Пицца с грушей и горгонзолой

Мой телеграм-канал https://t.me/al_shvedov

Каждое зеркало — архив. В нём не только свет, но и отражённые жизни, немые вопросы, обращённые к двойнику по ту сторону стекла. Оно помнит, как лица сменяли лица, как годы прибывали и убывали. В этом беззвучном диалоге порой рождается главное — принятие.

Она стояла перед трюмо в пушистом махровом халате и вглядывалась в своё отражение. Не чтобы ужаснуться, не чтобы восхититься — просто чтобы увидеть.

У глаз — лёгкая сеть морщинок, расходящаяся при улыбке. Она не боялась их. Не враги, не дефекты — следы, как колея на просёлке, по которому когда-то проехало много повозок. Плечи ещё гладкие. Груди — полные, потерявшие упругость, но хранящие тёплую округлость, как плоды на ветке, которую земля уже тянет вниз. Ладонь скользнула по одной — ощутила тяжесть. Без страсти. Без стыда. Факт: она здесь. И кое-что может выбирать сама.

На туалетном столике — привычный хаос. Баночки, тюбики, флаконы — армия союзников в войне за иллюзию. Кончиками пальцев втирала крем — движения отточенные, почти ритуальные. Пахло миндалём и чем-то детским, сладким.

Ногти. Лак цвета переспелой вишни — «марсала».

Глаза. Карандаш тёмно-серый, как грифель. Тушь — и ресницы стали длиннее, глубже.

Волосы. С утра в салоне сделали «Каприз» — лёгкую, чуть растрёпанную стрижку, где короткие слоистые пряди ложились так, будто ветер запутался в них и нехотя отпустил. Асимметрия придавала вид дерзкий, почти мальчишеский, но с женской мягкостью. Тряхнула головой — волосы сами встали на места. И в зеркале мелькнула та, прежняя.

Потом — бельё. Бюстгальтер приподнял грудь. Трусики легли по бёдрам. В этом кружевном плене было что-то отчаянное.

Открыла шкаф. Два платья висели рядом — как две жизни.

Одно — чёрное, закрытое, почти строгое. Безопасное. То, в котором ходила на корпоратив в прошлом году. Сидит хорошо, но скучно. Как всё, что правильно.

Другое — бордовое, короткое, с глубоким вырезом. Купила в каком-то безумном порыве полгода назад, примерила дома, покраснела и убрала в шкаф. Думала — вернёт. Не вернула.

Пальцы сами потянулись к бордовому. Надела, повернулась к зеркалу и присвистнула. Вырез открывал почти всё, что было можно, и ещё чуть-чуть. Усмехнулась.

Представилось: вечер, ресторан, Листопадов напротив. За соседними столиками мужчины с рюмками — взгляды липкие, цепкие, скользят по каждой открытой ложбинке. Как будут ощупывать, как Листопадов начнёт хмуриться. Или — нет, скорее — как гордо поведёт плечом, демонстрируя всем, что она — с ним.

Он увивался за ней последние недели. Сегодня мог решиться вопрос с кольцом и коленопреклонением. Да, сильно старше, не красавец, порой утомлял бесконечными рассказами о газоне и новой машине. Но она понимала — уже не восемнадцать. В нём чувствовалась не только вдовья настойчивость, но и что-то надёжное, обещающее покой. Добротный костюм, дорогой ресторан, сама возможность такого «продолжения» — манила не расчётом, а редким шансом обрести тихую гавань. Чтобы больше не встречать зиму в одиночестве.

Ещё раз взглянула на себя. И улыбнулась собственному отражению — сегодня сама себе нравилась больше обычного.

— А ты ничего, девочка.

Чёрное платье так и осталось висеть на плечиках.

Открыла шкатулку. Кольцо от первого мужа — тяжёлое, с рубином — скользнуло под пальцами, отодвинуто в угол, под бархат. От второго осталась только фамилия и привычка проворачивать ключ дважды. Но, может, это и к лучшему. Выудила тонкие золотые серьги, зелёный браслет — подходил к платью, и крупный аметист на безымянный палец левой руки.

Теперь — духи. Облако аромата окутало: бергамот, сандал, ваниль, что-то пряное, почти плотное. Запах слоёный, как жизнь, с долгим шлейфом, в котором хочется раствориться.

Звонок. Резкий, настойчивый. Вздрогнула.

На пороге — парень в куртке с логотипом. Усталые глаза, небритость. В руках — картонка. Скользнул взглядом по нарядному виду. На секунду мелькнуло удивление — и тут же погасло.

— Полтора часа жду, — буркнула она. — Невероятно.

— Пробки, — виновато развёл руками парень.

Хотела сказать ещё что-то, махнула рукой, взяла коробку, прикрыла дверь.

На кухне горел тусклый жёлтый свет. Уже собралась убрать пиццу в холодильник — чтоб не пахло, чтоб не искушало, чтоб не нарушать торжественность. Но запах груши и горгонзолы ударил в ноздри, и пальцы сами потянулись за куском.

Груша таяла на языке — сладкая, с кислинкой. Сыр оставлял горьковатый след, тянулся вязкими нитями. В этом вкусе было что-то до жути простое, настоящее — то, что не купишь за деньги и не намажешь на веки.

Взяла следующий. И всплыло давнее лето: духота, распахнутое окно в общаге. Она сидит на подоконнике с сигаретой. Рассказывает соседке, как на танцах какой-то парень назвал её «пышечкой». А она ж тогда была худющая, как метла — рёбра наружу, коленки острые. И — пышечка. Хохотали до слёз, до потери пульса.

Пицца продолжала благоухать, а она брала кусок за куском. И ещё. И ещё. Глянула в коробку — и ахнула. Сожрала почти всё.

И тут — снова звонок.

И сквозь сырой московский вечер всколыхнулась та самая Анька — девчонка в ситцевом платьишке, что до одури гоняла в «резиночку», подпрыгивая так, что белые трусы на секунду засвечивались перед мальчишками с соседнего двора. Тот полёт, когда резинка под самой попой — вот-вот зацепишься и рухнешь в пыль, но нет, отталкиваешься и летишь дальше, — он и был, кажется, самым настоящим.

И пронзило: «А если это он — тот, с шестого? Улыбчивый, в свитере, что в лифте уступает место. Который смотрит на долю секунды дольше. Который сегодня утром сказал: "Хороший день" — и улыбнулся».

Не вытерла губы. Не поправила причёску. Пошла открывать — в бордовом платье, с масляными пальцами, с крошками на подбородке, с остатком пиццы в руке.

Зеркало смотрело ей в спину и молчало.



Мой телеграм-канал https://t.me/al_shvedov