Вагонные споры

     Я люблю поезда…
Люблю запах просмоленных шпал, сгоревшего угля и блеск острых рельсов.
Я люблю, когда уставшие немытые вагоны с пыльными стеклами неумолимо вплывают на перрон.
Конечно, лучше, когда мытые и сверкающие. Но я – русский! И, видно, во мне крепко сидит память моей матери, бабушки и деда. Я помню теплушки. Откуда?! Я помню товарняки времен ШКИДа. Позже я помню платформы с танками, пушками и безмолвными, обреченными, но такими родными и близкими солдатами.
Я помню эти туманные разъезды с синими и красными огнями, зэков, сидящих на корточках в Пуксе, со своими, чуждыми нам, лицами, не обращая на нас, едущих на море, никакого внимания. Мы ехали на море, с испугом смотрели на них через вагонное окно, а они даже не оборачивались в нашу сторону, затягиваясь глубоко папиросами, вглядываясь друг в друга, изучая пристально, чувствуя затылком жаркий оскал осипших овчарок.

    Потом я еще знаю мотовозы. Они привозили наших отцов. Не тех, небесных, а наших, простых, земных и незаменимых, с далеких площадок. Они выходили к нам как боги – усталые, сделавшие свое дело и радостные, что мы их встречаем. И всегда – с подарками. Весной – с наломанной вербой, летом – с неистовой черемухой и потупившейся купальницей, (а в кармане – горсть земляники), осенью – с тяжелой алой истомившейся рябиной. Но зимой, под трескучий Новый Год – ели, под самый потолок, смолистым ураганом шли с мотовоза вместо наших пап и вместе.

    А еще – дрезины! Те, на которых мы мчались вперед, как нам казалось, в будущее. А, на самом деле, вокруг болота за овощными базами. Они слетали с рельс, летели в кювет, а мы сопели, пыхтели, но вновь ставили их на путь истинный и опять – вперед!..
Позже у меня было много поездов – и общих, и скорых, и товарных.
И СВ с красными абажурами, но не запали они в душу.

    Мне нравится устаканившаяся тишина заполночь в беспокойном метущемся вагоне, напившемся чаю, всхрапывающем и вздрагивающем на полустанках.
Я смотрю в свое отражение в черном стекле, гладя растерянными пальцами прохладную фляжку с коньяком. Луна отражается в остывшем стакане чая. Все засыпает и просит тишины.
Только поезд мчится сквозь заснеженные поля, пугая зайцев стылым грохотом. Вагоны обросли ледяными бородами, но не пускают нелюдимость внутрь. Лишь настырная луна бежит параллельно, заглядывая в окна завистливо.
Спит вагон. Мечутся во сне люди. Парни - на спине, открыто и независимо.
Девушки – калачиком, застенчиво.
Постарше люди – с достоинством, со вкусом, уставшие давно.
Старики – совсем незаметно.
Я только не сплю, смотрю в свои глаза в черном стекле.
Смотрю и не узнаю.