one ever saw him lying down drunk. At most, he’d sit on the steps outside his apartment. I don’t remember ever seeing him sober. Booze was like air to him. He had a good heart, fond of heartfelt talks. If a neighbor needed a few nails, he’d give a whole box. If something needed turning on a lathe—he’d do it, no questions asked. A master machinist, even with only one working hand. Just don’t try to pay him—he’d curse you out. Asking him for help was risky—he might take the shirt off his back and hand it to you. Lenka loved him deeply.
As a kid, I often went to their place to watch TV—we didn’t have one. Shurik was always happy to see me, even if he wasn’t watching himself. One scene stays with me: Lenka and Shurik and I watching TV. She leans her cheek on his shoulder and coos,
“Shurik, you’re such a good man…”
Shurik would sit quietly, saying nothing. But sometimes he’d detach from Lenka, wander into the kitchen, and come back noticeably cheerier.
Other times, the scene was different… Out on the landing, Shurik, waving his good arm, tries to hit Lenka, while she, standing behind him, loops a cord around his neck and yells:
“I’ll strangle the bastard!”
Despite the wild screaming, no one calls the cops or an ambulance. Everyone knows: this is their standard ritual for resolving domestic disagreements.
As a disabled vet, Shurik had a decent pension—enough to live comfortably with Lenka, even during hard times.
One day, he got a big pension bump. Celebrated by drinking even more than usual. Even after all those years, his body couldn’t take it. He fell asleep—and never woke up. Lenka was inconsolable. She lost her mind and soon followed him. That’s life…
Above us lived Uncle Slava and Aunt Klava. Slava was a former sailor, proud of it. Came from a village, brought all his rural customs and habits with him. He and Klava never missed a holiday—state or religious, didn’t matter.
On holidays, the accordion upstairs squealed like a pig being slaughtered, and their dancing made the chandelier in my room swing like a pendulum.
They were fun people. One day, the doorbell rang. I opened it. There stood Uncle Slava.
“Hey there, Sergei!”
“Hey, Uncle Slava. Something wrong?”
“Well, you know... It’s a holiday today…”
“What holiday?”
“St. Nicholas’ Day. Not the biggest, but still a holiday. Won’t you have a drink with me?”
Shifting awkwardly, he pulled a bottle from his pocket.
“Why not, Uncle Slava? Come on in. Not honoring St. Nicholas—that’d be a sin.”
Uncle Slava died young. That’s life…
Across the street lived Kolka the Professor. Got his nickname because he was absurdly smart. No one played cards with him for money—he could clean anyone out. Seemed like he knew what you had in your hand. Dominoes were safer. Everyone tried to partner with him. When it came time to tally points, he’d glance at the tiles and call out the exact number.
“Kolka, you’re a genius!” his partners would exclaim. “Where’d you learn this?”
“Went to school,” Kolka would say, tossing back a shot and handing the glass to the next guy. They found him dead near our building. He was just over forty. That’s life…
There used to be a sports area out front. Now it’s bare. Back then, there was a ping-pong table and a pull-up bar—a flimsy one, basically a crowbar on two wobbly posts. That’s all you could do on it—pull-ups. One day, Uncle Petya climbed up—short, round, and spry.
“Careful, Uncle Petya! It won’t hold you,” I warned.
“Leave me alone, kid! I know what I’m doing,” he replied, mildly tipsy, cigarette dangling from his mouth.
Next thing I knew, Uncle Petya was airborne, the bar between his legs, cigarette still lit. Like Baron M;nchhausen riding a cannonball.
Boom! The dent his forehead left in the ground was impressive. He lay there unconscious, blood trickling from his mouth. The cigarette lay beside him.
Yes, a lot comes flooding back when you look at this building and the surrounding streets… I lived out my childhood and adolescence here in the distant 1960s. These were my people, my community. I lived by their rules, spoke their language—used words and expressions that still make my wife wince.
I went to college after high school. Learned languages. Moved away. Changed my life. Met many different people in many different situations. But the memories of childhood, however fragmented, have stayed with me…
So these are my micro-memoirs. It might seem like everyone around me was constantly drinking vodka. That’s not true. Kids went to school, adults went to work. People lived, fell in love, had children, got sick, got better, died. But that’s the everyday stuff—so ordinary, you don’t remember it.

Translated from the Russian by James McVay

PS Если Вам интересны мои рассказы, можете посмотреть здесь:
https://valeriysherbakov.blogspot.com/