Старикам тут не место

Егорову было пятьдесят три года и он только сейчас начал чувствовать себя старым. Последние дни что-то закряхтел, одышка появилась, накричал тут на детей, которые попали в него мячом, когда шёл с пакетом картошки из магазина. А одна девчонка словно не ему крикнула - “старикам тут не место”.

А уже дома накатило. Он вспомнил похороны мамы прошлой весной, какой она старушкой лежала, совсем не похожа не себя. Вспомнил как лет тридцать назад шёл с Нинкой женой вечером, подошёл какой-то тип и стал тянуть Нинку, а Егоров только и говорил - отстаньте пожалуйста, отстаньте пожалуйста. И почему-то именно сейчас, спустя столько лет это воспоминание стыдом прорезало сердце Егорова, он сел в прихожей на тумбочку, тяжело дышал-дышал, потом закрыл лицо руками и горько заплакал. Слёзы потекли сквозь пальцы, и страх, боль и отвращение к себе душили Егорова, пока на лестничной клетке не громыхнула соседская дверь. Тогда Егоров немного очнулся - ещё услышат, что я рыдаю - мелькнула мысль.

Он ногой толкнул с дороги пакет, несколько картошин выкатилось; бросился в ванную и встал перед зеркалом, отразившим его по пояс.
Словно впервые увидел он себя так отчётливо, по-настоящему. Снял футболку и стало ещё гаже: рыхлое тело, сиськи обвисли, как у бабы, целлюлитный живот, покрытый венозной сеткой. То же и с лицом - противные брыли, подбородок, как у индюшки, огромные синяки под глазами.

Егорову стало мерзко. Как он так запустил себя? Почему Нинка ничего не говорит ему, что он так отвратительно выглядит?
Он побежал в комнату, плюхнулся коленями на ковёр и стал отжиматься от пола. На четвёртый раз руки уже тряслись и тело не слушалось, в плече что-то хрустело. Но он сделал пять и завалился, тяжело дыша.

Если подумать - он ведь никогда не делал зарядку, или любых других упражнений. Егоров даже не танцевал на юбилее у кума зимой. А там все плясали, даже дед Толя. Только Егорова тянули-тянули, сперва Нинка попыталась - он рявкнул на неё, потом племяшки, но он сделал серьёзное лицо и, словно обидевшись на приставучих баб, пошёл курить на улицу.

Отдышавшись, он вернулся к зеркалу, поднял руки, как бодибилдер, напряг и опять внимательно осмотрел себя после отжиманий - видимых изменений не выявил и сплюнул в раковину.
В кармане зазвенел мобильник. “Сын”.
 - Да, сынок.
Никита редко звонил, приезжал из Питера ещё реже. Сам Егоров, в отличие от жены, к сыну ни разу не ездил, даже не представлял где и на что он там живёт, пока учится. И сейчас опять сам на себя разозлился - почему он совсем не интересуется жизнью сына? Классный же пацан, умный, добрый. Надо было дать в нос противному деду Толе, что тот назвал Никиту голубым.
 - Пап, привет, родной!
Вот что Никита, что Нинка - всегда могут сказать ласково. “Родной”. Вроде одно слово и сказано между делом, а сейчас Егорову стало тепло и приятно. Оказывается, для кого-то он родной.
 - Здравствуй, Никита, здравствуй. - Егоров не нашёл подходящего нежного слова, не решился сказать, это непривычно было для него. - Как ты, сын?
 - Пап, я звоню радостью поделиться, тебе первому решил набрать.
На секунду Егоров ещё посмотрел в зеркало, но только на секунду и, разозлившись на себя, отвернулся, вышел с телефоном в кухню.
 - Что за радость такая?
 - Пап, представляешь, я сегодня понял кто я.
В первую секунду Егорову как всегда подумалось, что сын в очередной раз выдумал какие-то глупости и сейчас говорит то, что взбрело ему в голову. И опять же разозлился на себя за то, что вечно думает только о плохом. Но, действительно, странно начинать разговор с фразы - я сегодня понял кто я. Что это вообще такое? Люди так не общаются.
 - Да? - Егоров немного наиграл заинтересованную интонацию. - И кто же ты? Мой сын ты. Да, ты понял, что ты мой сын?
 - Да, пап, и это тоже. Я наконец определился кто я.
Егорову это уже переставало нравится. В таком ключе с сыном он никогда не разговаривал. Никита продолжил:
 - Я писатель, пап.
Уж точно не такое думал услышать Егоров. Это было что-то совершенно неожиданное и не пересекающееся с реальностью Егорова.
 - Кто? Писатель?
 - Да, пап. Я наконец понял, что только это мне доставляет настоящую радость. Когда я пишу - я свободен, я живу, я дышу.
Было слышно, как Никита улыбается на том конце провода. А, может, он пьяный? Или, что хуже - наркотики употребляет? Много кто говорил, что в Питере можно достать всё, что душе угодно.
 - И что ты пишешь? - единственное, что нашёлся спросить Егоров.
 - Пьесы.
 - Пьесы? Это как?
 - Для театра, пап.
 - Ааа, ясно.
Не знал Егоров ничего про пьесы, никогда не читал и особо не понял о чём конкретно говорит сын.
 - Я думал-думал чем хочу заниматься, кем хочу быть и ведь я же всегда сочинял, помнишь пап? Я ж с самого детства пишу, даже в газете меня печатали. Помнишь?

Да, что-то такое Егоров припоминал и ему хотелось прямо сейчас поддержать Никиту, что-то важное сказать ему, чего никогда не говорил, по-отцовски так, чтоб тот понял и запомнил и говорил потом - вот, мой батя сказал мне то-то и то-то, я, мол, на всю жизнь запомнил.
 - Сынок, ты, это, ты там не голодный ходишь?
Никита тихо засмеялся.
 - Нет, пап, не голодный. Я счастливый теперь, я нашёл себя, пап.
И тут Егоров придумал что сказать:
 - Сын, ты тогда там напиши про нас, про семью историю хорошую, как мы, там, с мамкой твоей, про жизнь там, чтоб если прочитал кто, такой - о, это настоящая история, чтоб сказали. Про плохое не пиши, зачем это. А чтоб и старики читали да радовались.
Было слышно, что Никита улыбается. Это будто приземлило Егорова и немного расстроило. Неужели опять не то сказал? И мысли и слова путались, так сразу и не подберёшь что сказать.
 - Хорошо, пап, только хорошее буду писать. Маму поцелуй от меня. Не ругайтесь там, пожалуйста.
 - Деньги тебе мать отправляла же?
 - Да, да, па, спасибо, всё хорошо. Ладно, я побежал. Люблю тебя, пап.
 - Матери звони чаще, не забывай. И бабуле позвони, не растаешь.

Егоров положил трубку и ещё несколько минут стоял и пытался о чём-то важном подумать, но мысль срывалась. Только слышал, как кричат дети во дворе, да мяч с силой ударяется о железный забор футбольной площадки.

Когда через час наконец положили Егорова на носилки, погрузили в машину и скорая уехала, Ксюша рассказывала своей маме:
 - Он выбежал, в одних штанах, босиком, стал у нас мяч отбирать, долбит со всей силы по нему, как пьяный, падает такой. Кричит “я не старый, я не старый”. Мы отбежали, испугались, а он потом опять упал сильно, на спину, лежит такой и как мёртвый. Лерка в скорую позвонила.
А Лерка добавила:
 - Этот дед всегда странный, постоянно пялится на нас, когда идёт, я его боюсь, он маньяк какой-то.