Женька, Самсон Самсоныч и Заповедная аллея

*волшебная повесть *возраст 6+ 8+
*повесть закончена, планируется еще несколько повестей в рамках истории

Где-то далеко на краю Галактики живет Человек-Молния. Он смелый и быстрый, у него мощный киберкостюм и преданные друзья. Он хочет, чтобы на краю Галактики был мир и все жили счастливо, но ради этого должен драться с посланниками безжалостного императора Плаззадо, защищая себя и своих друзей.
Каждую неделю в воскресенье Мелькрон, компьютерный помощник злого императора, устраивает засаду на Человека-Молнию, и тогда начинается схватка не на жизнь, а на смерть. Человек-Молния, бледный от гнева, разбивает роботов своими огромными кулаками, а его верный друг Ансельм напряжением мысли держит силовое поле, отражающее разряды вражеских энергомётов.
После боя герои странствуют от звезды к звезде и, попивая любимый квас из космической клюквы, смеются над Плаззадо, который снова будет вне себя от ярости. И ещё они всегда спорят, кто из них больше разбил роботов.
Но друзья спорят понарошку и никогда не ссорятся…

I. Заповедная аллея
Противный парк! И солнце противное, и небо! И книжка эта!
Женька в сердцах пихнул книгу и отвернулся, уставившись на другой конец скамейки. Будто мама не знала, что он хотел фигурку Человека-Молнии... И ладно бы еще это был крутой комикс, а то как маленькому – ска-аазки! Да еще и книжка старая, с нецветными картинками... А вместо Человека-Молнии, значит, кукиш с маслом? От обиды на глаза навернулись слёзы, но Женька сдержался. Что такое «кукиш» он не знал, но так говорил Витька, а у Витьки Человек-Молния был в полном наборе, с костюмом «Ультракосмик». Ничего, она еще узнает как, как…
Под «она» имелась в виду мама, а вот про «как» Женька придумать не успел – комок подступил к горлу, слезы защипали нос, упрямо просясь наружу. Вообще Женька редко плакал, он уже взрослый, но сегодня день, ну, просто буквально не задался (что такое «не задался» и кто его «не задал», Женька тоже не знал, но так говорили взрослые.) Перво-наперво, конечно, эта дурацкая книжка в подарок – вместо Человека-Молнии. А второе это, понятно, дед-мороженщик на входе у парка.
 Вообще-то никаким мороженщиком «дед-мороженщик» не был и никакого мороженого не давал и не продавал. Это был высокий пожилой мужчина в заношенном спортивном костюме коричневого цвета, матерчатой жилетке и белом кепи, который в погожие дни всегда занимал скамейку у входа, самую удобную, с символом парка на спинке. Рядом проходили мамы с детьми и просто дети, но рядом с ним никто никогда почему-то не садился, будто бы скамейка была заколдованная. «Дед-мороженщик» только потерянно оглядывался и постоянно прижимал к себе длинными руками свои пакеты – иногда недовольно крутя носом. Казалось, в пакетах у него шестнадцать килограмм мороженого, которым он ни в коем случае не должен ни с кем делиться.
 Женька положил рядом ненавистные «Сказки» и присел на краешек, чтоб переобуться, в левом кроссовке выбилась стелька и нещадно колола всю дорогу. Мама с коляской и Федюшкой (мирно бормочащим что-то своё) прошли чуть дальше по парковой улице.
«Мороженщик» отстраненно посмотрел, но промолчал. Под его взглядом кроссовок никак не хотел сниматься, хоть плачь! На шнурок налипла целая гроздь сухих репьёв, поэтому все попытки развязать его только злили. Виноватой была, конечно же, тоже мама, если бы не её сдутая косынка (и дурацкие «Сказки»), ничего бы этого не случилось!
– А мамка-то, небось, ушла уже, а!? – глаза «мороженщика» казались красными от лопнувших сосудов, голос был хриплым. Неопрятные седые космы, выбившись из-под кепи, развевались по ветру, как паутина. – Ну, догоняй, пострел, догоняй! Эй, книгу свою забыл, вот егоза!
Уже рванувшийся было со скамейки Женька, пунцовый от смущения, вынужден был вернуться и под взглядами прохожих забрать книгу. Щеки пылали от стыда, хотелось провалиться сквозь землю. Он едва слышно пробормотал «спасибо» и зачем-то «извините». Отбежав на пару шагов, мальчик бросил взгляд через плечо, но «мороженщик» уже смотрел в другую сторону, руки его, крупные и шероховатые, лежали на коленях.
Догнав маму, Женька излил на неё накопившиеся злость и раздражение. Они поссорились.
И вот Женька сидел один на скамейке в заброшенной части парка, и на душе у него было гадко. «Подопригорку» (так назывался парк) построили недавно, у ворот еще даже лежали поддоны с плиткой, а справа от въезда стояли еще не врытые в землю фигуры деревянных богатырей, волшебников и бабок-ёжек со ступами и мётлами. Выглядело это очень глупо – было бы гораздо интереснее, если б это был Человек-Молния. Ну или Ансельм, его друг. А что, Витьке, например, Ансельм очень даже нравится…
Странно, парк открыли недавно, но почему-то уголок, куда завели Женьку обида и нерастраченная злость, казался очень-очень старым, даже диким.
 Небольшая аллея, выложенная древним ржаво-красным кирпичом, вела под уклон. Завернутая кренделем вокруг небольшого газона со старым дубом, она была будто укрыта от основной части парка огромными тополями, явно старыми. На газоне волнами колыхался белый пух, изредка отдельными «бурунами» прокатываясь по дорожке. Из-за стены тополей виднелись залитый солнцем парк, играющие дети и женькина мама с коляской, но на самой аллейке не было никого.
Подлизываться теперь будет, Женечка то, Женечка сё, сыночка … А Человека-молнию уже, небось, двадцать пять минут как раскупили. «Двадцать пять минут» у Женьки значило «ну очень-очень давно».
«Вот возьму сейчас и нарочно забуду тут эту книгу, пусть расстраивается, узнает тогда, как, как…»
Но снова «как» додумать он не успел.
– Не надо, – раздалось внезапно совсем рядом.
Женька обернулся. В паре шагов от него стоял мальчик. Явно старше Женьки, лет восемь или девять, загорелый, лицо в веснушках и весь какой-то серьезный, подтянутый что ли. Одет мальчик был чудн;, поверх рубахи и холщовых штанов на нем висели, нелепо топорщясь, картонные латы – панцирь и н;ручи, скрепленные прозрачным скотчем. На левой руке покоилось грубое подобие щита, тоже из упаковочного картона.
– Чего «не надо»?
– Книгу здесь оставлять не надо, травяные гоблины набегут, – пояснил незнакомый мальчик и, подумав, серьёзно добавил, будто бы даже вопросительно: – витязь?
– Я… не Витас, я Женька – оторопел Женька.
– «Витязь» это на древнерусском воин, рыцарь.
– А, так ты в рыцарей тут играешь?
– В богатырей, – поправил мальчик и коротко улыбнулся: – играю. От улыбки все его лицо будто бы на миг осветилось, выпятив наружу облупившийся нос и выгоревшие брови. «Богатырей» произнес он, смешно ;кая, немного по-деревенски. Потом снова посерьёзнел: – Я думал, ты тоже… – мальчик кивнул на книгу сказок, сиротливо лежащую на конце скамейки.
– Нет, – Женька смутился, поняв слова мальчика по-своему, – я в твоих витязей-гоблинов не играю, не маленький. А сказки эти мама дала, только я в такое не верю, это для мал…
– Понятно, – оборвал мальчик. – Только ты тогда книгу в свою суму спрячь, от греха. А то она блискучая, как бы кто похуже травяных гоблинов не заинтересовался. Я, кстати, тебя проверить должон…  Чего смешного?
– Говоришь смешно – должОн, в суму, блискучая… Это игра у вас такая? – Женька одним махом запихнул книгу в рюкзак, хлопнув пластмассовым клапаном с изображением Человека-Молнии.
– Ага, игра… ты давайкося ступи сюда… ну, ногу сюда, на дубовый лист, ставь и левый клык ощерь.
Пока Женька ставил ногу и пытался ощерить левый клык, смех внутри него так и клокотал. Однако он сдержался, боясь ненароком обидеть нового знакомого, который к своей игре относился явно очень серьезно. Мальчик тщательно осмотрел женины зубы, проверил, насколько плотно стоит нога на дубовом листе.
– Зубом цыкнуть можешь? А губами почмокать? А если болотную квакшу увидишь на стёжке-дорожке, такую зеленую, жирную, слюна сочится? А сейчас есть хочешь?...
Вопросы сыпались один за другим, после каждого из них мальчик в доспехах будто ставил невидимую галочку в невидимом списке. Наконец, явно успокоившись, он присел на скамейку, пробормотав себе под нос:
– Оно и видно, что не витязь ты... Идешь, как глупый павлин в короне – со спины злоба пинает, а вперед обида ведёт. Вот так на свою обиду и попался, как кура.
– Это куда это я попался? – возмутился Женька.
– Сюда попался, ко мне на пост. Что вот только с тобой теперь делать, не знаю.
– Дурацкая у тебя игра, не напугаешь! К тому же я не играю.
Сказанное, однако, прозвучало тревожно. Становилось неуютно, налетевший невесть откуда холодный ветерок зашевелил ковер из тополиного пуха, колдовски зашумели тополя. Казалось, вся аллейка ожила и задышала, прислушиваясь к их разговору. На всякий случай Женька поискал глазами маму. Она была на прежнем месте, доставала бутылочку и прилаживала соску для Федюшкина. Мальчик в картонных доспехах задумчиво смотрел на него:
– Расскажи, как ты здесь очутился, а?
– Ну, маме нагрубил. Она мне какую-то книжку дала старую вместо Человека-молнии! Сказала, что это волшебная книга, но я-то знаю, что сказки все это. И сама книга – «Сказки», и что она волшебная, тоже сказки!
– А ты почём знаешь, что сказки, неужто прочитал?
– Вот ещё, буду я сказки читать! – было неловко признаться, что читал Женька ещё плохонько, медленно и неохотно. То ли дело, мультики про Человека-Молнию…
– Ну а потом?
– Потом я… захотел куст перепрыгнуть. Ну как Человек-Молния…
Мальчик в доспехах указал на женин рюкзак с клапаном: – Это такой вот человек твой?
Женька кивнул. На твердой крышке рюкзака красовался предмет его особой гордости – картинка с Человеком-Молнией. На ней попавший в засаду герой бесстрашно  прорубался сквозь ряды врагов, раскидывая металлические тела и кроша огромными кулаками узлы вражеских коммуникаторов. Рогоогры, заслоняясь лапами от летящих искр, испуганно ухали и озирались по сторонам, ища дорогу к бегству. Такой картинки не было даже у Витьки.
– Слабый оберег… а носишь его всем на погляд, зачем?
Женька замер:
– Картинка хорошая… А Человек-Молния никакой не слабый, он посильнее твоих витязей!
– Герой твой, может, и посильнее, а вот ты от себя в него ни капельки не вложил. Мама только вложила, пока пришивала, вон горечь её вижу. На этой картинке только слабость твоя видна, недобрый кто сразу приметит, на что тебя подловить можно.
– Да кто подловит-то, что увидит, ерунду говоришь....
– Увидит, что хочешь быть ты очень сильным и чтобы все тебя боялись. И что ты чувствуешь себя одиноким, а сам на друзей обижаешься все время из-за ерунды…
Сказанное неожиданно оказалось сущей правдой. Даже из-за этой самой картинки Женька серьезно разругался со своим другом – Лёха ее случайно зацепил, доставая пенал. Картинку пришлось чинить и перепришивать. Женькина мама долго его успокаивала, мол, будет совсем незаметно. Однако картинка, а вместе с ней и радость от обладания ею, после этого случая как-то потускнели, будто порвалась не она, а что-то хорошее внутри. С Лёхой они потом так и не помирились.
– И никто меня не подлавливал… – потупившись, хрипло проговорил Женька.
– А сюда тогда как пришёл?
– На маму обиделся… – повторил Женька и пояснил, заметив вопросительный взгляд: – она мне Человека-Молнию не купила!
– А должна была? – улыбка собеседника была доброй, но Женька разозлился, чувствуя себя не совсем правым. Да и вообще, какое его дело, это женькина мама, захотел, вот и обиделся на нее.
– Ну я же так хотел Молнию! А она знала, а сама мне… сказки эти! 
– Сильно обиделся на маму-то?
– А что если и сильно?!
– Хотел, чтобы тебе все друзья стали завидовать, да? И чтобы друг твой обратно с тобой подружился? А когда мама не купила, ты, небось, ей нагрубил, подарок ее обхаял, убежал, а потом на неё же и обиделся, когда тебя успокаивать не пошла, так дело было?
Сказанное было настолько верно, что слов для возражения не нашлось. Женька оторопело кивнул. Мальчик в доспехах легко коснулся изображения Человека-Молнии, стряхнул прилипшую паутинку.
– Вот за этот твой оберег, за твоё воображульство и мнимую обиду тебя сюда и привели.
– Да кто привёл-то?
– Л;шой, – глядя прямо ему в глаза, сказал мальчик.
Смеётся, подумал Женька, но все-таки немного струхнул. Леших он представлял себе смутно, но понимал, что если кто-то незнакомый тебя увёл или только захотел – даже если понарошку, это очень-очень плохо и надо срочно звать родителей. Непроизвольно Женька поискал глазами маму, но, как назло, просвет между деревьями налетевший ветер закрыл целым сплетением тополиных ветвей, поэтому виднелся только краешек коляски.
– Да ты не боись, он не со зла. Старенький он очень, спит всё время, вот во сне и чудит, былое вспоминает. Тебе под дуб случаем спрятаться не захотелось или вот в ветвях поиграть, нет?
– Нет, вроде… – Женька слегка опешил, но потом вспомнил, как прыгал через кусты: – На ветке захотелось покачаться, на нижней!
– А, ну значит, уже будить можно.
– Кого будить?
– Да лешего...
Мальчик повернулся к Женьке спиной и направился к старому дубу, сделав рукой пригласительный жест, мол не отставай. Подойдя, он сильно, будто выбивая пыль, хлопнул обеими ладонями по темной коре и резко крикнул, да так, что у Женьки заложило уши:
 – Дедушка Щ;пин, проснулся бы ты, ась? А то неровён час еще кого с тропинки умыкнёшь. Дедушкаа, ну вставай, ну дедушкааа! – Мальчик еще немного гнусаво потянул, а потом внезапно рявкнул: – Дед! Короеды в бороде!
– Ась, где?! Кшш, проклятой!
Дуб дрогнул, дернулись огромные ветки, зашевелилась листва, посыпались жёлуди и листья. Женька невольно опустил голову, чтобы не нахватать древесного сора, и вдруг замер, встретив удивленный взгляд огромных глаз. Глаза моргнули – и Женька моргнул, глаза прищурились – и Женька прищурился, а потом, не отрывая взгляда, медленно присел на краешек скамейки, стоявшей тут же, под самой кроной. Руками он нащупал сколотую краску и какие-то щепки. Это его успокоило, хотя говорить он еще не мог. Слова застряли в горле и, несмотря на все женькины старания, выходили только свистом.
– Видишь, что ты наделал, дедушка Щепин? – обратился к дереву мальчик в доспехах. И к Женьке: – Он не нарочно.
– Сссс… – кивнул Женька, не моргая глядя в глаза дерева.
– Инось так, – скрипуче повинился дуб и поник ветками. – Ай-ай-ай! Сядая моя голова! Опять заснул, ась?
– Заснул.
– Ишь ты. И что, приманил?
– Приманил.
– Да что ж это деется-та? Заснул?
– Заснул.
– Приманил?
– Приманил.
Старый дуб стоял, сокрушенно качая листвой и, по-стариковски пришепётывая, горестно шевелил ветвями. В «голове» шелестели, опадая, листья, казалось, будто кто-то большой трясет огромным париком. Слышно было не очень хорошо, все скрипело «…как несмазанная телега» – вспомнилось Женьке где-то услышанное.
– Ай-ай-ай, сядая моя голова, отродясь никого в лесу не водил, а постарел – так поди-тка. Так-таки и приманил?
– Приманил.
– Так ты, служивой, про то свому Подопригорке-то не сказывай, старый я. А малому твому я гостинец дам, в утешение.
– Так ты дай, дедушка.
– А ты наверное знаш, что приманил?
– Точно знаю, дедушка.
– Ну зови тогда малово сваво, на-тка тебе гостинец, не серчай на деда, дед плохого не хотел…
Женька и сам не понял, как очутился под дубом. Наверное, ноги сами принесли. Рядом стоял, одобрительно кивая, мальчик-богатырь, сверху ходуном ходили ветки, и женькины руки сами протянулись за обещанным подарком. Прошелестело, и в ладони упали два крупных жёлудя на едином стебельке. Жёлуди были старые, и казались даже ороговевшими, отливали бронзой. У одного ближе к помятой «попке» было черное пятнышко, лист был жесткий и на свет – тоже слегка бронзоватый. Оба желудя плотно срослись черенками, образовав вместе с веткой почти правильное кольцо размером с маленький помидор «черри».
– Заснул я, вишь ты.
– Заснул, – неожиданно спокойно подтвердил Женька. – Спасибо, дедушка.
– То-то. Ты желудки-то припрячь, схорони, оне тебе службу сослужат. Напужал-то старый тебя, ась?
– Да ничего, все хорошо.
– Ну и ладно, коли все ладно. – Наверху в листве широко и смачно хрустнуло, дуб зевнул. – Вот што, робяты, притомился я, поспать ба.
– Спи, дедушка, – отозвались оба мальчика.
Дуб уже спал, узловатые ветви неподвижно застыли, глаза исчезли в трещинах коры, скрипы смолкли, и только листва мерно двигалась в такт «дыханию». Тополиный пух, бестолково метавшийся вокруг, осел и тоже задвигался в сонном ритме.
– Пойдём, а то сейчас и нас сморит, – скомандовал «богатырь» и зашагал к скамейке у входа на аллею. Женька не отставал.
– А он правда леший?
– Правда.
– А я думал, леших не бывает, только в сказках.
– Здесь сказка и есть, богатырская застава Мшистая, проходной пункт Подопригорка. Только больше пока я тебе не расскажу – волшебная тайна.
– Понимаешь, – подумав, продолжал мальчик, – сказка ведь это не где-то, а скорее, когда-то. Это старая память, она в таких вот местах и прячется – в необычных, забытых. Только не все видят, особенно если в пикалки-пиликалки свои уткнутся. Кабы не книга твоя и не сон деда Щепина, и ты бы не увидел ничего. Вообще-то он, наоборот, должен случайных посетителей отваживать – холодку могильного подпустить, комариный рой или полуденную дрёму, да заснул вот сам. Старенький он на заставе служить...
– А что моя книга, особенная какая-то? – Женька и сам не заметил, как ненавистные «сказки для малышни» стали вдруг «его книгой.»
– Сам и скажешь, когда прочтёшь. Читать-то, поди, умеешь?
– Ага, – читать Женька вообще-то не любил, потому что читал неохотно и медленно, поэтому быстро спросил, не желая останавливаться на неприятном: –   а если бы, скажем, меня комарами отогнать не вышло, тогда как?
– Тогда д;лжно было кикимору вызвать или полуденника, или еще как...
– А они что, такие страшные?
– Почему сразу страшные? Это в стародавние времена страшные были, а сейчас больше на шумных, но незлых подростков похожи. Ручки корявенькие, длинные, волосы зеленые. Молодые кикиморы очень даже симпатичные, смешливые. Больше всего они любят в кустах пьяные компании изображать. Люди услышат девичьи визги, хохот да громкую музыку – и уйдут. Кому ж приятно с такими рядом сидеть? Одна кикимора может сразу четыре компании изобразить, причем в одной будут песни петь, в другой на гитаре играть, а в третьей в эти ваши игры, пилик-пилик, резаться. Без азартных игр кикимора не может, все-таки она по происхождению болотная нечисть.
– А четвертая?
– Что «четвертая»?
– Ты сказал, четыре компании изобразить может…
– А это, брат, волшебная тайна. Ты расспросы-то заканчивай, не положено мне.
– Так уж и «не положено», не больно-то задавайся, сам ненамного старше, а важничаешь...
Женька и сам не заметил, как желание всегда поступать наперекор (из-за чего он не раз ссорился с мамой) взяло в нем верх, но дело было сделано. Мальчик в доспехах остановился на полушаге и застыл. Лицо его, казалось, «поплыло», сделалось намного старше и мудрее, глаза будто заволокло туманом, взгляд стал тверже. Внезапно мальчик показался Женьке очень взрослым и очень грустным. Длилось это, впрочем, всего несколько секунд. Повернувшись, мальчик уже снова был прежним, улыбался:
– Ну спрашивай, сорока… пару вопросов осилю («сорока» он снова произнес с ударением на обе О.)
– Так у вас здесь, выходит, волшебное всё?
– Почему волшебное, обычное. Все неслушаные и нечитаные сказки должны куда-то деваться, вот они и оседают в таких местах. Тут их персонажи живут, с людьми уживаются, рядом ходят, в глаза им заглядывают, да и сами людьми становятся. Все сказки, которые ты не прочитал, ждут тебя здесь, чтобы себя рассказать. Только уже не сказками, а былью – тем, что случится. С тобой.
– А ты тоже, что ли, сказочный персонаж?
– Особый это разговор, волшебная тайна. Ежели скажу, память тебе зачаровывать придётся, а я бы хотел подружиться. Вот узнаешь меня через серый кафтан, белое перо и чёрный вздох – тогда и скажу.
За последними словами явно скрывалась какая-то страшная тайна, однако предложение дружбы и спокойный тон мальчика-богатыря подействовали на Женьку успокаивающе. Нахлынула приятная лёгкость, как будто бы и не было ссоры с мамой и вредного мороженщика.
– А… лешие разве не как лесное чудище выглядят?
– Чудище лесное это ты, когда тебе мама блины без сгущёного молока подаёт. А лешие разные бывают. Лесными людьми они молодые ходят, лет до двухста. Часто, кстати, в людей перекидываются. А потом начинают ходить меньше, а колдовать больше, потом деревенеют потихоньку. Ну а совсем старые полностью в деревья превращаются, в дубы или вязы, в каштаны иногда. Или наоборот, в люди насовсем подаются, чаще всего в лесничие идут, лес, водоёмы охранять. Впрочем, старые дубы иногда и без всякого лешачества колдуют помалёху, то путника по лесу водят, то тропинки спутают, то дрёму напустят.
– А зачем?
– А кто знает, что у них в головах деется, старые они, дубы-колдуны-то… Могут озлиться, если там ветку зря обломил или костёр разложил, ну или если мусор накидал, тут особенно злятся. Ну или пустую картинку на манер оберега одел… – мальчик в доспехах скосил глаз на женькин рюкзак с Человеком-Молнией. – Кстати, не хочешь на свою картинку по правде взглянуть?
– Это как «по правде»? Я и так по правде смотрел…
Мальчик, ни слова не говоря, махнул рукой, взял из жениной руки жёлудевое колечко и протянул ему со словами: – Сквозь него глянь.
Через колечко вид у картинки оказался почему-то совсем другой, хотя ничего особенно, вроде бы, и не поменялось. Человек-Молния, казалось, просто машет кулаками со скучающим и недобрым лицом. Роботы Мелькрона опасливо прижались к краям, но их было больше жалко, а роговые огры стали похожи на нашкодивших ребятишек, за которых было неловко и даже страшновато. В глубине картинки бледнело лицо Ансельма, который посматривал на Человека-Молнию скорее неодобрительно. Было даже непонятно, почему эта картинка понравилась Женьке так, что он… ну в общем, потерял друга. И из-за чего тогда поругались? Не изменилось только лицо принцессы Туа Лин, она по-прежнему ласково смотрела на Молнию, сберегая в ладонях хрустальный цветок с планеты Каокао.
– Понял теперь, почему оберег твой пустой? – вопрос мальчика-богатыря был участливым, не насмешливым.
– Да вроде...
– А знаешь что, давай я тебя научу м;рок сбрасывать.
– Мурок? Кошек?
– Морок, наваждение то есть, то, что кажется. Ты стихи какие-нибудь знаешь?
– В детском саду учили.
– Понимаешь, если  чего-то очень-очень хочется, игрульку, например, прямо до крика, ну или боишься или злобишься, прямо вот лопнуть готов, а сам не понимаешь, почему, и только обижаешься на всех. Или вдруг грустно станет – такой серой грустью, и все гадким кажется и ненужным… А бывает наоборот, будто всё весело, только такой неприятной злой весёлостью, вроде и хохочешь, а на сердце нехорошо.
– Это все дубы-лешие колдуют, что ли?
– По разному оно, особливо у вас, в городе. Там и лавки-магазины колдовство наведут будь здоров, не хуже лешего, а бывает, что и сам на себя морок по глупости наводишь, потом расскажу как-нибудь… Стихи какие знаешь?
– В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла … – начал было Женька, но мальчик скептически поджал губы:
– Вряд ли сработает. Хотя, конечно, лучше что-то, чем ничего. Понимаешь, надо, чтобы тебя самого как бы трогало внутри, понимаешь?
– Мы с мамой как-то читали, красивое… Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в стране далёкой, что кинул он в краю родном… я, когда читали, парус видел.
– Это пойдёт, а дальше?
– А дальше не помню.
– Не помню, а кто вместо тебя будет помнить? Выучи обязательно, мне спокойней будет. Если почувствуешь страх или злость, или нехорошее веселье, произноси про себя. Только с выражением. Особенно в магазине надо – чтобы полмагазина не скупить.
– Выучу, обещаю.
Ребята еще посидели на скамейке, просто болтая ногами и щурясь на солнце. Внезапно показалось, что они знакомы очень давно и друзья не разлей вода, настоящая шайка-лейка. Болтали о том, о сём, хохотали, Женька рассказал про витькиных супергероев, как он их наряжает в разные костюмы, приносит на площадку, но никому никогда не даёт нормально рассмотреть, боится, что попортят.
Мальчик сперва хмурился, но потом тоже рассмеялся. Он ничего не рассказывал, только хмурился иногда, но потом снова улыбался. И от этого было спокойно и хорошо.
****

Между тем, шло время. Луч солнца коснулся верха накренившегося каменного столба со странными знаками, стоявшего у поворота аллеи. Разогретый воздух слегка посвежел. В просвет между тополями было видно, как засобирались домой мамочки с детьми. Женькина мама тоже принялась укладываться. Собираясь, она периодически махала в их сторону рукой, подзывая к себе.
Женька нехотя поднялся. Одевая рюкзак, он вспомнил про «слабый оберег».
– А что с Человеком-Молнией на рюкзаке делать?
– С ним – ничего делать не надо, а вот тебе лучше поступать хоть немного, но как твой герой, хотя бы в малом. Тогда и этот оберег перестанет быть пустышкой, будет по-настоящему твоим, понимаешь?
– Вроде, да.
– Иди, а то мама волноваться будет.
– А как тебя… – начал было Женька, но маленький богатырь его опередил:
– Самсон Самсоныч. А книгу свою и жёлудь сбереги. «Сказки» твои это вроде как пропуск сюда на первый раз, ну… как еле-тронной ключ.
– Электронный?
– Ну да, я и говорю, еле-тронной. Как всё это получилось с тобой, еще помозговать надо, неспроста оно… Когда придешь домой, книгу-то почитай, ну или хоть картинки посмотри – вдруг что странным покажется или знакомым. И больше её сюда не бери, пока не попрошу, тополя тебя и так пропустят. Странно всё это…
– Тогда до завтра?
– Нет, – ответил мальчик. – Но мы встретимся. Когда ты не будешь этого ожидать. Скорее всего, через два дня ровно в двенадцать часов тридцать шесть минут на углу Семипятки и Героев революции, у будки продавца мороженого. Или в какой другой день. Может быть, даже здесь, на Заповедной алее.
Женька перелез через кусты, и тут на него обрушился огромный, жаркий и шумный солнечный день. После совершенно невообразимой теперь тишины Заповедной аллеи, здесь, в обычной жизни, все говорили, смеялись, плакали дети, играла музыка, продавали сахарную вату. Мама стояла вдалеке, все ее соседки уже разошлись укладывать детей спать. А она стояла и только тихо улыбалась, глядя на приближающегося сына, так, легко, глазами и самыми краешками губ.
Женька оглянулся. Мальчик в доспехах приложил руки ко рту:
– …олуди …еи еряй!
Вокруг играла музыка, переспросить возможности не было, и Женька только махнул прощаясь.

Когда они с мамой и Федюшкой (посапывающим в белоснежных недрах старой голубенькой коляски) выходили из парка, Женька вновь столкнулся с «мороженщиком».
Старика, не повышая голоса, спокойно отчитывал невесть откуда взявшийся высокий мужчина в форменной одежде. На лацкане темно-серого пиджака виднелась эмблема парка (кольцо и два жёлудя) с надписью «ПКиО Подопригорка.» «Мороженщик», придвинув все свои пакеты к краю скамейки, молчал и только недовольно пыхтел, не решаясь, однако, ничего возразить. Теперь он занимал почему-то совсем немного места, хватило бы еще маме с ребёнком, а если сесть поплотнее, то и не с одним. И уж, конечно, совершенно не пугал Женьку.
Теперь порядок, подумал мальчик. Стоило ему это подумать, как мужчина в серой униформе неожиданно повернулся, посмотрев прямо Женьке прямо в глаза. На незнакомом, взрослом и строгом, лице почему-то обнаружилась потаённая улыбка Самсон Самсоныча, мальчика-богатыря из Заповедной аллеи, а глаза – знакомо щурились, прячась от солнца. Миг – и сходство пропало как не было, незнакомый взрослый мужчина, с галстуком, работник парка, наводит порядок на территории.
Выходя за ворота, Женька безотчётно обернулся. За массивной резной створкой еще маячила фигура в форменной одежде, работник в серой форме устраивал на скамейке двух пожилых женщин и их корзинки. А выпрямившись – снова посмотрел в женькину сторону.
****

Всю дорогу Женька держал маму за руку. Они шли молча, но это молчание было легким, приятным. По лицам гуляли солнечные зайчики, а под ногами весело подрагивал мост через небольшую речку Кисленькую. Коляска мерно отстукивала колёсами штакетины мостового покрытия, будто поезд по шпалам, ток-ток-ток. Встречные прохожие улыбались и махали растаявшим мороженым.
Уже дома, вечером, Женька набрался мужества и попросил прощения, а мама только обняла его и долго молча гладила по голове. Ее руки пахли хлебными крошками и зубной пастой. Перед сном мальчик (отказавшись играть в любимую «еле-тронную» игру) аккуратно достал «Сказки», открыл, перелистнул пару страниц, погладил пожелтевшую от времени бумагу, тронул выцветший корешок.
На первой же открытой странице была картинка. На ней был изображён кряжистый дед в тулупе мехом наружу, стоявший на лесной опушке, весь в хвое и дубовых листьях. Дед подозрительно ощупывал бороду. «Короеды в бороде», вспомнилось Женьке. Леший на картинке чем-то напомнил деда Щепина из Заповедной Аллеи.
Утром мальчик обнаружит рядом с книгой невесть как появившуюся (наверное, из книги выпала?) рекламку-приглашение в парк «Подопригорка». «По-се-ти-те наш те-ма-ти-че-ский парк!» по складам прочитает Женька к маминой радости. На изображенной тут же схеме мама заметит пунктирную дугу Заповедной аллеи и скажет сыну:
– Не построили ещё, наверное, нет там никакой «Заповедной аллеи». Это тот пустырь за деревьями, где ты вчера через кусты прыгал, помнишь?
На что Женька серьёзно кивнёт, что мол, помнит, но тема эта серьёзная:
– Волшебная тайна, мам.

А пока, перед самым сном, Женька только поднесет волшебные жёлуди к своему рюкзаку и с радостью отметит, что картинка снова немного поменялась. Свет от цветка с планеты Каокао в руках принцессы ещё ярче осветил лицо Человека-Молнии, отчего тот показался чуть веселее и, казалось, принялся раскидывать роботов с б;льшим энтузиазмом.
«Ничего, ничего, будет вам какао со сгущёнкой» – такой была последняя мысль, перед тем как Женька провалился в сон. Сон был радостным. В нём Женька ходил по Запретной аллее, охраняя заставу от фиолетовых рогоогров, вокруг дружественно шумели тополя, а богатырь Самсон Самсоныч, поправив картонные доспехи, поливал свежим машинным маслом присмиревших роботов Императора Плаззадо. Человека-Молнию нигде видно не было, но иногда за поворотом аллеи мелькал его силуэт. Они с женькиной мамой разговаривали про космические путешествия и обсуждали рецепты приготовления сырников в абсолютном вакууме.