Девочка и гоблин

История не новая, но…
«…Все то же солнце ходит надо мной,
Но и оно не блещет новизной!»
Шекспир. Сонет 76


Во все времена дети любили слушать сказки, которые взрослые рассказывали перед сном. Они забирались под теплое одеяло, натягивали его до самого носа и замирали в ожидании.
А сказки были разными. Про отважных принцев, что сражались с драконами. Про зачарованных красавиц, что веками спали под сводами замков. Про гномов, что вырубали ходы в сердцах гор, прокладывая туннели к тайным сокровищам. И, конечно, про гоблинов, страшных, коварных, что прячутся в чаще и подстерегают путников, чтобы… сварить их в кипящем котле.

Так рассказывали взрослые. А дети слушали. И засыпали, с верой, что там за окном живут сказки. Но иногда происходит нечто, и дети перестают верить. В сказки. И во взрослых, которые их рассказывают.

Именно такая история произошла с маленькой девочкой Ликой. Об этом мне поведал торговец, что бывал в деревушке, где она жила. А теперь я расскажу ее вам.

Деревушка была не то чтобы маленькая, но и не особенно большая, средняя, скромная. Прилепилась к склону гор на самом краю леса. Жили в ней мастера горного дела, лесорубы, что валили деревья в чаще. Пастухи пасли овец на высоких лугах. Люди жили не тревожа ни друг друга, ни лес. Ремесло передавали по традиции: от отца к сыну, от матери к дочери. Женщины пряли шерсть и ткали тонкое полотно, белое и прочное, что славилось на всю округу.

А ближе к осени, когда солнце уже не жгло, дни становились короче, а ночи длиннее, в деревню съезжались жители со всей окрестности, на ярмарку. Торговцы расхваливали товары, разложенные под пестрыми навесами. Пастухи соревновались в стрижке овец. Лесорубы, в том, кто быстрее свалит дерево. А парни из соседних деревень устраивали забег с тяжелыми головами сыра, наперегонки катясь по горному склону.

Победитель получал в награду огромную сырную голову,  изготовленную к этому дню и, разумеется взгляды девушек. Отцы сватали сыновей, а девицы, краснея и хихикая, обсуждали женихов в тени, за прилавками с медом и лентами.

Деревенская церковь по воскресеньям и праздникам собирала прихожан на службу. Священник, с морщинками у глаз, читал проповеди, выслушивал жалобы, давал простые, и точные советы. А в будни учил детей в приходской школе. Складывать из букв слова. Не бояться цифр. Что звезды это не дырки в небе, а далекие, настоящие огни.

Лика зевала на уроках. Буквы плясали перед глазами, гуляли вкось и вкривь, как сосед-сапожник на выходе из таверны. Цифры не хотели складываться. Священник смотрел на нее, качал головой, но ничего не говорил.
Лика просто не создана для скучных счетов. По утрам она помогала бабушке: доила корову и козу, мыла ведро, кормила кур. Вечерами сидела в комнате вместе со взрослыми, притворяясь занятой пряжей, а сама слушала, запоминала, складывала в голове разговоры, как бусины в ожерелье.

Иногда, забежав в амбар, находила в углу мышеловку с кусочком засохшего сыра, которую ставил отец. Когда в нее попадался очередной глупый мышонок, она открывала дверцу, брала пленника двумя ладошками и несла за край луга, подальше от амбара. Там опускала на землю и, строго говорила.

— Больше не возвращайся.

Мышонок моргал бусинами-глазками, и вильнув хвостиком, исчезал в траве. Она смотрела вслед, и довольная возвращалась домой.

Больше всего Лика любила взбивать масло. У нее оно получалось особенное, желтое, ароматное. А еще, ходить по лесу с друзьями. Искать грибы под еловыми лапами, ягоды в зарослях мха. Смеяться. Бродить до вечера.

В один из таких дней Лика отправилась в лес вместе с соседскими мальчишками и девчонками. Солнце светило ярко, весело. Облака бежали по небу. Но ягоды попрятались, а грибы попадались скользкие, яркие, с подозрительными шляпками. Вскоре детям наскучило, и каждый занялся своим делом.

Лика пошла туда, куда глядели глаза. Останавливалась, прислушивалась, подмечала. Вот бабочка взвилась над кустами и исчезла в чаще. Вот белка мелькнула на ветке и Лика решила посмотреть, где она живет. Потом дорогу пересек бурундук и она пошла за ним, перепрыгивая через корни, подныривая под ветки.

Так, шаг за шагом, она переходила от дерева к дереву, от кустика к кустику. Сама не заметила, как день превратился в вечер. Солнце  спряталось. Птицы на ветвях замерли, прижав головы к крыльям. Лес становился другим. Тише. Глубже. Ночь принесла с собой темноту и холод. Еловые ветви зашептали  над головой. Листья хлопали на ветру. Лика остановилась. Ей стало одиноко и страшно. Она заблудилась.
Живот напоминал о себе, но больше всего на свете хотелось одного, оказаться дома. В постели, под теплым одеялом. С кружкой горячего молока. И бабушкой, укутанной в шерстяной платок, рассказывающей знакомую сказку на ночь.

Она бродила среди темных стволов. Спотыкалась о корни, торчащие из земли. Лес становился  мрачнее. За верхушками деревьев загрохотало, и вскоре начал накрапывать холодный дождь. Лика совсем выбилась из сил. Промокшая, продрогшая, отчаявшаяся…  среди скал  она заметила вход в пещеру.

Войти было страшно, но холод и дождь оказались сильнее страха и она шагнула внутрь. В пещере было темно. Так темно, что Лика не видела собственных рук у самого носа. Она не пошла далеко, просто опустилась на землю, свернулась у стены, и вскоре уснула.

Проснулась от неожиданного тепла. Решила, что все это сон. Сейчас откроет глаза, и окажется дома, в  комнате с окошком и запахом топленого молока. И прежде чем открыть глаза, Лика протянула руку. Под пальцами колючие и упругие еловые лапки. И сверху не одеяло с вышивкой, а что-то тяжелое, грубое и  шероховатое. Это был не сон.

Перед глазами стена пещеры, посередине костер отбрасывал тени. Большая фигура у костра зашевелилась, повернулась… и на нее уставились два огромных желтых глаза. Лика натянула на себя с головой колючее одеяло. Сердце стучало так громко, что, казалось, его можно услышать с другой стороны пещеры. И тут из темноты раздался глухой голос. Он прокатился эхом по каменным сводам.

— Не бойся, девочка.

Лика опустила одеяло. Открыла один глаз, потом второй. И замерла, глядя на фигуру у костра. Существо было большое, даже громадное. Покрытое густой шерстью. Голова с торчащими вверх ушами, с кисточками на концах. Одна рука лежала на подогнутых коленях, другая ворошила костер кочергой. Искры взлетали вверх, и исчезали в темноте.

— Не бойся меня, девочка, —  пробасило существо. — Я не обижу тебя.

Лика сбросила одеяло.  Смотрела на огонь, на мерцание света на шерсти незнакомца. Существо подняло руку, и поманило к себе большим мохнатым пальцем. Она подошла ближе, опустилась на кучку еловых лапок от которых пахло смолой и лесом. Подтянула ноги, как делала дома, когда слушала бабушкины сказки. Сидела, сжав ладошки в замочек, и смотрела. На костер, на котелок, что булькал, пуская пузыри с запахом мяты и зверобоя. На глаза, что отражали пламя. Внимательные и… добрые:

— Ты правда не станешь меня есть? — спросила в остатками  недоверия в голосе.

Существо прищурилось. Он (Лика решила, что это было он) наклонился, покопался в куче дров, подбросил в огонь сухих веток. Кочергой поправил угли. Котелок, над костром, заворчал, заурчал.  Пещера наполнилась ароматом лесных трав

— Я не ем маленьких девочек. И мальчиков тоже не ем.

Он поставил перед ней горшочек с медом, корзинку с орехами и ягодами. Затем, налил в глиняную кружку отвар из котелка. Подал, держа за ручку двумя пальцами. Кружка оказалась велика для детских рук. Лика взяла ее обеими ладошками, стараясь не пролить. Она была теплой, уютной, как варежки у печки. Отвар щекотал нос, пах травами, медом и… сказкой.

— Мы иногда пугаем вас, людей, — проговорило существо, поглядывая на Лику. — Но только когда вы заходите слишком далеко. Когда начинаете рубить деревья. Охотиться на наших друзей, белок, оленей… даже на бобров. Глупых, шумных, но своих.

Он помолчал, подкинул в костер еще ветку.

— Когда вы лезете в пещеры, тревожите то, что должно спать. Тогда да, может камень упасть на тропу. Или дерево заскрипит так, что по спине мурашки. Или в чаще мелькнут глаза, большие, как луна в полнолунье. Но чтобы есть… — он поморщился, — Невкусно.

Он  подвинул к Лике корзинку.

— Ешь. Все свежее. Орехи белка-соседка принесла. А ягоды сам собирал.

— Ты кто? —  спросила Лика, протягивая руку к корзинке.

Ягоды оказались сочными и сладкими. Сначала она подхватывала их полной горстью, набивая рот. Но утолив первый голод, перешла на одну за раз, чувствуя, как сладость растекается по языку. Он наблюдал за ней молча, не мешая, не торопя. Когда Лика наелась, он сказал.

— Я гоблин. А это мой дом.

Он жестом обвел пещеру. Лика огляделась. В дальнем углу стоял стол и два тяжелых, но крепких стула. На полках вдоль стен теснились глиняные горшки. Пузатые, тонкие, кривоватые, но аккуратные. На полу корзины, доверху набитые мхом, орехами, корешками. А на стенах висели пучки трав, высушенные, благоуханные, как у бабушки на чердаке.

— Я не помню, как меня звали в детстве, — продолжил гоблин. — Но здесь меня зовут Громг.

Он наклонился к ней.

— А у тебя есть имя?

— Лика, — ответила она. — Елизавета. Но все зовут просто Лика.

— Ты давно здесь живешь? — поинтересовалась Лика, размягченная теплом, душистым чаем и сладкими ягодами.

Громг прикрыл глаза, и задумался.

— Давно. А сколько, не помню. Мы, гоблины, живем долго. Медленно. Никуда не торопимся.

Он почесал голову большой ладонью. Такой, в которой могла поместиться овца. Даже две, если помельче.

— Помню, как горы пустили вглубь корни. Как из желудя вырастал дуб. Как он засыхал… уступая место потомкам. Молоденьким побегам. Жизнь она ведь не о спешке.

— Однажды белка утащила у меня большую кружку, — громыхнул Громг, вспоминая, — ох и рассердился я тогда! Бурчал, ворчал, аж корни под полом вздрагивали. А наутро…

Тут он вдруг расхохотался, густо, заразительно, так что на полке задрожали глиняные горшки.

— Глядь, а она стоит у порога. Полная орехов. Чистая, как новая. Вот ведь…

Он покачал головой и вытер слезинку из уголка глаза. Лика рассмеялась, звонко, во весь голос. Искорки смеха отразились от стен пещеры, звеня, будто маленькие колокольчики.

— А у нас был случай! — выпалила она, устраиваясь поудобнее. Расправила ноги, потерла коленки,  и продолжила:

— Однажды маленький брат напугал козу. Та в ужасе боднула бабушку. Бабушка, сжала вымя коровы, та замычала от боли, лягнула бабушку, потом ведро. Молоко разлилось по полу. Начался переполох: Бабушка гонялась за козой, брат за бабушкой, а единственный, кто остался доволен, был кот. Он спокойно забрался в ведро и напился молока, как настоящий победитель!

И они рассмеялись. Лика звонко. А Громг басом, от которого задрожали горшки на полках, и в дальнем углу перекатился кочан капусты.

За стенами пещеры выл ветер и лил дождь. Они сидели у костра и рассказывали истории, веселые, грустные, странные. И не заметили, как прошла ночь.

Громг потянулся, отвалил в сторону тяжелый камень, и внутрь хлынул солнечный свет. Он выглянул наружу и рассмеялся, покачиваясь от смеха. Лика подскочила и выглянула следом.

На пороге лежали дары, принесенные лесными жителями. Кучка грибов от семейства ежей. Горсть орехов от рыжей белки, с перевязанным листиком сверху. Ароматные веточки для костра, от трудолюбивых бобров.

И рядом стояла корзина, которую Лика потеряла в лесу. Она была до краев  полна грибами. Свежими, чистыми, только что собранными:

— Они… правда пришли? – прошептала Лика.

— Конечно, — улыбнулся Громг. — Здесь так принято. Если ты уважаешь лес, он уважает тебя.

Громг проводил Лику до края леса. Шел за ней, прячась за стволами деревьев, следил. Лика оборачивалась, махала ему рукой, и улыбалась. Он не отвечал, только смотрел. А потом исчез в тени.

В доме стоял переполох. Мама плакала в углу. Отец с соседями, с ружьями за спиной, собирался в лес. Бабушка шептала молитвы под образами. Никто не заметил, как открылась дверь. Лика вошла, села за стол и начала выкладывать из корзинки грибы.

И только младший брат бросился к ней. Тогда все и обернулись. Обняли, заговорили, расспрашивали. Где была, что случилось. Она рассказала. Про костер в пещере, про Громга, про белку с орехами и бобров с хворостом. Никто, конечно, не поверил.

Ее отвели к священнику. Он выслушал не перебивая.

— Оставьте ее в покое, — сказал он отцу с матерью. —  Девочка столько пережила. Не тревожьте вопросами.

Священника уважали. За доброту и мудрость. И с тех пор никто Лику не спрашивал ни о чем. Не дергал. Только стали замечать. Иногда она исчезала. Брала с собой корзинку, то с яблоками, то с караваем хлеба и бруском знаменитого масла. А то и с приличным куском сыра,  завернутым в платок. Качали головами, вздыхали.

— Бедная девочка, — говорили.

Но вслух ни слова. Пусть живет, как умеет. И никто не обращал внимания, что назад она никогда не возвращалась с пустыми руками. Ее корзинка всегда была полна спелых ягод, свежих грибов, орехов и душистых лесных трав.

С тех пор прошли годы, и никто уже не знает точно, где та пещера. Но иногда в лесу по-прежнему пахнет медом и дымом от костра…
Я рассказал вам то, что слышал сам. А правда это — или только сказка — решать вам.