Рубиновый венец

Туман стоял над поместьем Касьяновых густой ровной пеленой. Октябрь выдался тихим, безветренным, и в этой тишине из главного дома доносились приглушённые голоса и скрип половиц под ногами пришедших проститься. Чёрные ленты на портретах предков свидетельствовали о присутствии горя, а свечи в парадном зале плавили воск на серебряных подсвечниках.
Слуги молились о новопреставленном Петре. Статский советник Пётр Михайлович Касьянов покинул этот бренный мир. Его лицо сохраняло ту же строгость, что и при жизни, когда он принимал доклады управляющих или зачитывал указы из столицы. Георгий стоял у изголовья, не в силах поверить, что отец больше не встанет и не скажет своим властным голосом: «Довольно горевать, сын мой».
Прощание с отцом
Пятнадцать лет Георгий знал этого человека живым, деятельным. Руки юноши дрожали, когда он поправлял ленту ордена Святого Владимира на груди усопшего.
— Барин наш, светлая ему память, — тихо произнёс старый Семён, подойдя ближе и низко поклонившись. Сорок лет верной службы приучили его сохранять достоинство и в горе. — Не плачьте, Георгий Петрович. Ваш батюшка жил не зря.
Семён казался юноше единственной опорой в этом внезапно изменившемся мире.
— Расскажи о нём, Семён, — попросил Георгий. Голос срывался. — Расскажите, каким знал его ты.
— Батюшка Петра Михайловича служил при самом государе, — начал он размеренно, с той особой речью, с какой передаются семейные предания. — А сам Петр Михайлович как возмужал, так и принялся поместье обустраивать. Винодельню построил, мельницу поставил, дороги проложил. Справедливый был, строгий, но справедливый. Мужики его почитали.
Георгий жадно внимал каждому слову. Отец никогда подробно не рассказывал о своих достижениях, считая хвастовство недостойным дворянина.
Свечи потрескивали, роняя воск. В зале стояла тишина, какая бывает только в присутствии потери. Георгий чувствовал, как с каждым словом Семёна на его плечи ложится невидимая ноша наследства.
— И что теперь? — тихо спросил он. — Что будет с поместьем, с людьми?
Семён внимательно посмотрел на юного барина. В его глазах читались и любовь, и тревога.
— Теперь всё в ваших руках, Георгий Петрович. Вам пятнадцать лет, а по закону вы уже полноправный хозяин. Тяжёлое это дело — управлять поместьем, вести за собой людей. Но в вас течёт кровь Касьяновых. Чай, справитесь.
Георгий кивнул, хотя внутри у него всё сжалось от страха. Ещё вчера он был просто сыном, а теперь стал главой древнего рода, владельцем поместья, хозяином трёхсот душ.
 В кабинете предков
После предания тела земле, когда последние гости разъехались и в доме воцарилась скорбная тишина, Георгий направился в кабинет отца. Он медленно шёл по коридору, словно совершая паломничество. Тяжёлая дубовая дверь скрипнула, и он переступил порог.
Кабинет встретил его торжественным полумраком. Высокие окна были занавешены тёмными портьерами, лишь несколько свечей освещали строгую обстановку. Вдоль стен висели портреты всех Касьяновых, начиная с прадеда Михаила, получившего первые поместья от самой императрицы Екатерины. Их лица, написанные лучшими художниками, взирали на потомка с немой требовательностью.
— Семён Егорыч, — позвал Георгий, заметив в дверях старого слугу.
— Разрешите войти, барин?
— Входи. Ты здесь свой.
Семён с благоговением переступил порог. Даже для него, проработавшего сорок лет, кабинет оставался особым местом.
— Георгий Петрович, — торжественно произнёс он, — я должен вам кое-что показать. Пётр Михайлович, светлая ему память, наказал передать это вам в руки, когда вы станете полноправным хозяином.
Старик подошёл к письменному столу из красного дерева, провёл рукой по полированной поверхности, словно что-то вспоминая.
— Вот здесь, — пробормотал он, нащупав незаметную пружину.
С тихим щелчком выдвинулся потайной ящик. Георгий ахнул — он столько раз бывал в кабинете, но даже не подозревал о тайнике.
Семён бережно достал шкатулку из чёрного бархата и поставил на стол. Крышка была украшена золотым гербом Касьяновых.
— Откройте сами, барин, — почтительно произнёс он, отступив.
Дрожащими руками Георгий поднял крышку. Внутри на белом атласе покоились диадема и серьги такой красоты, что дух захватывало. Рубины горели, как капли крови, изумруды отливали зеленью, бриллианты рассыпали радужные искры.
— Боже мой, — выдохнул он. — Что же это такое?
— Это душа вашего рода, барин, — сказал Семен с глубоким почтением. — Эти драгоценности хранятся в доме со времен вашего прадеда. Говорят, их пожаловала сама государыня Екатерина за особые заслуги. Петр Михайлович завещал: пока они в доме, род не оскудеет.
Георгий не мог оторвать взгляда от сокровищ. Диадема казалась живой в пляшущем свете, серьги то вспыхивали, то гасли.
— Когда их носят?
— В торжественных случаях, барин. Когда род празднует великие события. Ваша матушка, царство ей небесное, надевала их в день свадьбы. А до неё — ваша бабушка. Так они и передаются из поколения в поколение.
Семен помолчал, глядя на заворожённого юношу:
— В них не только красота, Георгий Петрович. В них заключена родовая сила. Пока эти камни в доме — Касьяновы будут стоять крепко. А коли продать или потерять... — старик не договорил, покачав головой.
Георгий осторожно дотронулся до диадемы. Металл был холодным, но внутри камней словно билась тёплая жизнь.
— Сберегу, — торжественно произнёс он. — Клянусь памятью отца.
Семён удовлетворённо кивнул. В эту минуту Георгий казался ему не мальчишкой, а настоящим наследником. Портреты предков словно одобрительно взирали на передачу священного наследия.
 Осмотр владений
На следующий день Георгий едва успел позавтракать овсяной кашей и выпить стакан горячего чая, как уже стоял на крыльце главного дома. Утро выдалось на редкость ясным для октября — на небе ни облачка, солнце играло в жёлтой листве старых лип, которые росли по обеим сторонам подъездной аллеи ещё со времён прадеда. Конюх Митька уже подвёл к крыльцу Орлика, любимого гнедого жеребца Георгия, которого отец подарил ему на тринадцатилетие. Конь нетерпеливо переступал копытами и встряхивал гривой, словно тоже чувствовал важность предстоящего дела.
Рядом почтительно ждал управляющий Кузьмич — мужчина лет сорока пяти с аккуратно подстриженной бородой, уже тронутой сединой. На нём был добротный суконный кафтан тёмно-синего цвета, высокие сапоги из яловой кожи и картуз, который он то и дело снимал, кланяясь молодому барину. В руках у Кузьмича были кожаные перчатки и хлыстик — верные спутники всякого, кто много времени проводит верхом, объезжая поместье.
— Доброе утро, Георгий Петрович, — поклонился Кузьмич, снимая картуз. — Изволите объехать владения?
— Да, Кузьмич. Хочу всё увидеть своими глазами.
Они сели на коней и двинулись по главной дороге поместья. Кузьмич ехал чуть поодаль, почтительно пропуская молодого барина вперёд.
— Здесь, Георгий Петрович, триста душ мужского пола, — начал управляющий, указывая рукой на раскинувшиеся поля. — Земли на семь вёрст в длину, на пять в ширину. Лесов у нас два — дубовый и сосновый. При речке мельница стоит, винокурня новая. Всё в исправности содержится. Отец был хотя и мудрый человек, но сына от хозяйства держал на расстоянии. Планировал сначала его выучить, а потом уж передавать хозяйственную мудрость.
Георгий молча слушал, стараясь запомнить каждое слово. Впереди показались крестьянские избы — добротные, крытые соломой, с дымящимися трубами.
— А как живут люди? — спросил он.
— Да слава богу, барин. Пётр Михайлович, царство ему небесное, о мужиках заботился. Подати платят исправно, на барщину выходят без ропота. Хлеба хватает, скотины достаточно.
Проезжая мимо поля, Георгий увидел крестьян, собиравших картофель. Мужики снимали шапки и низко кланялись. Бабы с детьми выглядывали из-за плетня. На их лицах читались любопытство и почтение к молодому барину.
— Вон там наша мельница, — Кузьмич указал на строение у реки. — Доход с неё триста рублей в год. А винодельня приносит и того больше.
Георгий смотрел на свои владения и чувствовал, как в душе поднимается гордость. Теперь всё это принадлежало ему — поля, леса, дома, люди. Но вместе с гордостью приходил и страх. Как управлять таким хозяйством? Как быть справедливым хозяином для сотен душ?
— Кузьмич, — сказал он наконец, — ты у нас давно служишь?
— Двадцать лет будет, барин. Ещё ваш дед, Фёдор Михайлович, назначил меня управляющим.
— Значит, ты всё как следует знаешь?
— Дерзну сказать — знаю. И людей всех поимённо знаю, и каждый клочок земли.
— Тогда помоги мне, Кузьмич. Научи, как надо. Не хочу позорить память отца.
Управляющий с уважением посмотрел на юношу.
— Извольте, Георгий Петрович. Рад стараться. Покойник, царство ему небесное, тоже молодым был, когда хозяйство принял. Ничего, выучился, стал лучшим помещиком в губернии.
Солнце клонилось к закату, когда они вернулись в усадьбу. Георгий был уставшим, но довольным. Он увидел своё наследство, ощутил его масштаб и значимость.
 Клятва перед предками
Вечером в доме воцарилась тишина, Георгий зажёг свечи в отцовском кабинете. Пламя затрепетало, осветив портреты предков. Юноша встал посреди комнаты и медленно обвёл взглядом лица своих дедов и прадедов.
— Слышите ли вы меня? — произнёс он вполголоса. — Я принимаю ваше наследство. Буду достоин носить имя Касьянова.
Он подошёл к столу, на котором стояла открытая шкатулка с драгоценностями. Диадема переливалась в свете свечей всеми цветами радуги, а рубины пылали, как угольки в печи. Изумруды казались кусочками летнего леса, навеки застывшими в камне, а бриллианты рассыпали искры, словно звёздная пыль упала с небес в эту комнату.
— Обещаю приумножить славу рода, — торжественно произнёс Георгий, поднимая глаза на портрет отца. — Буду справедливым господином для своих крестьян, мудрым хозяином земли предков. Не опозорю память о ваших делах, не растрачу богатства, которые вы собирали годами. Храните меня, благословите на правое дело.
Портреты словно оживали в мерцающем свете — то казалось, что дед Фёдор Михайлович одобрительно склонил голову, то прадед в кафтане будто подмигнул внуку. А диадема в шкатулке отвечала юноше особым блеском камней, словно сама душа рода Касьяновых благословляла наследника на долгое и мудрое правление.
Завтра для него начнётся новая жизнь — жизнь помещика, главы древнего рода. Георгий бережно закрыл шкатулку, словно укладывал в неё младенца, и спрятал в потайном ящике. Он ещё молод, неопытен, многого не знает о хозяйстве и людях. Но в нём течёт кровь Касьяновых, а значит, он справится с любым испытанием, которое пошлёт ему судьба. И ближайшие годы показали – барин, хотя и молод, но старается. Вникает, бережет, хозяйствует. А чтобы не слыть неучем и выполнить волю отца, когда подошло время, поступил на обучение в Московский университет.
2.
Сентябрь выдался в Москве на редкость тёплым. Георгий Петрович стоял во дворе главного здания университета, задрав голову и любуясь величественными колоннами, подпиравшими фронтон с барельефами древних муз. Студенческая форма сидела на нём ещё непривычно — плечи казались шире, а сам он выглядел старше своих семнадцати лет.
В руках у него был отчет от Кузьмича и кошелёк — сто рублей серебром на жизнь. Немалые деньги для студента, хватит на полгода безбедной жизни. Управляющий писал коротко: перечислил все статьи, которые приносят доход и какой.
Знакомство с товарищами
В большой аудитории философского факультета было шумно: студенты толпились группами, что-то обсуждая. Профессор ещё не пришёл, и студенты оживлённо беседовали между собой. За соседней партой сидели трое молодых людей, чьи манеры и одежда сразу выдавали в них представителей высшего общества.
— Владимир Шершнёв, — представился первый, протягивая руку Георгию. Это был статный юноша с правильными чертами лица и безукоризненно завитыми волосами. — Сын графа Шершнёва, слышали?
— Александр Никонин, — подхватил второй, щуплый блондин с живыми глазами. — Племянник министра народного просвещения. А вот это наш Пётр Валовский, его род был известен ещё при Иване Грозном.
Валовский, широкоплечий брюнет с небрежно растрёпанными волосами, лениво кивнул Георгию.
— А вы откуда к нам пожаловали? — поинтересовался Шершнёв. — Судя по виду, вы не москвич.
— Георгий Касьянов, — ответил тот. — Из Тверской губернии. Поместье у нас родовое, ещё с екатерининских времён.
— О, провинциальный помещик! — воскликнул Никонин, но не со злобой, а с дружелюбным любопытством. — Позвольте узнать, сколько у вас душ?
— Триста душ мужского пола.
— Неплохо, неплохо, — одобрительно покачал головой Валовский. — Значит, не бедствуете. А то у нас тут есть один студент, граф по титулу, а живёт на стипендию да на подачки родственников.
— У нас всё хорошо, — сказал Георгий с некоторой гордостью.
— Отлично! — Шершнёв хлопнул его по плечу. — Тогда вы можете позволить себе не только грызть гранит науки, но и познавать жизнь во всех её проявлениях. А что за образование без светского лоска?
Появился профессор, пожилой человек в поношенном сюртуке, и беседа прервалась. Но Георгий уже чувствовал себя принятым в этот круг избранных. Его новые товарищи казались ему воплощением столичного благородства — остроумные, образованные, свободные в суждениях. Первый литературный вечер
Через неделю Шершнёв пригласил Георгия на литературный вечер в дом профессора Погодина. Особняк на Поварской улице встретил гостей уютным светом свечей и оживлённым гулом голосов.
Георгий жадно слушал. В Тверской губернии о таких собраниях можно было только мечтать. Один студент декламировал стихи Пушкина о вольности — те самые, что ходили по рукам в списках. Другой горячо спорил с ним, доказывая, что искусство должно воспитывать народ, а не только услаждать дворян.
— А что скажет наш новый товарищ? — вдруг обратился к Георгию Никонин. — Что думает о судьбах отечества провинциальный помещик?
Все повернулись к Георгию. Он почувствовал, как краснеет.
— Я полагаю... — начал он, запинаясь. — Россия велика и сама найдёт свой путь. Ей не нужно слепо подражать чужеземцам, но и костенеть в азиатской дремоте тоже нельзя.
— Браво! — захлопал в ладоши Валовский. — Золотая середина! Вот что нужно нашему Отечеству.
После официальной части Шершнёв отвёл Георгия в сторону.
— Скучновато здесь, не находите? — доверительно сказал он. — Все эти разговоры о высоком... А хотите, я покажу вам более интересные развлечения? Завтра вечером собирается небольшая компания образованных людей. Беседы, конечно, тоже будут, но и кое-что ещё... более увлекательное.
— Что именно? — поинтересовался Георгий.
— Увидите, — загадочно улыбнулся Шершнёв. — Поверьте, любой господин должен уметь не только цитировать Пушкина, но и... скажем так, вести себя в обществе.
На следующий вечер Шершнёв привёл Георгия в небольшой особняк на Тверской улице. Хозяин, молодой человек лет двадцати пяти в модном фраке, радушно встретил гостей.
— Милости просим! У нас сегодня тихий семейный вечер, — сказал он, подмигнув Шершневу.
В гостиной, обставленной дорогой мебелью, за столом, покрытым зелёным сукном, сидели знакомые Георгию студенты и несколько незнакомых молодых людей. На столе лежали карты, стояли стаканы с вином, а рядом поблёскивали золотые и серебряные монеты.
— А, наш провинциал! — воскликнул Валовский. — Как раз вовремя. Присаживайтесь к нам, Георгий Петрович. Играем в банк, ставки самые скромные.
— Я... я не умею играть в карты, — признался Георгий, чувствуя себя неловко.
— Ерунда! — махнул рукой Никонин. — Банк — самая простая игра. Ставишь на карту, тянешь из колоды. Если твоя карта бьёт карту банкомёта, ты выигрываешь, если нет — проигрываешь. Что тут сложного?
— Да и ставки у нас смешные, — добавил хозяин дома. — Рубль-два. Для развлечения, а не для наживы.
Георгий колебался. С одной стороны, ему не хотелось выглядеть провинциальным простаком в глазах новых товарищей. С другой стороны, что-то внутри него протестовало против азартной игры.
— Садитесь, не бойтесь, — ободряюще сказал Шершнёв. — Мы же не шулеры какие-нибудь. Честная компания образованных людей.
Георгий сел за стол. Первые ставки, действительно, были небольшими — по рублю, по два. Он робко поставил рубль на даму червей и с замиранием сердца следил за тем, как банкомёт тасует колоду.
— Дама! — объявил он, вытягивая карту.
— Ваша! — радостно воскликнул Никонин. — Поздравляю с дебютом!
Георгий получил свой рубль обратно да ещё рубль сверху. Сердце забилось быстрее. Ощущение было странное — как будто он получил деньги ни за что, просто так, по воле судьбы.
Но дальше всё пошло  хуже. Георгий ставил на разные карты, но фортуна отвернулась от него. Рубль, два, три, пять... К концу вечера он проиграл двадцать рублей — почти четверть своего месячного содержания.
— Не расстраивайтесь, — утешил его Валовский. — С кем не бывает? В следующий раз отыграетесь.
— А если денег нет? — упавшим голосом спросил Георгий.
— Что вы! — воскликнул хозяин. — Мы же не какие-нибудь ростовщики. Друзья могут играть в долг. Честное слово  дороже денег.
Так Георгий в первый же вечер влез в долги на десять рублей. Шершнёв записал эту сумму в маленькую книжечку и сказал:
— Не беспокойтесь, Георгий Петрович. Рассчитаетесь, когда будет удобно. Мы люди терпеливые.
Через неделю Георгий снова оказался за карточным столом. Долг в десять рублей давил на совесть, в кармане звенели последние гроши. Но отказаться он не мог — стыдно было прослыть трусом.
— А вот и наш должник! — весело поприветствовал его Валовский. — Сегодня отыграетесь, чую.
Георгий неохотно сел, поставил последний рубль на бубнового короля и замер. Банкомат медленно тасовал колоду.
— Червовый король! — объявил он, наконец.
— Ваш! — обрадовался Никонин.
Георгий получил два рубля, и на душе у него потеплело. Он снова поставил — и снова выиграл. Фортуна словно решила загладить свою обиду.
К концу вечера он не только расплатился с долгом, но и выиграл пятнадцать рублей. От успеха кружилась голова.
— Видишь, Георгий, — смеялся Шершнёв, — фортуна любит смелых! У тебя талант к игре.
— Неужели? — Георгий чувствовал себя героем.
— Не каждому дано чувствовать карту. Это редкий дар.
По дороге домой Георгий словно летел. Пятнадцать рублей за один вечер! Больше, чем мелкий чиновник зарабатывает за месяц. А главное — как легко пришли деньги.
В голове зародилась опасная мысль: а что, если это его призвание? Что, если судьба указала ему путь к богатству?
 У графа Шершнева
Через несколько дней Владимир вручил Георгию изящную визитную карточку с золотым тиснением и гербом.
— Родители устраивают вечер, — небрежно сказал он. — Ничего особенного — танцы, музыка, лёгкий ужин. Но соберутся лучшие из лучших. Обязательно приезжайте, будет интересно.
Георгий принял приглашение с благоговением. Дом графа Шершнева! Он ещё никогда не бывал в подобных местах.
В назначенный вечер особняк на Большой Никитской сиял сотнями огней. Одна за другой подъезжали кареты, из которых выходили нарядные гости в мехах и драгоценностях. Георгий робко поднялся по широкой мраморной лестнице.
В парадном зале играл  оркестр, пары кружились в вальсе. Дамы в роскошных бальных платьях, кавалеры в расшитых золотом мундирах — всё сияло и переливалось перед глазами провинциального юноши.
— А вот и наш тверской друг! — Владимир появился с бокалом шампанского. — Маман, позволь представить — Георгий Касьянов, о котором я рассказывал.
Графиня, величественная дама в бриллиантах, снисходительно кивнула.
— Прекрасно, дорогой. Молодые люди, идите веселитесь. Не стоит мешать даме судачить с подругами.
Владимир повёл Георгия по анфиладе залов. Здесь царила свобода — молодёжь могла танцевать, смеяться, разговаривать без строгого надзора родителей.
— А теперь я покажу вам нашу особую гордость, — сказал хозяин, подводя гостя к стеклянным дверям. — Зимнюю оранжерею. Маман потратила на неё целое состояние.
Они попали в сказочный мир. Пальмы тянулись к стеклянному куполу, между зелёными зарослями журчали фонтанчики, воздух был наполнен ароматом невиданных цветов. В этом тропическом раю забывалась московская стужа.
У розового куста стояла девушка в голубом платье. Лунный свет, проникавший сквозь стекло, серебрил её тёмные волосы.
— Лиза! — позвал Владимир. — Иди познакомься.
Она обернулась, и Георгий почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Большие карие глаза, нежный овал лица, улыбка, от которой таяло сердце...
— Елизавета Золотова, — представил кузину Владимир. — А это Георгий Касьянов, о котором я вам столько рассказывал.
— Очень приятно, — тихо проговорила девушка.
Георгий неловко склонился над протянутой рукой, едва коснувшись губами шёлковой перчатки. Сердце билось так оглушительно, что казалось — весь мир слышит этот грохот.
— Вы любите цветы, Георгий Петрович? — спросила Елизавета, слегка покраснев.
— У нас в поместье большой сад, — запинаясь, ответил он. — Но такой красоты я ещё не видел.
— Тётушка много лет собирала эту коллекцию. Видите ту орхидею? Её привезли из самой Бразилии.
Владимир тактично отошёл к экзотическим кустарникам, оставив их почти наедине. Георгий и Елизавета медленно бродили среди благоухающих растений.
— Вы давно в Москве? — поинтересовалась она.
— Второй месяц. Поступил в университет.
— Как замечательно! Что вы изучаете?
— Философию, словесность... — Георгий чувствовал себя неотесанным мужланом рядом с этим воздушным созданием.
— Читали Пушкина? Его новые произведения?
— Конечно! «Евгения Онегина» знаю почти наизусть.
Глаза девушки засияли:
— А мне Татьяна особенно нравится. Такая чистая душа, такая искренность в чувствах...
Разговор о литературе раскрепостил Георгия. Елизавета оказалась не пустой светской куклой, а умной, образованной барышней.
— Лиза, тётушка зовёт тебя! — раздался голос Владимира.
Чары рассеялись. Девушка вздохнула:
— Простите, мне нужно идти. Но беседа была очень приятной.
— Увидимся ли мы ещё? — осмелился спросить Георгий.
— Надеюсь, — тихо ответила она и поспешила прочь.
Георгий остался среди растений, не веря в случившееся. Он влюбился. Впервые, безнадёжно, навсегда.
 Письмо домой
 Георгий долго сидел над бумагой с пером в руке. В голове роились оправдания.
«Савелий  Кузьмич! — писал он. — Вынужден просить дополнительных средств. Обучение в университете требует больших расходов, чем предполагалось.
Необходимо покупать книги, посещать образовательные собрания, поддерживать знакомства с товарищами из знатных семей. Всё это важно для налаживания полезных связей.
Прошу выслать пятьдесят рублей на образовательные нужды. Потрачу их с пользой для чести рода.  Георгий Касьянов».
Перечитав написанное, юноша почувствовал укол совести. Но ведь карточная игра — это часть светского воспитания, - подумал он. К тому же, после встречи с Елизаветой деньги нужны, как никогда. Чтобы достойно выглядеть, иметь возможность делать подарки. Золотовы — знатнейший род.
Если научится играть, разбогатеет и посватается к Лизе. Родители не смогут отказать богатому жениху.
Георгий запечатал письмо. Совесть протестовала, но любовь заглушала её голос.
3.
Деньги из дома пришли. Георгий был рад отыграться. С вечера он направился в известное заведение. А в четыре  утра Георгий Петрович Касьянов выходил из игорного дома на Кузнецком мосту, пошатываясь от усталости и вина. В кармане лежал туго набитый кошелёк с золотыми червонцами — весь выигрыш с князя Тумачёва, которого он обыграл в штос.
Московские улицы тонули в предрассветной дымке. Редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на молодого человека в дорогом сюртуке и цилиндре. Георгий шёл медленно, наслаждаясь тяжестью кошелька. Девятнадцать лет, а он уже доказал себе и другим — может побеждать серьёзных игроков, не каких-нибудь студентов-новичков.
Торжество победителя
В своих покоях на Тверской Георгий зажёг все свечи и высыпал содержимое кошелька на письменный стол. Золотые монеты звенели, переливаясь в жёлтом свете. Он принялся считать, складывая червонцы аккуратными столбиками.
— Сто... двести... триста... — шептал он, не веря собственным глазам.
Четыреста рублей золотом! Такие деньги в Тверской губернии иной помещик и за год не видал.
Георгий откинулся в кресле, глядя на богатство. Впервые в жизни он был по-настоящему богат. Не зависел от управляющего, от писем из поместья, от жалкого студенческого содержания. Эти деньги он заработал сам, своим умом, своим талантом к игре.
Что скажут теперь товарищи? Шершнев со своими графскими замашками, Никонин с его министерским дядюшкой? Они-то получают деньги от папеньки, а он — добывает сам, как настоящий мужчина.
А как удивится прекрасная Лиза, когда увидит его богатство! Георгий уже представлял, как он сможет ухаживать за ней достойно, не стесняясь в средствах.
Может быть, пора и посвататься? С таким капиталом родители Елизаветы не посмеют отказать. Да и сам он теперь не какой-нибудь нищий студент, а человек с состоянием.
Георгий взял горсть золотых монет, подбросил вверх. Червонцы упали на стол с весёлым звоном. Жизнь была прекрасна!
Георгий направился в модную лавку Фрике на Кузнецком мосту. Здесь торговали лучшими украшениями в Москве — как привозными из Европы, так и работы московских мастеров.
Сам Фрике, пожилой немец в безукоризненном фраке, встретил богатого покупателя с низкими поклонами.
— Чем могу служить молодому господину? Может быть, кольцо для невесты? Цепочку для дамы сердца?
— Мне нужны запонки, — сказал Георгий, стараясь держаться небрежно. — Что-нибудь особенное. Деньги роли не играют.
Глаза Фрике загорелись. Он распорядился вынести лучшие изделия.
— Вот эти — работы петербургского мастера. Чистое золото, бриллианты первой воды. А эти привезены из самого Парижа, от ювелира императрицы.
Георгий рассматривал сокровища, лежавшие на чёрном бархате. Каждая пара стоила месячного дохода небогатого помещика.
— А вот это, — Фрике почтительно указал на запонки с крупными сапфирами, — подлинный шедевр. Камни из Цейлона, огранка венской работы. Для такого щедрого господина, как вы, — особая цена. Всего двести рублей.
Двести рублей! Половина вчерашнего выигрыша за пару безделушек. Но Георгий не моргнул глазом.
— Беру, — сказал он и достал кошелёк.
Фрике торжественно завернул покупку в шёлковую бумагу, перевязал золотой лентой.
— Позвольте заметить, — льстиво проговорил он, провожая покупателя, — у господина превосходный вкус. Эти запонки украсили бы и императорский костюм.
Георгий вышел из лавки, чувствуя себя настоящим аристократом. Теперь у него были украшения, достойные его положения. Пусть все видят — он не какой-нибудь бедняк, а человек с достатком.
Остаток дня он провёл в портновской мастерской, заказывая новый фрак по последней парижской моде. Портной, узнав о щедрости клиента, обещал закончить работу в три дня.
— Для такого господина мы готовы трудиться день и ночь, — уверял он, записывая мерки.
Георгий расплатился, не торгуясь. Деньги жгли карман — хотелось тратить, покупать, показывать всем свою состоятельность. Он был молод, богат и счастлив. Что ещё нужно для полного блаженства?
Объяснение с Елизаветой
Через три дня в доме статского советника Милютина давался большой бал. Георгий явился в новом фраке, при новых запонках, чувствуя себя королём вечера. Сапфиры переливались в свете люстр, привлекая взгляды дам.
Елизавета Золотова стояла у окна в белом платье, похожая на мраморную статую. При виде Георгия лицо её оживилось.
— Георгий Петрович! Как давно мы не виделись.
Он галантно склонился над её рукой, нарочно держа руку так, чтобы запонки были видны. Елизавета не могла не заметить блеска драгоценных камней.
— Какие изящные запонки, — тихо заметила она. — Должно быть, очень дорогие?
— Пустяки, — небрежно отмахнулся Георгий. — Увидел у Фрике, приглянулись.
За разговором наблюдала маменька Елизаветы, княгиня Елена Степановна. Её опытный взгляд тут же оценил стоимость украшений молодого человека. Двести рублей, не меньше. Значит, у кавалера дочери дела идут неплохо.
— Мам;, вы знакомы с Георгием Петровичем Касьяновым? — спросила Елизавета.
Княгиня милостиво протянула руку.
— Слышала, слышала. Из Тверской губернии, не так ли? Говорят, у вас прекрасное поместье.
— Триста душ, матушка, — скромно ответил Георгий. — Дедовское наследство.
— Прекрасно. А вы, я вижу, не чужды столичной жизни, — княгиня многозначительно взглянула на запонки. — Умеете ценить красивые вещи.
Георгий расправил плечи. Одобрение матери Елизаветы дорогого стоило.
— Позвольте пригласить вас на мазурку, — обратился он к девушке.
Елизавета согласилась. Они кружились в танце, и Георгий чувствовал  взгляды других кавалеров. Кто из них танцевал с самой красивой девушкой бала?
- Дорогая Елизавета,  куда я могу пригласить вас? — Георгий Петрович шепнул девушке во время фигуры танца, — Любое ваше пожелание... Я готов на всё. Деньги значения не имеют
Девушка покраснела. Неужели он намекает на свои чувства?
— Вы слишком не воздержаны, — прошептала она.
Ухажер склонил голову и улыбнулся. Танец закончился. Георгий проводил Елизавету к креслу, чувствуя себя победителем. Он чувствовал, что на него смотрят — с уважением, с завистью, с восхищением. Наконец-то он занял подобающее место в обществе.
Приём для друзей
На следующей неделе Георгий решил устроить приём для товарищей. Место выбрал подходящее — ресторан «Эрмитаж», лучший в Москве. Пригласил Шершнева, Никонина, Валовского и ещё несколько приятелей.
— Джентльмены, — объявил он, когда все собрались в отдельном кабинете, — сегодня я угощаю. Заказывайте всё, что душе угодно.
Меню поражало изысканностью. Устрицы из Архангельска, стерлядь астраханская, рябчики в сметане, лучшее шампанское. Счёт рос, как на дрожжах, но Георгий не морщился.
— Касьянов, ты сегодня прямо Крёз какой-то, — смеялся Шершнев, отхлёбывая шампанское. — Откуда такая щедрость?
— Фортуна улыбнулась, — небрежно ответил Георгий. — Обыграл намедни Тумачева в штос.
— Князя Тумачева? — присвистнул Никонин. — Да он же известный игрок! Сколько ж ты с него выиграл?
— Четыреста золотом.
За столом наступила тишина. Сумма была астрономической для студентов.
— Четыреста червонцев! — воскликнул Валовский. — Да ты настоящий ас!
— Видимо, господин Касьянов родился в рубашке, — заметил один из приятелей. — Не всякому так везёт в картах.
Георгий млел от похвал. Заказал цыганский хор, и вскоре кабинет огласился душевными романсами. Гости пели, пили, восхваляли щедрость хозяина.
— Эй, цыгане! — кричал Георгий, размахивая бокалом. — Играйте веселее! Денег не жалею!
Он швырял золотые монеты исполнителям, не считая. Друзья смотрели с восхищением. Такой размах! Такое благородство!
К концу вечера счёт составил сто пятьдесят рублей. Георгий расплатился, не моргнув глазом. Управляющий рестораном кланялся в пояс, обещая в следующий раз приготовить ещё более изысканные блюда.
— Касьянов, ты настоящий гранд! — восторгался Шершнев, прощаясь. — С тобой не соскучишься.
— Приходите ещё, — широко приглашал Георгий. — Мой дом всегда открыт для друзей.
Он возвращался домой пьяный от вина и от лести. Круглую сумму он потратил за один вечер, но не жалел. Зато как смотрели на него товарищи! С каким уважением! Теперь он был не просто провинциальным помещиком, а человеком, с которым считались.
Новая игра
Успех кружил голову. Георгий решил попытать счастья в салоне Энгельгардта — месте куда более серьёзном, чем студенческие посиделки. Здесь играли настоящие господа, люди со связями и деньгами.
У дверей швейцар потребовал десять рублей за вход. Георгий расплатился и вошёл в полутёмный зал. За зелёными столами сидели солидные мужчины в безукоризненных фраках, курили дорогие сигары, негромко переговаривались.
— Эге, новенький, — заметил юношу пожилой полковник с седыми усами. — Милости просим. Как звать-величать?
— Касьянов.
- Откуда будешь?
— Из тверских.
-  Во что играем, Касьянов?
— В банк.
Полковник усмехнулся:
— У нас тут не студенческие забавы. Ставка с двадцати пяти рублей.
— Понял.
Георгий занял место за столом, положил перед собой кошелёк. Сердце билось ровно. Он больше не дилетант, не мальчишка, пришедший поглазеть на карты. Теперь он игрок.
Первые ставки принесли небольшой выигрыш. Потом снова удача. Георгий ставил смелее, чувствуя, как фортуна снова поворачивается к нему лицом.
— Молодой человек играет неплохо, — одобрительно заметил банкомёт. — Видно, что не новичок.
— Карта меня любит, — самоуверенно ответил Георгий.
К концу вечера он выиграл полтораста рублей. Не так много, как в прошлый раз, но всё равно солидно. Главное — он доказал себе, что предыдущий успех не был случайностью.
— Надеемся увидеть вас ещё, — сказал полковник при прощании. — У вас талант. Таких игроков мало.
Георгий шёл домой, опьянённый не только вином, но и собственной значимостью. Он чувствовал себя избранником судьбы, человеком, которому открыты все дороги. Учёба в университете казалась теперь пустой тратой времени. Зачем корпеть над книгами, когда можно зарабатывать за один вечер больше, чем профессор за месяц?
Он был молод, богат, удачлив. Жизнь принадлежала ему целиком. И если прежде Георгий робел перед столичным обществом, то теперь чувствовал себя равным любому. Деньги открывали все двери, деньги делали его желанным гостем в любом доме.
Оставалось только продолжать выигрывать. А в этом Георгий был теперь уверен, как в том, что завтра взойдёт солнце.
4.
Георгий играл. На этот раз в доме князя Волконского на Пречистенке.
Зала тонула в табачном дыму. За большим столом, покрытым зелёным сукном, сидели четверо. Полковник Бурцов — седой волк игорных домов, камергер Данайский — худощавый человек с острым взглядом, граф Никольский — молодой повеса с растрёпанным видом. И Георгий — самый молодой, самый неопытный, но пьяный от недавних побед.
— Итак, господа, — Бурцов тасовал колоду своими жилистыми руками, — кто нынче будет метать банк?
— Пожалуй, я, — сказал Георгий. — Карта меня сегодня любит.
Данайский усмехнулся:
— Молодость — завидная штука. В вашем возрасте, Касьянов, я тоже думал, что удача — моя крёстная.
Игра началась с небольших ставок. По пятьдесят, по сто рублей. Георгий выигрывал и чувствовал знакомое опьянение. Вот оно — его призвание! Вот для чего он рождён!
— Удвоим ставки? — предложил граф Никольский, проигравший уже порядочную сумму.
— Отчего ж нет, — согласился Георгий.
Двести, триста, пятьсот рублей переходили из рук в руки. Часы пробили полночь, потом час, потом два. Фортуна метала Георгию милости и насмешки поровну.
— Полторы тысячи, — бросил Данайский, глядя Георгию в глаза.
— Принимаю.
Карта Данайского оказалась старше. Полторы тысячи рублей — половина годового дохода с поместья — ушли в чужой карман.
— Отыгрываемся? — спросил Бурцов участливо. — В молодости я тоже не любил отступать.
— Три тысячи, — сказал Георгий. Голос звучал чужим, хриплым.
— Ва-банк? — удивился граф. — Смело.
Георгий поставил всё, что имел при себе, и ещё столько же в долг. Его карта была дамой, у Бурцова — король.
— Сочувствую, молодой человек, — сказал полковник, сгребая выигрыш. — Но игра есть игра.
Солнце уже поднималось над Москвой, когда Георгий вышел из дома князя. В кармане не было ни копейки, а долг составлял шесть тысяч рублей. Сумма немыслимая, страшная.
 На следующий день в комнату Георгия явился Бурцов. Костюм сидел на нем безукоризненно, говорил он любезно, но взгляд был холодный и строгий.
- Друг мой, пришел напомнить вам о вашем долге, - сказал он, вертя в руках золотую табакерку.
— Я помню, — глухо ответил Георгий.
— Превосходно. Шесть тысяч рублей серебром. Срок, как мы условились, — неделя.
— Полковник, мне нужно время...
— Время? — Бурцов поднял бровь. — Молодой человек, вы играли с опытными людьми. Мы не студенты, у нас не принято играть в долг без обеспечения.
Георгий молчал. Что он мог сказать?
— Впрочем, — продолжал полковник, — я человек понимающий. У вас есть поместье в Тверской губернии. Триста душ, если не ошибаюсь? Земля, господские дома... Всё это стоит немалых денег.
— Вы предлагаете мне продать наследство?
— Я предлагаю вам быть разумным. Либо деньги в течение недели, либо я вынужден буду обратиться к вашему управляющему. Объяснить ему, какие обязательства взял на себя молодой барин.
Угроза прозвучала вежливо, но от этого не стала менее страшной. Позор перед домашними, перед крестьянами, перед памятью отца...
— Я найду деньги, — сказал Георгий.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся Бурцов. — У таких, как вы, всегда находятся средства.
Полковник поднялся, поклонился и вышел. Георгий остался один со своим ужасом. Впервые в жизни он понял, во что ввязался. Это была не игра — это война, в которой он оказался безоружным ребёнком среди закалённых бойцов.
В доме Милютиных давался небольшой вечер. Георгий явился туда, надеясь увидеть Елизавету, поговорить с ней, может быть — найти поддержку в любимом человеке.
Елизавета встретила его холодно.
— Елизавета Михайловна, я бы очень желал  с вами поговорить.
— Конечно, Георгий Петрович.
Они отошли к окну. За стеклом кружились снежинки.
— Я хотел бы объяснить... — начал Георгий. — У меня сейчас временные затруднения...
— Знаю, — перебила она. — В Москве об этом уже говорят.
— Говорят?
— Конечно. Ваш проигрыш  не секрет. Шесть тысяч за одну ночь — это много.
Георгий побледнел. Значит, уже все знают о его позоре.
— Это временно, — сказал он. — Я поправлю дела...
— Как? Новыми проигрышами?
В её голосе звучала насмешка, которой Георгий раньше не слышал.
— Елизавета Михайловна, вы же знаете мои чувства...
— Знаю. Но знаю и то, что мне нужен надёжный человек, а не игрок. Мы люди простые, Георгий Петрович. Нам нужна твёрдая почва под ногами.
— Вы отказываете мне?
— Я говорю правду. Матушка считает, что между нами не может быть ничего серьёзного. И я с ней согласна.
Слова били, как пощёчины. Ещё месяц назад эта же девушка слушала его признания, краснела от его комплиментов, восхищалась его щедростью. А теперь...
— Прощайте, Елизавета Михайловна.
— Прощайте, Георгий Петрович. И поверьте — я желаю вам добра.
Он вышел из дома Милютиных, чувствуя себя изгоем. Снег хлестал в лицо, ветер продувал насквозь. Но холод на улице был ничто по сравнению с ледяной пустотой в сердце.
Елизавета права. Он действительно стал не тем человеком, за которого можно выйти замуж. Он стал игроком — существом ненадёжным, презренным, недостойным любви порядочной девушки.
В жизни настала черная полоса. Фортуна отвернулась и поворачиваться не желала. Мебель красного дерева была продана, ковры сняты со стен. На голом столе лежали долговые расписки — каждая как приговор.
За окном бушевала вьюга, метель завывала в трубе. Словно сама природа отражала бурю в душе двадцатилетнего барина, который совсем недавно считал себя баловнем судьбы.
Дома Георгий долго сидел перед чистым листом бумаги. Рука дрожала, когда он макал перо в чернильницу. Как объяснить Кузьмичу, зачем нужны такие деньги? Как солгать человеку, который знал его с детства?
"Савелий Кузьмич! — начал он писать, — Случились обстоятельства, требующие немедленных расходов. В столице возникли неожиданные траты, связанные с образованием и установлением полезных связей.
Он остановился, вычеркнул последние слова. Слишком неубедительно.
В университете открывается возможность войти в учёную корпорацию, но требуется единовременный взнос. Сумма значительная — шесть тысяч рублей, однако это откроет блестящие перспективы для службы и карьеры."
Ложь лилась на бумагу, как яд. Георгий понимал — Кузьмич поверит. Старый управляющий привык доверять барину, никогда не подвергал сомнению его решения.
"Прошу изыскать означенную сумму любыми способами. Можно заложить лес или обратиться в банк под залог имения. Время не терпит — деньги нужны в течение недели.
 Георгий Касьянов."
Он запечатал письмо дрожащими руками. С каждой строчкой чувствовал, как предаёт память отца, позорит род. Но выбора не было. Бурцов не станет ждать.
Через неделю Георгий ехал по зимней дороге в наёмных санях. Собственную карету пришлось продать ещё до отъезда. Ямщик — бородатый мужик в тулупе — изредка покрикивал на лошадей, но больше молчал.
Декабрьская дорога была тяжёлой. Снег валил густой пеленой, ветер качал голые придорожные берёзы. Георгий сидел, укутанный в медвежью шубу, и думал о том, что ждёт его дома.
Деньги Кузьмич прислал. Бурцову заплачено, долг погашен. Но какой ценой? Дальний лес заложен в банке, крестьяне обложены дополнительным оброком. Впервые за сто лет Касьяновы залезли в долги.
— Далече ехать-то, барин? — спросил ямщик, обернувшись.
— До Касьянова ещё вёрст пятнадцать.
— А, знаю. Богатое место. Ваше, стало быть?
— Моё.
Ямщик помолчал, потом добавил:
— Говорят, молодой барин в Москве живёт, учится. Это вы и есть?
— Я.
— Ну и хорошо. Учение — дело нужное.
Если бы ты знал, мужик, чему я там учился, подумал Георгий горько. Учился проигрывать отцовское наследство, позорить фамилию, становиться посмешищем для умных людей.
К вечеру показались знакомые места. Вот мельница у речки, вот церковь на пригорке, вот барский дом среди заснеженных лип. Дом его детства, дом предков. Дом, который он начал разорять.
Старый Семён встретил барина на крыльце. Поклонился низко, как всегда, но в глазах была печаль.
— Добро пожаловать домой, Георгий Петрович.
— Здравствуй, Семён.
Они прошли в дом. В парадной зале ничего не изменилось — те же портреты предков, та же мебель красного дерева. Но Георгий чувствовал на себе немые укоры с фамильных портретов.
— Как дела в поместье? — спросил он.
— Дела идут своим чередом. Савелий  Кузьмич просил передать — деньги высланы, как приказывали.
Семён помолчал, потом добавил тихо:
— Пришлось дальний лес в банке заложить. И с крестьян дополнительный оброк взять.
Эти простые слова ранили больше любых упрёков. Георгий опустил голову.
— Понимаю.
— Не гневайтесь, барин, на старика. Скажу только — отец ваш, царство ему небесное, за всю жизнь ни рубля в долг не брал. Всё своими руками нажил, всё вам оставил.
Семён достал ключ от потайного ящика, протянул Георгию.
— Может, захотите на фамильные драгоценности взглянуть? Они невредимы.
Георгий взял ключ трясущимися руками. Открыл ящик, поднял крышку шкатулки. Диадема и серьги лежали на своих местах, но теперь их блеск казался укором. Душа рода... А он что делает с этой душой?
— Спасибо, Семён. Можешь идти.
Старый слуга поклонился и вышел. Георгий остался один с портретами предков и с осознанием того, что начал растрачивать их наследство. Первый шаг к разорению был сделан.
 Георгий сидел в кабинете отца, глядя на фамильные сокровища. Приходило отрезвление. Он проиграл не только деньги — он проиграл честь, любовь, уважение к себе.
5.
Брак по расчету
Георгий сидел на веранде и смотрел в окно на знакомые с детства картины. Полтора года прошло с той страшной ночи у Волконского, а жизнь так и не наладилась. Долги погашены, но какой ценой — заложен лес, обложены крестьяне, продано всё, что можно было продать.
Хозяйство еле дышало. Кузьмич каждый день докладывал о новых нуждах — то крышу на риге починить, то мост через речку, то лошадей купить. А денег не было. Георгий полон сил, но что толку? Чтобы поправить дела, нужны были годы упорного труда. А он не хотел ждать, не хотел превращаться в мелкого хозяйчика, считающего каждую копейку.
Вчера Кузьмич намекнул осторожно:
— Георгий Петрович, а что ж не женитесь? Молодой барин, красивый... Глядишь, и невеста с приданым сыщется.
Эти слова засели в голове. Жениться. На богатой невесте. Спасти положение не трудом, а удачным браком. Разве не так поступают все разумные люди?
Помещик Сергей Иванович Волков принял Георгия в своей гостиной, убранной со вкусом, но без особой роскоши. Волковы были из тех семей, что богатели трудом, а не наследством. Две тысячи душ, небольшой завод, хлебная торговля — всё приносило доход.
— Итак, Георгий Петрович, — сказал хозяин дома, статный мужчина лет пятидесяти, видя, как молодой гость не может решиться на разговор. — Слышал, что изволите подумывать о женитьбе.
— Да, Сергей Иванович. Возраст подошёл.
— Хорошо. Поговорим начистоту, по-соседски. Ваш род знатнее нашего — Касьяновы при дворе служили, ордена имели. Мы не такие именитые, но деньги у нас есть. Софья получит приданое сто тысяч рублей наличными, да ещё пол-тысячи душ.
Георгий едва не поперхнулся. Сто тысяч! Такие деньги он и в мечтах не видел.
— Это... весьма щедро, — проговорил он.
— Дочка у меня любимая. Сын еще есть, он на военной службе. Дочке – приданное, ну а Вячеславу – родовое поместье. Всё по справедливости. После смерти жены сам детей воспитывал. Девка тихая, домовитая, грамоте и наукам обучена. Жена из неё выйдет добрая.
Волков внимательно посмотрел на Георгия:
— Только сразу скажу — слухи до нас доходят. Говорят, вы в Москве в карты играли, деньги проигрывали. Это правда?
— Были увлечения молодости, — признался Георгий. — Но теперь я понимаю их вред.
— Ну и славно. Софье игроки не нужны. Ей нужен муж надёжный, хозяин. Сможете ли быть таким?
— Обещаю, Сергей Иванович.
Волков протянул руку:
— Тогда по рукам. Как с приданым — сразу или по частям давать?
— Как будет удобнее.
— Сразу дам. Чтоб сразу дело поправили, хозяйство подняли. Детям ведь оставлять надо.
Георгий пожал руку будущему тестю. Сделка состоялась.
Сцена 2: Знакомство с Софьей
Батюшка передал дочери свой разговор с Георгием. Та слегка покраснела, разволновалась, но решению родителя препятствовать не стала. Сергею Ивановичу было жалко дочку, но он отдавал себе отчет, что уродилась она не красавицей, женихи свататься не спешили. да и жили в деревне, выезжать  - никуда не выезжали. А Касьяновы – род знаменитый. И богатый. И Георгий – видный, ученый. Оступился молодой барин. Так не дивно. Без родительского совета остался. Некому было на путь направить. Сейчас раскаивается, ошибку свою признает. А раз признает – значит, не повторит. Так что, считай, партия подобралась – как нельзя лучше.
Георгий предстал перед невестой в своем лучшем виде: при фраке, с легкой улыбкой и веселыми глазами.
- Софья, - обратился Сергей Иванович к дочери. – Георгий Петрович посватался к нам, я не отказал. Быть ему твоим мужем.
Девушка поклонилась молча. В её взгляде Георгий прочёл покорность судьбе и какую-то тихую грусть.
— Позвольте пригласить вас на прогулку, Софья Сергеевна, — предложил он.
— С удовольствием.
Они пошли по саду, где цвели яблони и жужжали пчёлы. Долго шли молча, не зная, о чём говорить.
— Вы довольны нашим союзом? — спросил наконец Георгий.
— Я привыкла слушаться папеньку, — тихо ответила Софья. — Он меня любит и плохого не посоветует.
— А сами вы как думаете?
Она остановилась у беседки, увитой диким виноградом.
— Георгий Петрович, я знаю, что говорят о вас. Что вы в Москве играли, проигрывали. Но я верю — человек может измениться. Я буду хорошей женой, постараюсь сделать вас счастливым. Только прошу — не играйте больше. У меня сердце слабое, волнений не выношу.
В её голосе слышалась мольба. Георгий почувствовал укол совести. Эта кроткая девушка доверяла ему свою судьбу, а он думал только о её приданом.
— Обещаю, Софья Сергеевна. Карты для меня — дело прошлое.
— Спасибо, — она слабо улыбнулась. — Тогда мы сможем быть счастливы.
Георгий взял её руку и поцеловал. Кожа была прохладной, нежной. Он постарался почувствовать что-то большее, чем жалость и благодарность. Но в сердце отзывалось пустотой.
Церковь Святой Троицы  украсили к торжеству. Иконы в золотых окладах отражали огоньки горящих свечей, пространство заполнил запах ладана. Много народу собралось — соседи-помещики, городские знакомые, крестьяне из обеих деревень толпились на улице поглазеть на молодых .
Георгий стоял у алтаря в парадном сюртуке, белой рубахе. Выглядел настоящим барином.
Белое платье Софьи делало её похожей на ангела, фата казалась легким облачком. Она была бледна, но держалась достойно.
Началось венчание. Отец Митрий читал молитвы, дьяк пел. На головах молодых покоились тяжёлые золотые короны. Георгий терпеливо принимал все, что происходит и думал о деньгах, которые завтра поступят в его распоряжение. Сто тысяч рублей! Хватит покрыть все долги и ещё останется на хозяйство.
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — торжественно произнёс священник.
Георгий поцеловал жену. Её губы были холодными и дрожали. В глазах стояли слёзы — радости или печали?
— Поздравляю, Георгий Петрович, — шептали гости. — Берегите жену, любите.
— Спасибо, — отвечал он, играя роль счастливого мужа. Дальняя родственница взяла под руку молодую:
— Ну, Софьюшка, теперь ты барыня Касьянова. Господствуй в своём доме умело, мужа уделывай да деток рожай. Такому знатному роду нужно продолжение.
Софья кивнула молча. Её лицо было, как у мученицы на иконе — прекрасное и печальное.
Георгий чувствовал себя спасённым. Теперь у него были деньги, положение восстановлено, будущее обеспечено. Нужно только научиться любить эту тихую девушку, что отдала свою судьбу в его руки.
В барском доме столы  накрыли на сотню гостей. Лучший фарфор, серебро, хрусталь — всё, что удалось сберечь от распродажи, выставили напоказ. Повара три дня готовили угощение: жареные поросята, стерлядь в сметане, дичь с брусникой. Вино лилось рекой.
Георгий сидел во главе стола рядом с Софьей и принимал поздравления. Счастливо смеялся в нужных местах, благодарил за добрые пожелания. Софья молча улыбалась гостям, изредка отвечая на вопросы тётушек о хозяйстве.
— Ну что, Георгий Петрович, — подошёл к нему сосед, помещик Лодыгин, — теперь настоящим хозяином станете? Жена у вас серьёзная, дельная.
— Конечно, Павел Сергеевич. Пора остепениться.
— И правильно. В молодости все дурачимся, а потом ум приходит.
К концу вечера, когда гости начали разъезжаться, подошёл Савелий Кузьмич. Лицо  было довольное.
— Барин, — шепнул он, — приданое получили. Сто тысяч, как обещали. Долги все погашены, ещё шестьдесят тысяч осталось. Теперь бы хозяйством вплотную заняться.
— Обязательно, Савелий Кузьмич. Завтра же начнём.
Георгий  намеревался исправиться. Деньги получены честным браком, не картёжным везением. Нужно направить их на дело, поднять хозяйство, стать настоящим помещиком. Ради Софьи, ради будущих детей, ради памяти отца.
Последними уезжали Волковы – отец и сын. Сергей Иванович обнял зятя:
— Береги дочку мою, Георгий Петрович. Она у меня сокровище.
— Берегу, батюшка. Как зеницу ока.
— И помни — деньги даны на хозяйство. На будущее детей. Не растрачивай по пустякам.
— Понимаю.
Молодые остались наедине. В полумраке спальни она казалась ещё бледнее и печальнее.
— Я постараюсь быть хорошим мужем, — сказал Георгий.
— Знаю, — тихо ответила она. — А я буду хорошей женой.
Сейчас между ними была пропасть. Слишком много недосказанного, слишком мало общего. Георгий чувствовал тепло её тела, но не чувствовал близости души.
Георгий действительно старался быть примерным мужем. Каждое утро поднимался рано, завтракал с Софьей, потом ехал по полям с Кузьмичом. Изучал хозяйственные книги, принимал крестьянские прошения, следил за ремонтом построек.
— Видите, барин, — говорил управляющий, показывая на поля, — овёс нынче уродился добрый. Если погода не подведёт, будет прибыль немалая.
— Хорошо. А что с мельницей?
— Жернова заменили, как приказывали. Теперь мука выходит белая, как снег. Мужики довольны.
Георгий кивал, записывал в блокнот, задавал вопросы. Постепенно начинал понимать, откуда берутся деньги, как их приумножать. Работа оказалась не такой скучной, как казалось в молодости.
Софья тоже не сидела без дела. Она встала во главе хозяйства, приняла ключи от кладовых, начала принимать соседок. Тётушки учили молодую хозяйку мудрости семейной жизни.
— Главное, голубушка, — наставляла жена Лодыгина, — мужа не раздражать. Мужчины все дети, им нужна ласка да понимание.
— Стараюсь, Марья Павловна.
— И правильно. Видно, что Георгий Петрович исправляется. Хозяйством занялся, карты бросил. Твоя заслуга в этом есть.
Софья краснела от похвал, но в глубине души сомневалась. Муж был с ней вежлив, внимателен, даже нежен. Но она чувствовала — он играет, а не живёт. Слишком много усилий прикладывал к простым вещам, слишком внимательно следил за собой.
Вечерами они сидели в гостиной. Георгий читал хозяйственные журналы или переписывался с поставщиками. Софья вышивала или играла на фортепиано. Разговаривали мало — о погоде, о соседях, о хозяйстве. О чувствах не говорили никогда.
Но постепенно между ними возникала привязанность. Не любовь — привычка. Георгий ценил в жене кротость, хозяйственность, ум. Софья видела его старания, верила в искренность намерений.
— Георгий Петрович, — сказала она как-то вечером, — спасибо вам.
— За что, Софья Сергеевна?
— За то, что сдержали слово. Не играете больше.
— Обещал же.
— Многие обещают. Не все исполняют.
Георгий взял её руку, поцеловал пальцы. Рука была тёплой, доверчивой.
— Я не многие. Я ваш муж.
Осенью стало известно, что Софья ждёт ребёнка. Георгий обрадовался искренне — наконец-то в доме будет наследник. Род продолжится, а дитя станет залогом прочности брака.
Софья во время беременности похорошела. Щёки порозовели, глаза заблестели. Она много пела, играла на рояле, читала детские сказки вслух — готовилась к материнству.
— Будет мальчик, — говорил Георгий, поглаживая её живот. — Чувствую.
— Откуда знаете?
— Касьяновы всегда сначала сыновей рожают. Традиция у нас такая.
Софья смеялась. В эти минуты между ними была настоящая, не наигранная близость.
Тёплым июльским днем в доме царила суета — у Софьи начались схватки. Георгий мерил шагами кабинет, прислушиваясь к звукам из спальни. Там хлопотала повитуха, привезённая из города, на подхвате стояла прислуга.
— Барин, не волнуйтесь, — говорил Семён Кузьмич, прибывший к хозяину с докладом. — Барыня молодая, здоровая. Всё будет хорошо.
— Знаю, знаю. Но всё равно страшно.
Часы пробили полночь. Потом час, два. Наконец из спальни донёсся детский крик — тонкий, требовательный.
— Барин! — позвала повитуха. — Идите, дочка у вас родилась!
Георгий бросился в спальню. Софья лежала бледная, но счастливая. Рядом стояла экономка и держала в руках сверток.
— Девочка, — прошептала она. — Красавица.
Георгий взял дочь на руки. Ребёнок был лёгкий, тёплый, живой. Крошечные пальчики сжимались в кулачки, глазки щурились от света.
— Мария Георгиевна Касьянова, — торжественно произнёс отец.
— Красивое имя, — согласилась Софья.
Ребёнок заплакал, и повитуха понесла его покормить. Кормилица уже ждала в соседней комнате. Георгий сел рядом с женой, взял её руку.
— Спасибо, Софья Сергеевна. За дочь. За всё.
— За что меня благодарить? Это счастье и моё тоже.
В эту ночь Георгий почувствовал себя по-настоящему счастливым. У него была семья, дом. Хозяйство шло в гору, долгов не было, будущее казалось светлым. Впервые за много лет он засыпал спокойно, без тревоги.
Утром вся деревня узнала о рождении Марии Георгиевны.
— Дай Бог здоровья младенчику, — говорили старики. — Пусть растёт на радость родителям.
Кузьмич принёс в дар новорождённой золотую ложечку.
— На первый зуб, барин. Пусть счастливо подрастает.
Георгий ходил по дому королем. Принимал поздравления, угощал гостей, рассказывал о дочке. Казалось, что прошлое с его ошибками и слабостями осталось далеко позади. Теперь он муж, отец, хозяин. Теперь у него есть ради чего жить.