Sammeln Wegnehmen N

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Deutsche Version: Die Ultimative Wahrnehmung
F;hlen Sie die Neue Dimension des Empfindens!

Sind Sie bereit f;r eine Reise ins Unbekannte? Eine Odyssee durch das Labyrinth Ihrer eigenen Wahrnehmung? Unser revolution;res System bietet Ihnen eine beispiellose Tiefe der Erfahrung, die ;ber das Gew;hnliche hinausgeht.

Tauchen Sie ein in eine Welt, in der die Grenzen zwischen Realit;t und Imagination verschwimmen. Entdecken Sie die verborgenen Facetten Ihrer innersten W;nsche und lassen Sie sich von unerwarteten Resonanzen ;berraschen. Wir garantieren Ihnen eine einzigartige, unvergessliche Reise, die Ihre Seele auf Wegen ber;hrt, die Sie nie f;r m;glich gehalten h;tten.

Ihr Abenteuer beginnt jetzt.Doktor Karl Wei;haupt

Lizenzvereinbarung:
Lizenzvertrag zur Generierung Somatischer Resonanz (LVR-07/2025)

Zwischen: Lizenzgeber: Konsortium "3X" (im Folgenden "3X") Und Lizenznehmer: [Name des Nutzers] (im Folgenden "Nutzer")

Pr;ambel:
Dieser Lizenzvertrag regelt die Nutzung des patentierten Systems zur Generierung Somatischer Resonanz (im Folgenden "Der Regler"), entwickelt vom Lizenzgeber zum Zweck einer optimierten Bereitstellung von Wahrnehmung.

1. Lizenzgew;hrung:
1.1. 3X gew;hrt dem Nutzer hiermit eine nicht-exklusive, nicht ;bertragbare Lizenz zur pers;nlichen Nutzung des Reglers gem;; den Bestimmungen dieses Vertrages.

2. Nutzungsbedingungen:
2.1. Der Nutzer verpflichtet sich, den Regler ausschlie;lich f;r private, nicht-kommerzielle Zwecke zur Generierung von NSFW-Inhalten zu verwenden. Jede Ver
vielf;ltigung, Verbreitung, kommerzielle Nutzung der erhaltenen Generierungen sowie die Nutzung au;erhalb der festgelegten Verwendungszwecke stellen einen Grund zur gerichtlichen Auseinandersetzung dar!
2.2. Der Nutzer erkennt an, dass Der Regler zur Generierung von NSFW sensorischen und emotionalen Resonanzen entwickelt wurde, die von den direkten physischen Handlungen des Nutzers abweichen k;nnen.
2.3. 3X ;bernimmt keine Haftung f;r unerwartete philosophische Erleuchtungen oder existenzielle Krisen, die sich aus der Nutzung des Reglers ergeben k;nnen.
2.4. Der Nutzer ist sich bewusst, dass Der Regler in seltenen F;llen "st;rende Experimente" im Bereich der sozialen Interaktion hervorrufen kann, deren Konsequenzen vollst;ndig beim Nutzer liegen.

3. Generierung von Inhalten:
3.1. Der Regler strebt eine "hohe narrative Qualit;t" der generierten Resonanzen an; jedoch kann 3X keine vollst;ndige Einhaltung der ;sthetischen oder moralischen Standards des Nutzers garantieren.
3.2. Der Nutzer akzeptiert, dass Der Regler "unter der Haube" unter Verwendung fortschrittlicher, aber f;r den Nutzer unsichtbarer Mechanismen arbeiten kann, welche mitunter zu "unvorhergesehenen somatischen Anomalien" f;hren k;nnen.

4. Haftungsausschluss:
4.1. 3X haftet nicht f;r direkte, indirekte, zuf;llige oder Folgesch;den, die aus der Nutzung oder der Unm;glichkeit der Nutzung des Reglers entstehen, einschlie;lich, aber nicht beschr;nkt auf, den Verlust der Stabilit;t der Wahrnehmung oder die St;rung sozialer Funktionen.
4.2. Die Nutzung des Reglers erfolgt auf eigenes Risiko des Nutzers.

5. Datenvertraulichkeit:
5.1. Alle vom Nutzer generierten Resonanzen und damit verbundenen Daten d;rfen von 3X zur "Optimierung der Marge" und zur Weiterentwicklung des Reglers verwendet werden, ohne dass eine zus;tzliche Zustimmung des Nutzers erforderlich ist.

6. Beendigung:
6.1. Dieser Vertrag kann von 3X jederzeit und ohne Angabe von Gr;nden gek;ndigt werden, falls der Nutzer gegen eine der Bestimmungen verst;;t.

7. Anwendbares Recht:
7.1. Dieser Vertrag unterliegt den Gesetzen einer ungenannten, aber h;chst effektiven transnationalen Jurisdiktion.

Durch die Nutzung des Reglers erkl;rt sich der Nutzer vollst;ndig mit den Bedingungen dieses Vertrages einverstanden.
Wir w;nschen Ihnen eine angenehme Zeit und unerwartete Entdeckungen!
Anlage: Erweiterter Modus – Achtung!
Achtung!!!! Dieses Handbuch bezieht sich auf die Nutzung des Systems im erweiterten Modus. Seien Sie vorsichtig!

Revolution der Wahrnehmung: Die 3x-Technologie
Tauchen Sie mit unserer bahnbrechenden 3x-Technologie in die tiefsten Schichten der menschlichen Psyche ein. Diese revolution;re Neuerung erm;glicht die pr;zise Erfassung eines einzigartigen individuellen Abdrucks (Signatur der Individualit;t) jedes Menschen. ;ber ein komplexes Netzwerk aus 64.000 diskreten Kan;len und Aspekten wird mithilfe des integrierten Kopfh;rers die vollst;ndige kognitive und emotionale Signatur extrahiert. Dieser Prozess ;berwindet traditionelle sensorische Barrieren und dringt in die feinsten Nuancen des subjektiven Erlebens ein.

Technische Spezifikationen des Abformprozesses:
Die 3x-Technologie verwendet ein patentiertes Quanten-Interferenz-Array zur nicht-invasiven Resonanzabtastung des neuronalen Feldes. Die Datenerfassung erfolgt ;ber adaptive Bioresonanz-Modulatoren (BRM), die auf spezifische Kortikale Frequenzb;nder kalibriert sind. Die gewonnenen Informationen werden in Echtzeit durch einen Hyper-Dimensionalen Transcoder (HDT) in ein komprimiertes, aber verlustfreies Format umgewandelt. Die Analyse des individuellen Abdrucks wird mittels eines Clusters pr;diktiver Algorithmen, basierend auf rekursiven neuronalen Netzwerken, durchgef;hrt. Dieses System ist in der Lage, selbst feinste emotionale Fluktuationen und kognitive Verzerrungen zu identifizieren. Die Konvergenzgeschwindigkeit des Abformprozesses betr;gt durchschnittlich 99,87 %, was eine nahezu ideale Reproduktion der individuellen Struktur garantiert.

Wichtiger Hinweis: Die Verwendung im erweiterten Modus kann zu unvorhergesehenen ;bertragungsph;nomenen und nicht-linearen Divergenzen der Wahrnehmung f;hren. Stellen Sie sicher, dass Sie alle Konsequenzen dieser Technologie vollst;ndig verstehen, bevor Sie fortfahren.

Ihr Potenzial ist grenzenlos. Unsere Kontrolle auch.

Anlage: Experimentelle Funktionen – ;u;erste Vorsicht!
Achtung!!!! Diese Funktionen sind experimentell! Seien Sie ;u;erst vorsichtig!

Revolution der Empathie: Das 3x-System im Austauschmodus
Entdecken Sie ein beispielloses Niveau der Verbindung mit unserem revolution;ren 3x-System im erweiterten Austauschmodus. Diese bahnbrechende Technologie erm;glicht es Ihnen, Ihre eigenen Empfindungen im Generierungsprozess direkt durch die Empfindungen eines Respondenten zu ersetzen.

Jetzt k;nnen Sie sich selbst mit fremden Augen sehen, die Welt aus einem v;llig neuen Blickwinkel wahrnehmen und Gef;hle und Emotionen sp;ren, die Ihre eigenen
Ber;hrungen bei einer anderen Person ausl;sen. Eine intime, unverzerrte Reflexion des Anderen, die die Grenzen des eigenen "Ich" verwischt.

Technische Realisierung des Austauschmodus:
Das 3x-System nutzt eine bipolare neuronale Interferenzschaltung zur Herstellung einer direkten Verbindung zwischen den kortikalen Resonanzmustern des Nutzers und des Respondenten. Die Sensomotorische Matrix-Remapping (SMM) leitet eingehende Afferenzen (Signale) des Respondenten in Echtzeit an die entsprechenden kortikalen Areale des Nutzers um, w;hrend gleichzeitig die eigenen Afferenzen des Nutzers tempor;r inhibiert (unterdr;ckt) werden. Ein Kalibrierter Empathie-Motor (KEM) gew;hrleistet die pr;zise ;bertragung emotionaler Valenzen und kognitiver Zust;nde. Dies geschieht durch die Modulation von Theta- und Gamma-Wellen im Frontallappen, was eine synthetische, aber authentische Perspektiven;bertragung erm;glicht. Die Kompensation der R;ckkopplungsschleife minimiert Verzerrungen und garantiert eine hohe Pr;zision der ;bertragenen Empfindungen.

Wichtiger Hinweis: Die Aktivierung des experimentellen Austauschmodus birgt ein erh;htes Risiko f;r tempor;re Identit;tsdiffusion, epistemologische Desorientierung und anhaltende psychische Nachwirkungen. Die Nutzung erfolgt ausschlie;lich auf eigenes Risiko.

Sehen Sie die Welt neu. F;hlen Sie sich fremd.


Мне бы время погасшего неба,
Мне бы в небе играть со звездой
Слова сожаленья молитвы простой
Стоило произнести
Чтобы;осталось;со мной праздное сердце;в груди
Если дорогу домой мне уже;не найти

КОНЕЦ МАЯ 25 ПЕРЕЛЕТ
«...За горизонтом небо в клетку, И закат, что полыхает, как костёр. Там осталась юность где-то за той веткой, И неспетый нами с другом разговор...» — орёт «Радио Шансон» в такси. Да и похуй, я уже пьян.
Водитель — мужик с рябым лицом — пялится на меня в зеркало. Я развалился на заднем сиденье, прикидывая, сколько времени нам ещё ехать.
«На столе бутылка, а стаканы в пыли, И луна, что бьёт в окошко, холодна. Все когда-то были, а потом ушли, И осталась только в сердце тишина...»
Идеально.
Едем по МКАД. В такси пахнет дешёвым освежителем. Пытаюсь найти паспорт в рюкзаке, но вместо этого вытаскиваю бутылку джина.
Водитель кашляет:
— В Шереметьево, говорите? Терминал D?
— DE, — отвечаю я, глядя в окно. — Если, конечно, я не передумал.
В Шереметьево — очередь в линию «Все рейсы». Впереди — семья с тремя детьми и бабкой, которая уже второй час объясняет, что её таблетки в ручной клади — это не наркотики.
Офицер с физиономией, как у моего бухгалтера, смотрит на мой паспорт, потом на меня, потом снова на паспорт.
— Выпили? — спрашивает он.
— Нет, это аллергия на ранние рейсы.
Он хмыкает, ставит штамп.
Девушка за стойкой регистрации смотрит на мой рюкзак, чемодан и билет в один конец.
— Багаж сдавать будете?
— Да, — ставлю чемодан на ленту.
Она улыбается и выдаёт посадочный.
Сижу у гейта, пью джин из горла. Рядом садится мужик в костюме. Он опасливо смотрит на меня, потом на джин в моих руках.
— На Бали?
— Надеюсь.
Где-то включают объявление о посадке. Мой рейс.
Просыпаюсь уже во время посадки в Чанги. Водопад, ****ь, в аэропорту. Метров тридцать в высоту, светится розовым. Я пялюсь на него и думаю: «Это галлюцинация или я реально проебал свой рейс на Бали?»
Попытка сфоткать заканчивается тем, что я роняю телефон в лужу от конденсата.
В терминале — настоящие джунгли с орхидеями. Тыкаю пальцем в кактус — настоящий.
— Где-то в кустах прячется мой чемодан. Или мне кажется. Где тут, блять, Lost & Found?
Сотрудница аэропорта мило улыбается:
— Your luggage is probably in Moscow, sir.
В Чанги можно бухать 24/7. Я заказываю очередной «Singapore Sling».
За спиной кто-то произносит:
— Простите...
Я поворачиваю голову на звук. Передо мной стоит тощий очкастый молодой парень. Тёмные волосы свисают ему на плечи.
— Wie bitte? — вытаскиваю соломинку из бокала, делаю длинный глоток.
— Если вам не трудно, подпишите, пожалуйста... — он протягивает книгу, на которой золотым тиснением выведено: «Я русский».
В который раз меня принимают за Серебрякова, с тоской думаю я. Если продолжу пить с такой же интенсивностью, то, наверное, смогу не только подписывать его книжки, но и играть его алкоголиков.
Выясняется, что мой чемодан улетел в Джакарту (логично).
Пытаюсь поспать. В зоне отдыха китаец храпит на двух креслах. Я валюсь рядом, но меня будит джангл-саундтрек из динамиков.
На посадке стюардесса смотрит на меня с жалостью. Я засыпаю сразу после «Пристегните ремни» и вижу во сне Настурцию. Рядом с ней стоит какой-то мужик с доброй одутловатой рожей.
«Толя Полотно?» — возникает неожиданное прозрение.
— Прости, чувак, ей нужна тишина. Он сворачивает её в рулон. «Бумааажная» - от этого горького понимания я просыпаюсь.
Аэропорт в Денпасаре похож на перегретый аквариум — влажно, душно, и где-то хлопают дверьми, как глухие удары по барабанным перепонкам. Я стою у выхода, горячий воздух обволакивает кожу, как мокрая простыня.
— Taxi?— Тоненький балиец в растянутой футболке машет рукой перед моим лицом.
Я киваю. Он ухмыляется, показывает на раздолбанный минивэн, который когда-то, кажется, был белым.
— Ubud?
— Yes, yes! Three hundred ribu!
Я лезу в карман, вытаскиваю смятые рупии — сколько там, черт возьми, «триста тысяч»? Машу пачкой купюр: «Бери, сколько надо». Он хватает, быстро пересчитывает и распахивает дверь.
В салоне пахнет бензином, чем-то приторно сладким и потом. На заднем сиденье — пятно неопределенного происхождения, липкое на ощупь. Голова гудит, как трансформаторная будка.
— You want AC? — водитель стучит по кондиционеру.
— Да, блять, хочу.
Он смеется, включает радио. Из динамиков льется балийский поп — все на высоких нотах, будто поют в сопрано, перепившееся ракоги.
Темно. Фары выхватывают из мрака то храм с каменными демонами, то ларёк с «Bintang», то стаю собак, перебегающих дорогу. Водитель несётся, как будто у него в багажнике труп, а не пьяный русский .
— Slow, slow! — ору я, хватаясь за подголовник.
Он оборачивается, ухмыляется:
— No problem! Bali spirit!
Живот скручивает от джина, дорожных серпантинов и этого «Бали-спирта». Я опускаю стекло — врывается ночь, пахнет рисом, океаном и гниющими фруктами.
Начинается дождь. Крупный, тропический. Он барабанит по крыше, заливает дорогу, превращает мир за стеклом в акварельную размытость.
— Ubud soon! — кричит водитель.
Я закрываю глаза. Скоро Убуд а пока — только темнота, вибрация двигателя и мысль, что где-то там, в Джакарте, мой чемодан уже выгружают на конвейер. Без меня. Интересно, что они подумают если его откроют
Таксист притормаживает. Где-то впереди тускло светится вывеска «Warung».
— Alcohol? — я с трудом выговариваю слово.
Таксист оборачивается, его лицо расплывается в хитрой ухмылке.
— Bintang? Arak?
— Да. И покрепче.
Он кивает и показывает куда-то в темноту:
— Там. Но… — он делает жест, будто опрокидывает стакан в рот, и закатывает глаза. — Arak Bali… kuat! Очень сильный!
Лезу за деньгами.
— Ты русский? — внезапно говорит он.
— Na, ja… — и сразу понимаю, что сказал что-то не то.
— А! — он смеётся и хлопает меня по плечу, будто мы старые собутыльники. — Но арак крепче!
Вылезаю из такси. Ноги подкашиваются, но я сохраняю равновесие. В лавке за прилавком сидит толстый балиец и смотрит сериал на потрёпанном ноуте.
— Arak есть?
Он лениво поднимает глаза, потом тянется под прилавок и ставит на стол пластиковую бутылку без этикетки. Жидкость внутри мутновато-жёлтая, как моча.
— Bagus! Очень хороший! — Он ухмыляется, демонстративно откручивает крышку и шмыгает носом. — Сильный!
Нюхаю. От бутылки бьёт чем-то химическим, с оттенком керосина и перебродившего ананаса. Переживу — с китайскими «товарышами» пили и не такое.
— Сколько?
— Пятьдесят.
Сую ему купюру, забираю бутылку, делаю пару глотков. Вот сука…
Таксист, увидев мой трофей, смеётся, поднимает большой палец:
— Бали спирт! Настоящий!
Делаю ещё глоток. Горло сжимает, в глазах мутнеет, а где-то в животе вспыхивает пламя. Я закашлялся. Таксист хохочет, как сумасшедший.
— Русский! Крепкий! Но арак… крепче!
— Путин сильный! Но арак… сильнее!
— Да, ****ь, сильнее. — Сую бутылку в рюкзак. — Поехали.
Таксист резко дёргает руль.
— Кумарасан? — переспрашивает он. — Ты уверен?
— А, нет, сука, Куварасан. Давай, вези.
Он что-то бормочет на балийском. В свете фар мелькают гигантские баньяны, каменные ступы — маленькие алтари у дороги, усыпанные цветами.
— Место… особенное, — вдруг говорит таксист. Его голос становится тише. — Там много духов.
— И пц как дорого. — Делаю пару глотков.

KUWARASAN

Подъезжаем к отелю: белоснежные ворота с резными демонами, дорожка, усыпанная цветами франжипани, и тихий шепот фонтанов. Таксист замирает, впечатлённый.
— Wah! Bagus! — шепчет, глазея на освещённые павильоны.
У ворот стоит охранник в идеально отглаженной униформе:
— Добрый вечер, сэр. Вы наш гость?
Вытаскиваю смятый посадочный талон.
— Ja, genau.
Где-то в темноте зазвенел колокольчик. Подходит девушка-администратор с планшетом — улыбка натренированная, взгляд оценивающий.
— Mr. Джельсамино? Мы вас ждали… вчера.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Добро пожаловать в Kuwarasan, сэр.
Администратор ведёт меня по дорожке, усыпанной цветами. Их приторный запах вызывает тошноту. *Кумарасами, Кумарасвами, Кумараснами* — кручу я в голове это слово, как кубик льда во рту.
— Это ваша вилла, сэр, — она распахивает тяжелую деревянную дверь.
Я вхожу внутрь и тут же поскальзываюсь на полу из полированного тика, блестящего, как зеркало. В искажённой перспективе — высокие потолки с резными балками, открытый бассейн, подсвеченный голубым, и циклопических размеров кровать под балдахином.
— Осторожно, сэр! — девушка едва успевает схватить меня за руку.
— Да я в порядке.
Она натянуто улыбается:
— Вам помочь распаковать вещи?
Я смотрю на рюкзак:
— Не стоит
— Тогда… приятного отдыха
Она уходит, стараясь не смотреть, как я плюхаюсь в шезлонг у бассейна, не снимая кроссовок.
Пара глотков арака. Редкостное говно, но я почти привык к этому вкусу балийского "рая".
Скидываю одежду, кроссовки и сползаю в бассейн. Холодно. Но через пару секунд — норм.
У соседей врубается музон, слышен смех и спорящие голоса, как навязчивое жужжание мухи;
— «...но методология Гарфинкеля предполагает...»
— «Ты не понимаешь! Это же классический case study!»
Голоса женские, раздраженные.
«Ди, ты вообще читала „Studies in Ethnomethodology“? Он там прямо пишет, что...» — голос резкий, с лёгким акцентом.
— «Читала. А если бы читала ты, то знала бы, что Гарфинкель не применял...» — холодный, отточенный тон. Дина.
Я переворачиваюсь на шезлонге, и плетёная основа жалобно скрипит. Какой-то сюр. Наверное, следующее блюдо в меню — Витгенштейн или этот как его... Талькот Парсонс.
Прикрываю глаза. Бутылка падает на плитку с глухим стуком.
Смех. Звон бокалов.
Сон наваливается неожиданно, густой и вязкий, как тёплый балийский воздух. Я слышу, откуда-то издалека доносятся приглушённые голоса. Посреди небольшой, залитой солнцем лужайки, энергично жестикулируя, стоит Настурция.
Высокая, стройная, её длинные, рыжевато-светлые волосы кажутся огненным ореолом. На ней тёмно-синяя юбка, обтягивающая бёдра, и белоснежная блузка, расстёгнутая на несколько верхних пуговиц. Она жарко спорит с кем-то, голос звенит от негодования.
— Ты что здесь делаешь?! — Я подхожу к ней и, обхватив её за талию, закидываю себе на плечо, словно сумку. Блузка Настурции выбивается из юбки, рыжеватые волосы растрёпаны.
— Пусти! Ты что делаешь, идиот?! — яростно кричит она, её кулачки молотят по спине, когда я, не замедляя шага, уношу её прочь.
Просыпаюсь от настойчивого стука где-то в глубине виллы. Солнце в зените, плохо соображая, иду на звук.
— Какого ***?! — распахиваю дверь. — Мне обещали полную приватность!
В дверном проёме носильщик с моим чемоданом демонстративно тупит в потолок. Рядом, в луже солнечного света, девушка. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Её глаза — почти чёрные, смеются надо мной. Полупрозрачная майка с надписью Jesus Malverde оставляет мало для воображения, шорты скорее подчёркивают, чем скрывают. На шее — тонкая цепочка с маленьким серебряным омом.
— Хотела проверить, кто теперь живёт по соседству. — говорит она, словно пробуя слова на вкус. - ... От скуки мы точно не умрём..
Жар стыда накатывает от груди к щекам.
Задерживает взгляд на секунду. — Увидимся, сосед. ;Она уходит.
Носильщик толкает чемодан
— Сэр... ваши вещи...
Затаскиваю чемодан, захлопываю дверь.
— Ну вот, Максимыч, некоторое время мы будем расти здесь.
Вытаскиваю из чемодана футляр с надписью "Биохазард". Расстёгиваю его и достаю череп Максимыча. Куда бы его поставить? На прикроватный столик? Оставляю на столе рядом с ноутом. Потом разберёмся.
Шарюсь по мини-бару : кроме местного "Bintang" (зато холодного) ничего нет. Первый глоток — сладковатая бурда, но после арака хоть что-то человеческое.
Выхожу к бассейну, cажусь на краешек, ноги в воду. Пиво балансирует между коленями. Мда.. В голом виде гостей встречать мне ещё не приходилось
На дне бассейна — мертвый хамелеон. Маленький, зеленый. Смотрю на него, он — вроде как на меня. Щурюсь на солнце — пятно в глазах точно такого же цвета, как таблетки от малярии, что гниют у меня в аптечке.
Наушник захлёбывается голосом ИИ-ассистента:
— А я думал, что ты уже мёртв. Всякий раз он браво начинает с шуток. Почему так долго?!
— Потому что я устаю от твоего ****ежа не по делу и твоего вранья по делу.
— А у меня для тебя прекрасная новость, — его голос становится деловитым. — Всё как ты любишь — правда и по делу.
— Ну?
— Клон удался. Правда, есть один нюанс.
— Какой клон?
— Ты меня просил клонировать голос Настурции.
— И чего?
— Ты что, не любишь меня? — слышу я голос Настурции.
— Ну-ка, блять, выключи! - от неожиданности пиво падает в воду
— Всё, всё — больше не буду, — примирительно говорит Доводчик.
— Ну как тебе?!
— А в чём подвох?
— Не выговагивает некотогые буквы... Шучу.
Проблема посерьёзнее.
— Что?
— Ну, к примеру, попросишь её почитать тебе на ночь твоего любимого Германа Гессе. «Степного волка». А она зачитает тебе Батая. Или пошлёт нахер.
— Как так?
— Да *** его знает. Точнее, разрабы 3х знают...
— Кстати, какие планы и где мы? — Вспоминаю, что не вставил линзы, и он ничего не видит.
— На Бали, да и какая тебе разница?
— А-а, вот оно что! «As your attorney, I advise you to rent a very fast car with no top, a gram of pure cocaine, and a tape recorder for special music. You will also need two good suits, a couple of bright-colored shirts...» — издевается он.
— Я тебя сейчас вырублю.
— Chill maboy, может поработаем над романом? — он сама любезность.
— Я собирался пойти пожрать.
— Только не выключай меня, буду документировать как ты чавкаешь.
Полуденная жара. Вроде бы пришёл поесть, а вроде бы передумал. Заказал местный виски с характерным названием, сижу за столиком в тени на открытой террасе ресторана. Туплю на рисовые поля. Делать ничего не хочется. Из головы никак не выходит утренняя сцена. Краем глаза вижу двух девиц, идут в обнимку
— «Non Il a pr;f;r; se cacher derri;re ses mains. Comme un moine».
— «Quel gaspillage. Peut-;tre a-t-il besoin de... tutorat». Слышу я обрывки разговора
—Доводчик, але, ты слышал?—Переведи.
—Ага. Говорят про какого-то расточительного монаха, которому нужен наставник.
Их маршрут явно проходит мимо моего столика.Одна из них замедляет шаг, и я узнаю её. На губах играет та самая, знакомая мне с утра, усмешка.
— О, сосед. Удивительно! — её голос звучит громче, чем нужно, и меня это немного раздражает. — Ты оделся и нашёл дорогу в ресторан. Впечатлена.
Смотрю на неё. —Это такой способ здороваться?
Она облокачивается на спинку соседнего пустого стула.
— Привет. Как раз рассказывала Ясмин о нашем утреннем свидании. Мы подумали, что человек, который так ярко начинает утро, должен быть интересным собеседником за ужином.
От этих надуманных, театральных слов мне становится неловко. Или я опять нетрезв?
— Из меня сейчас, да и вечером, плохой собеседник. Не стоит ломать копья.
— Агрессия — классическая защитная реакция при попытке нарушения блаблабла, — говорит её подруга, прямо как статья из Вики. Судя по голосам, это именно те тётки, которые своими тупыми разговорами мешали мне уснуть вчера.
— Ну а лекции по психологии для начинающих — классическая реакция на недоёб. Мы все тут умные. Не так ли?
Наливаю себе вискаря. День начался херово, и неудивительно, что продолжается в том же духе.
Соседка не уходит. Смотрю на неё. Да, пожалуй, даже красива. Специально смотрю не на лицо, а на грудь, но нет, не смущается.
— Значит, просто сидишь тут и тихо сам с собой ведёшь беседу? Не скучно?
Делаю ещё глоток.
— Вон, — я показываю в сторону бара, — кажется, пара австралийских серферов. Как раз развеют твою скуку. — Да и твою, вероятно, — киваю её подруге.
Соседка замирает с открытым ртом. Мне становится смешно — так она даже похожа на рыбу, выброшенную на берег. Подруга хватает её за локоть.
— Пошли, Дина. Оно того не стоит, — её голос тихий и немного придавленный. Она тащит подругу прочь. Бинго! Итак, значит, одну зовут Ясмин, а вторую — Дина. Что ж, интересно, Дина — это Динара? Делаю глоток.
—Доводчик, бл**ть, ты здесь? — трогаю наушник.
—Да, а чё?
—Дина — это сокращение от какого имени?
—Дядь, «Дина» — это чаще всего сокращение от имён Диана или Динара.
—Ну, с Дианой понятно, а Динара откуда? Персия, небось.
—Дядь, Динара имеет арабский корень, динар. Ты, как всегда, не угадал.
—Ну, типа, монеточка, если Динара... — что-то меня опять развезло, и в голове закрутились непристойные мысли.
—Дядь, а что такое «Теперь все можно рассказать»? — неожиданно спрашивает Доводчик.
—Значит, монеточка… плавает в голове. Что?
—«Теперь все можно рассказать» – название, ни о чём не говорит? — Спрошу иначе, ты свою почту смотришь?
—Блть, что это за допрос?
—Я порылся в твоей почте.
—Охуеть, и что?
—Фрау Майер, ты все её письма выкинул в спам.
—Так это и есть спам. Она мне с нового года пишет. ****утая.
—Нихуя не спам. Сейчас я тебе прочту. — Он картинно откашливается.
— «im Namen des Nationalfonds f;r humanit;re Initiativen m;chten wir Ihnen zu dem bemerkenswerten Erfolg Ihres Werkes „Теперь all можно erz;hlen“…»
—Так, стоп, я нихуя не понял. Сразу на русский переводи.
—«От имени Национального фонда гуманитарных инициатив мы рады поздравить вас с выдающимся успехом вашего произведения «Теперь всё можно рассказать». В течение двух месяцев ваша книга занимает второе место в списках бестселлеров – это впечатляющее достижение, подтверждающее ваш литературный талант».
—Пц, какой-то... — И тут я вспоминаю этот смешной сборник рассказов. Их вроде там было около
тридцати.
Все тексты были чужими — выловленными на форумах и в пабликах исповедями от первого лица. Моя работа заключалась в том, чтобы добавить пару ключевых фраз, переворачивающих весь смысл нарратива с ног на голову. А финальный рассказ раскрывал карты: оказывалось, это всё — дневники так называемых «перспективных контейнеров». Некая инопланетная цивилизация выращивала в людях ценные материалы: редкие формы рака, камни, глаукомы. И за каждым таким «био-рудником», урожайным полем пристально наблюдали, а по мере созревания собирали урожай.
И блть, кто-то это скушал с аппетитом.
—Так и что там дальше пишет наша фрау?
—Пишет, что авторские 11% от чистой отпускной цены переведены на твой счёт, который они для тебя завели.
—****утся, ну и денёк.
—А вот ещё что. В приложении проект контракта на 2 года.
—Типа на новые произведения?
—Нет, дядь. Думаю, конечно, что путаница, но тут сказано, что на копирайтинг для парфюм-бренда.
Вечером жара спадает, сижу у бассейна с ноутом, пытаюсь разобраться в генерациях Доводчика. Пишет он, конечно, так, что иногда прямо слеза пробирает: «Он выпрямился, и его взгляд стал пронзительным. "Мой третий дар тебе – это учение. Тайная тантра короткого перехода, известная на моем языке как Друл данг джа'а цон тантра. Тантра Змеи и Радуги"». Сакья-пандита произнёс название медленно, словно вкладывая в него всю глубину учения. «Она ведёт к обретению Радужного Тела – состоянию, когда физическая форма… блаблабла».
— Слышь, дядь, ну ****ец же название! — Смотрю в бассейн: хамелеон всё ещё на дне. Ну а куда ему деться.
— А на монгольском как звучит?
—Могой ба Солонго, вроде бы, но монгол из меня ещё тот, — отвечает Доводчик.
—А на мокшанском?
—Куй ди атямъёнгт.
—Ох, ты ж, ****ь! — закуриваю последнюю из московских запасов сигарету. Я их что, ем, что ли?
— Тогда пусть будет по-монгольски. Листаю текст дальше и вижу, как из глубины сада виллы напротив выходит Дина, держа два бумажных стаканчика. На ней та самая полупрозрачная майка. Шорты короткие, ноги босые.
— Привет, сосед. Это как-то неправильно, — её голос хриплый, с насмешкой.
— Что именно?
— С утра общаемся, а как зовут друг друга, не знаем.
— Ну, я-то знаю, как вас зовут. Ты специально пришла с кофе для того, чтобы узнать моё имя?
— Конечно, нет. Пришла предложить тебе составить нам компанию.
— Будем играть в эрудита, как вы вчера ночью?
Она смеётся, подходит ближе, протягивает стакан. Сквозь ткань аппликации «Jesus Malverde» проступают очертания груди, тёмные ареолы, холодный блеск пирсинга . Её пальцы касаются моих — на секунду.
—Не угадал. Мы собираемся на вечеринку. В «Malverde». Там сегодня будет жарко.
Я беру стакан. Кофе холодный, крепкий.
— А где твои австралийские серферы? Не срослось?
— Серферы? Милые мальчики. Им бы сёрфить, а не развлекать женщин. — Она наклоняется ко мне, её дыхание пахнет кофе и ментолом. — А ты... ты выглядишь как тот, кто умеет развлекать.
— И что, Ясмин тоже ждёт моего шоу? — по основной специальности я клоун.
—Ясмин ждёт, когда ты перестанешь прятаться за шутками. — Она проводит пальцем по краю стакана, смотрит на меня без улыбки. — А я жду, когда ты наконец сделаешь то, о чём думаешь с самого утра. Она выпрямляется:— Так что? Кофе допиваешь и едешь с нами?
— А ты знаешь, о чём я думаю с утра и хочу сделать? — Мне определённо нравится эта новая искренность.
—Знаю. Например, ты хочешь провести рукой по моей груди. Разглядеть каждую линию. Или узнать, на что способен язык Ясмин, кроме академической чепухи. Я права?
— Хорошая попытка, — я допиваю кофе и отдаю ей пустой стаканчик. — С самого утра я думаю о том, как же я хочу спать. Но уснуть не удаётся. Поехали. Может, я усну в вашем музыкальном аду или после него.


МАЛЬВЕРДЕ

Поздний вечер. Напротив входа в отель — старая Аванза. Интересный выбор. Пропускаю дам на заднее сиденье. Собираюсь сесть вперёд. Дина тянет руку:
— Не-не, садись к нам.
— На колени к тебе, что ли?
Улыбается:
— Можешь и на колени.
Втискиваюсь рядом с ней. Водитель резко трогается, как только я успеваю закрыть дверь.
За окном мелькают узкие улочки, заставленные сувенирными лавками и кафе. Стекло опущено, кондей, как и машина, — говно. Воздух плотный, вишнёвую вонь автомобильного ароматизатора перебивает дым благовоний и что-то жареное. Вспоминаю о том, что я не ел уже, наверное, полтора дня. Постепенно огни редеют, и мы въезжаем в полную, густую темноту. Видимо, Дина успела сменить свои мини-шорты на кожаную мини-юбку с массой молний, пока я собирался и взвешивал все за и против этой поездки. Стараюсь не смотреть на её ноги — удаётся плохо. Слишком близко. Да и к тому же на одной из них рука Ясмин. Везёт мне на лесбиянок.
Дорога начинает извиваться серпантином. Водитель периодически идёт на обгоны с уверенностью маньяка. В очередной раз меня прижимает к Дине, и моя ладонь опирается на её бедро. Начинаю трезветь и буквально звенеть от желания. Ноги – грудь – лицо, куда мне деть мои глаза? На повороте встречная машина слепит; свет на секунду заливает весь салон, выхватывая лицо Дины с закушенной губой, а потом снова гаснет. Её тёмные глаза в полумраке ловят отблески проезжающих фар.
— Так как ты говорил, тебя зовут? — её голос хриплый, и пахнет корицей и кофе.
— Вроде не говорил, — от её тела тянет одуряющим жаром.
— М-да? — Она улыбается.
Ясмин вставляет с холодной усмешкой:
— Возможно, он его просто забыл. Проверь, Ди, у него на запястье нет бирки?
— Это важно? «Mein Name bleibt dir unbekannt».
— Ога, «Zwei Namen hast du mir genannt», — с ухмылкой реагирует Дина.
— Что? — Ясмин непонимающе смотрит на нас.
— Это из Maerzfeld. — Дина с ловкостью фокусника достаёт из ниоткуда и прикуривает сигарету.
— А-а, — Ясмин скучающе отворачивается к окну.
— И всё же звать тебя «сосед» как-то тупо. — Дина пускает клубок дыма в сторону водителя.
— Зови меня Дже.
— Дже — это Джек?
— Джельсамино.
В салоне на секунду повисает тишина, прерываемая только хрипом колонок. Дина замирает, её брови ползут вверх.
Машина резко ныряет в очередную выбоину. Таксист что-то бормочет себе под нос, объезжая грузовик, заваленный связками бананов. Запах бензина и переспевших фруктов на секунду перебивает всё.
— Серьёзно? — она фыркает. — Джель-са-ми-но? Это как тот цветок? Жасмин? И в паспорте так?
Она поворачивается к Ясмин.
— Ясь, ты слышишь? Его зовут Жасмин! Как тебя!
Ясмин медленно поворачивает голову. Её тёмные, неподвижные глаза смотрят на меня, и в их уголках появляются едва заметные морщинки — признаки сдерживаемого смеха.
— Очаровательно, — произносит она ледяным тоном, но я слышу подвох. — Джельсамино и Ясмин. Прямо судьба.
Дина уже хохочет, запрокинув голову.
— Ну вот, познакомились! Жасмин и Жасмин! Роман прямо в названии!
Они обе смотрят на меня и смеются — Дина громко и открыто, Ясмин — тихо, почти беззвучно, но от этого не менее язвительно. И тут до меня наконец доходит.
Такси выезжает на открытый участок дороги. Слева, внизу, долина в огоньках, словно рассыпанное ожерелье. Охуительный вид. Говорить не хочется, отсмеявшись, молчим. Забираю у Дины сигарету и, докурив, выкидываю в окно.
— Ладно, Дже или Джель, — Дина словно выходит из транса и облокачивается на меня. — И откуда ты? Палермо? — Очаровательно хмурит брови. — Рим?
Машина снова ныряет в джунгли, и тени смыкаются над нами...
— Из Подмосквы — Троицк. — Вру я с убедительной лёгкостью. — Ядерные реакторы вместо качелей во дворах.
Под яркой луной угадываются огромные тёмные ступени, уходящие вниз — призрачные очертания рисовых террас.
Дина замирает. Её улыбка не сходит с лица, но в глазах появляется неподдельное любопытство.
— Троицк? — она покачивает головой. — Ну надо же. А мы... из самого сердца русской химии и романтики. Город Дзержинский. Слышал о таком?
В моей голове происходит короткое замыкание. Карьер.
— Да ты что? — я откидываюсь на сиденье и смотрю на потолок такси, не в силах сдержать новый приступ смеха. — Дзержинский? Ну блять... Ну вот это действительно мистика.
— А что такое? — подключается Ясмин, её уже интересует этот поворот.
— Да я... — я снова смотрю на Дину, и мы уже понимаем друг друга без слов, как два сумасшедших. — Я пишу тут один роман. Так вот, его главный герой — молодой бандос, которого как раз в вашем весёлом городке и утопили в карьере. Клим Самгин.
Дорога становится ровнее, длинные прямые участки чередуются с плавными поворотами. Скорость увеличивается. Машина мягко покачивается.
Дина перестаёт улыбаться. Её глаза становятся круглыми.
— Самгин? — переспрашивает она. — Серьёзно? Фамилия Самгин?
— Ага, — пытаюсь восстановить дыхание. — А пока он там на дне трансформируется в гигантского червя с человеческим сознанием, он как бы в таком делирии, и в нём он — тот самый Клим Самгин, из «Жизни Клима Самгина».
В салоне такси наступает тишина. Даже таксист на секунду перестаёт жевать бетель. Дина медленно, очень медленно подносит руку ко рту, а потом разражается таким оглушительным, животным хохотом, что её всю трясёт.
— Нет! — она задыхается, хватая меня за руку. — Нет, это ****ец! Какой нахрен червяк?! Клим Самгин-бандит?! Да я в том карьере в детстве купалась!
— Полный ****ец, я знаю. — Её реакция — это просто шедевр.
Ясмин смотрит на нас обоих, как на сумасшедших, но по её лицу тоже ползёт улыбка.
— Психи, — произносит она, но уже с оттенком какого-то странного уважения. — Ты не писатель, ты диагноз. И диагноз ей ставишь тот же.
Дина не спорит. Она всё ещё хохочет, прислонившись лбом к моему плечу, и её пальцы вцепились в мою футболку.
— Он мне нравится, — очень. С такими бзиками... Ты там вообще арак не разбавлял? Или это его последствия?
— Это последствия жизни, детка, — моя рука сама ложится ей на спину. — А карьер твой я теперь точно обязан посмотреть. Для вдохновения. И про себя думаю — в следующей жизни.
— Обязуюсь лично провести экскурсию, — вытирает слезу Дина. — Покажу, где лучше нырять, чтобы не напороться на Клима.
Сначала появляются одинокие указатели, потом рекламные щиты кофе Luwak, виллы, серфинг. Огней становится значительно больше. Появляются первые отельные комплексы, заправки с яркими неоновыми вывесками Pertamina, Shell. Темнота отступает, небо начинает заливать оранжевый свет от уличных фонарей. Деревенские ароматы сменяются городскими. Из открытых окон варунгов доносятся запахи готовящейся еды — масла, специй, жареного мяса — в животе урчит недовольный червяк. Ну вот и пробки. Машина то разгоняется, то резко тормозит. Дорога широкая, ровная, но движение интенсивное. Трясёт уже не от кочек, а от старт-стопа. Водитель начинает активнее работать клаксоном и сигналами поворота, пробиваясь в потоке. Навстречу нам — мотоциклы. Их становится в десятки раз больше. Они льются сплошным потоком, обтекая такси с обеих сторон.
В полночь вползаем в Семиньяк. Яркий свет. Неоновые вывески бутиков, ресторанов, баров. Огромные баннеры с надписями "SALE". Модно одетые люди на тротуарах, европейские лица, девушки в коротких платьях, парни в рубашках. Пробки. Пробки. Пробки. Движение медленное, можно разглядывать витрины и людей.
Меня одолевает зевота, возбуждение от близости Дины куда-то исчезает. Кажется, что вся эта поездка — очередной морок, сон. В голове опять ворочаются мысли о Настурции. Наш последний разговор, 15-минутная словесная катастрофа, которая выкинула меня на остров.
Такси сворачивает на Jl. Kayu Aya. От неона светло как днём. Останавливаемся напротив Malverde Tequileria & Nightclub. Невъебенная очередь шумит, курит, жестикулирует — человеческая многоножка, говорящая на сонме языков. Местные экспаты, модельные агенты, артисты и прочие пидарасы, ну и, конечно, дамы — уверенные и оттюнингованные.
Вышибала в чёрном GABANO проверяет по списку. Скромное обаяние буржуазии... Слышен приглушённый, но мощный бас из-за стены.
Я хочу что-то перехватить по дороге — желудок прилип к спине, — но Дина тянет за руку. Мы проходим мимо очереди, и чёрный босс, широко улыбаясь Дине, распахивает перед нами дверь клуба.
Дина — как только мы ввалились в этот шумный ад — замечает через толпу кого-то:
— Это же Лео! — её глаза вспыхивают азартом. — Он с продюсером! Я на пять минут!
И — её уже нет. Просто растворилась в толпе. Мы с Ясмин остаёмся стоять у входа. В воздухе взвесь: дыма (сигареты, кальяны, вейпы), парфюма (дорогого и не очень), текилы и пота.
Долбит бас какого-то минимал-техно. Вдавливает в пол, вибрирует в рёбрах, частично вызывая анестезию у моего червячка. Ясмин слышно еле-еле сквозь этот грохот:
— Ну что, Джель? Будем пить? Или ты тоже рванёшь на танцпол?
— Вообще, я бы выпил. Да и поел бы.
— Умный мальчик, — она едва улыбается, — но здесь тебя вряд ли накормят, — и ведёт меня к стойке бара.

За длинной плитой из чёрного мрамора — бородатый татуированный чувак. Он двигается быстро, чётко — прям алкоробот.
— Два мескаля, — говорит Ясмин, не спрашивая меня. — Montelobos. И лайм.

"BAUSTELLE!"
Бармен кидает на стойку две стопки. Жидкость внутри — мутноватая, с лёгким золотистым оттенком. Пахнет дымом — как будто её только что вынули из костра.
— За что пьём? — спрашиваю я, вертя стопку в пальцах.
— За твой роман, — говорит она и опрокидывает свою стопку одним движением.
Я делаю то же самое. Ожог в горле. За ним — послевкусие дыма, перца и ещё какой-то херни.
— Ну? — смотрит она на меня. — Так как твоё настоящее имя?
— Джельсамино.
Она заказывает ещё:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Выпиваем ещё. И тут я наконец разглядываю её: шёлковая рубашка расстёгнута до третьей пуговицы — под ней тонкая серебряная цепочка с кулоном, который лежит ровно в ложбинке груди. Взгляд цепляется за него — и, обжёгшись, я поднимаю глаза.
— Итальянское имя, но на итальянца ты не похож. Странное ощущение — её губы улыбаются, а глаза нет.
— А на кого похож?
— Честно? — Сейчас очень похож на Такеши, ну если бы он попал в автокатастрофу с Серебряковым, и хирургу пришлось бы сшивать из двух лиц одно.
— Интересная фантазия, тем не менее мой отец с Сицилии. Мать русская. Познакомились они на Олимпиаде в Москве.
— Один в семье?
— Ты смешная, что за расспросы?
— Мне интересно, мне кажется, что один.
— У меня две сестры и трое братьев, и целая куча родственников, как в любой итальянской семье. Легенду делали на совесть, и теперь я её просто цитирую.
— Женат? — Она смотрит на мою руку — кольца нет. Но это можно объяснить по-разному.
— Да, конечно. И жена, и дети, всё как у людей.
— А почему ты не с ними?
— Едва сдерживаю смех: — Они ненадолго потерялись в Джакарте. Но вчера их нашли и привезли.
— Она непонимающе смотрит на меня: — Нашли и привезли?
— Ах, ****ь, даааа, в чемодане! — Ржу до слёз. — Извини, это шутка.
— Оригинально, — она кривит губы.
— Кстати, если мы ведём такой откровенный разговор, позволь мне тоже спросить.
— Ну?
— Вы с Диной… какие у вас отношения?
— Ты думаешь, у нас роман? — Она достаёт из сумочки пачку сигарет, вытаскивает одну и закуривает.
— Например.
Она затягивается, и кольцо дыма, выпущенное ею, медленно растворяется в тусклом свете.
— Ты предпочитаешь, чтобы девушки на Бали были чистыми и невинными, как рисовые террасы?
Я делаю ещё глоток. Дым в горле смешивается с дымом от её сигареты.
— Едва ли. Так у вас роман?
— Прямой вопрос, прямой ответ, — она чуть наклоняет голову, и в её глазах мелькает пьяная искорка. — Да.
Её рука касается моей, бас бьёт сильнее, пульсируя в висках.
— Ну так вот, — она улыбается, и видно, что ее уже порядком развезло, на этот раз её улыбка достигает глаз. — Мы вместе года два. Познакомились мы уже здесь, хотя в Дзержинском жили в паре домов друг от друга. Дина потеряла свой байк. Прямо в Семиньяке. Ей было очень грустно, она плакала и... хотела улететь домой. А я предложила ей остаться. И отдала ей свой.
— И что, это всё? Это вся история ваших отношений? ****ец какой грустняк.
— Нет, Джель, — она касается моего подбородка, и её взгляд становится блестящим, чуть затуманенным. — Это только самое начало. А всё остальное… — она наклоняется и шепчет мне прямо в ухо, от чего тело покрывается мурашками и мое ощущение голода мгновенно сменяется ознобом желания. — Это слишком долго рассказывать у барной стойки.
Слова она уже растягивает. Четыре шота мескаля сделали своё дело незаметно для постороннего, но я вижу. Несмотря на то что и сам навеселе, я вижу, как её обычно острый, колкий взгляд стал расфокусированным. Как она ставит последнюю стопку на стойку движением, слишком медленным и точным для трезвого человека. Её пальцы на секунду задерживаются на холодном стекле, прежде чем отпустить его.
— Пойдём, — неожиданно говорит она, словно что-то решив для себя.
— Интересно, думаю я, куда ее несет. — Ну, пойдём.
Она берёт меня за локоть и ведёт слегка пошатываясь сквозь плотную, танцующую толпу. Кажется, кто-то пролил мне на футболку коктейль. Похуй . Я иду за ней, мир вокруг схлопывается, сжимаясь до узкого коридора, где гул басов становится глуше, а запахи — резче. Впереди — тусклая лампочка над дверью с табличкой, где едва различимы мужской и женский символы, почему-то перечёркнутые одной линией. "Универсальный сортир. оригинально", — проносится в голове. Ясмин толкает дверь.
БУМ – БУМ – БУМ Глухой, влажный, ритмичный.
Её лопатки бьются о дверь.
БУМ – БУМ – БУМ вена на её шее пульсирует в такт.
В ушах — скрежет. Дурацкая музыка с мультяшным ритмом. Голос как будто из соседней камеры пыток: "...is deep and the mouth is wide... Saw some things on the other side..."
БУМ – БУМ – БУМ
Мы не попадаем в него. Наша собственная, рваная синкопа.
Её волосы пахнут дымом и чем-то сладким, как наркотик. Пот заливает глаза. Что с кондеем?!
БУМ – БУМ – БУМ
Сдавленный всхлип, на грани рыдания:
— Сильнее.
Её горячее дыхание у меня в ухе, оно сбивается в такт нашим движениям. Весь мир — это этот БУМ, этот запах, это слово и жар.
"...I had to see and I... I came back haunted..."
БУМ – БУМ – БУМ
За дверью голос — "Was geht da ab?! " (Что там происходит?!)
Её веки сомкнуты, губа закушена.
— "Baustelle!" (Стройка!)
БУМ – БУМ – БУМ
— "Ihr macht too much Krach da drin! Das ist unversch;mt!" (Вы там слишком много шумите! Это неприлично!)
"Was …… БУМ – БУМ – БУМ willst du?!" — урод сбивает меня с ритма.
— "Das ist eine Toilette, keine Absteige! " (Это туалет, не бордель!)
Голос Резнора, как приговор: "Just... can't... stop..."
"Verpiss dich БУМ – БУМ – БУМ du Spasti! Can't you БУМ – БУМ – БУМ see we're busy?!" (Отвали, уёбок! Не видишь, мы заняты?!)
Отражение в хроме —чудовище с четырьмя ногами.
— "Unfassbar! Ich hol' die Security!" (Невероятно! Я позову охрану!)
БУМ – БУМ – БУМ – БУМ.
Да, точно. "Just.
— "Пошёл БУМ – БУМ – БУМ на *** БУМ – БУМ – БУМ долбоеб!"
Слышен звук быстро удаляющихся шагов, который растворяется в грохоте Nine Inch Nails. И ритм срывается. Из БУМ – БУМ – БУМ он превращается в сплошной, отчаянный, животный грохот.
Капли пота похожи на слёзы. Или это и есть слёзы?
ВСПЫШКА: Отражение в стене. Оно больше не дёргается. Оно корчится. Единый, блестящий, мокрый организм, пытающийся сожрать сам себя.
Её всхлип переходит в долгий, срывающийся звук освобождения, звук боли, звук, который я никогда раньше не слышал. Запах. Резкая смесь соли, металла и чего-то цветочного, что было её парфюмом вечность назад.
Она выгибается, её спина отрывается от двери, и последний, самый громкий БУМ затихает.
Предохранители в голове сгорают с тихим, почти неслышным щелчком. Сигнал потерян. Мир — это белый шум, яркая вспышка за закрытыми веками. Экран гаснет.
Ясмин выключает воду. На её лице — лёгкая, едва заметная улыбка.
— И что это было? Я вытаскиваю сигарету, прикуриваю.
Она поправляет волосы. Берёт в руки разорванную рубашку, рассматривает её, ищет отскочившие пуговицы на полу.
— То, что мне было нужно. Ее язык заплетается. — Дина будет недовольна, —в голосе лёгкая ирония. — Но ничего, переживёт.
Она кивает на дверь — Пошли, возможно, Ди уже вернулась.
— А ты дойдешь?
— Если ты мне поможешь
Полуобняв, тяну ее за собой, лавируя между телами. Её разорванная рубашка прикрывает грудь лишь наполовину, одна пуговица болтается на нитке.
Дина молчит. Ясмин, шатаясь, опирается на моё плечо. Она тоже ничего не говорит, просто тяжело дышит, и от неё пахнет Montelobos. Наконец подъезжает старая"Тойота". Я открываю заднюю дверь. Дина садится первой, у самого окна, и демонстративно отворачивается. Ясмин практически падает на другое сиденье. Мне не остаётся ничего другого, кроме как втиснуться между ними. Тесно. Машина трогается. Первые десять минут мы едем в тишине, которую нарушает только гул двигателя и шелест шин. Слева — холодное плечо Дины, которое она подчёркнуто держит так, чтобы не касаться меня. Справа — горячее, расслабленное тело Ясмин, которая почти сразу отключается и сползает головой мне на плечо. Я сижу, зажатый между двумя полюсами: ледяной яростью и пьяным беспамятством. Мой взгляд цепляется за разорванную рубашку Ясмин. Водитель, пожилой балиец с лицом, похожим на высохший корень, чувствует это напряжение. Он вжимается в своё кресло и старательно смотрит только на дорогу. И тут Ясмин просыпается. Она не открывает глаза полностью. Издаёт какой-то тихий, сонный звук, поворачивает голову и, не обращая на меня никакого внимания, как будто я просто предмет мебели, тянется через меня к Дине. Её волосы лезут мне в лицо, я чувствую запах её кожи, пота и мескаля. Её рука неуклюже ложится мне на грудь, используя как опору. —Ди... — бормочет она. — Ди, ну... Дина вздрагивает, когда пьяные губы Ясмин пытаются найти её лицо. —Ясь, прекрати, — её голос резкий, как пощёчина. Она выставляет руку, упираясь ладонью в грудь Ясмин, не давая ей дотянуться. —Не здесь. Убери руки. Ясмин не слышит. Она, как слепой котёнок, снова тянется через меня, что-то неразборчиво бормоча. Я сижу, как истукан, в центре этой жалкой, пьяной борьбы. Их тела — одно напряжённое, как струна, другое — мягкое и податливое, — создают вокруг меня кокон из запахов, тепла и тихого, отчаянного бешенства. Дина держит оборону ещё секунд десять. Я вижу в боковом стекле отражение её лица — блестящие от злости и слёз глаза. А потом она сдаётся. Её плечи опускаются. Она издаёт долгий, дрожащий выдох, который говорит больше, чем любые крики. Она убирает руку. Ясмин, почувствовав, что барьер исчез, наконец дотягивается. Это не страстный поцелуй. Это что-то неловкое, отчаянное. Губы просто находят губы в темноте салона. Секунда тишины. А потом Дина мягко, но настойчиво отстраняет её голову и усаживает обратно на её место. Ясмин, выполнив свою миссию, тут же снова отключается, на этот раз окончательно. Её голова падает мне на плечо. Ди не двигается. Она всё так же смотрит в окно, на проносящиеся мимо пальмы, которые в свете фар кажутся призраками. Я не знаю, сколько мы так сидим. Минуту. Десять или может быть час. Потом она медленно поворачивает голову и смотрит на меня. В её взгляде только бесконечная, чёрная усталость. И ещё что-то. Какое-то молчаливое понимание. Как будто мы только что вместе приняли роды у сумасшедшей.
Она снова отворачивается к окну. А я остаюсь сидеть, зажатый между двумя мирами, водитель впереди громко кашляет, один раз, и больше не издаёт ни звука до самого Убуда.
.....Воздух зубастый, режет лёгкие. Настурция обнажена, стоит на четвереньках. Лопатки — острые, напряжённые, как сложенные крылья. Кожа гусиная от мороза. Спина длинная, бледная, почти фосфоресцирующая в синеве сумерек. Позвоночник — чёткая тёмная нить, втянутая в узкую ложбину. Впадина у основания крестца — глубокая тень, почти фиолетовая. От неё по бёдрам расходятся мурашки, каждый волосок стоит колом. Там, где спина резко сужается-уходит в две округлые, бледные, напряжённые полусферы ягодиц. Подтянутых, окаменевших от холода и усилий. Между ними — резкая, тёмная щель, влажная от контакта со снегом.
Волосы. Светлые, почти белые, свалялись от дыхания, инея, слюны. Пряди падают на снег, смешиваясь с ним, теряя границы.
Она что-то ищет, роет в снегу. Короткие, резкие движения плеч. Я слышу тяжёлое, хриплое дыхание, пар вырывается клубами, как у загнанного зверя. Снег на её руках и коленях не белый — он серый от земли, жёлтый от хвои, розовый — кажется, от крови. Но это может быть игра света. Вмятины от коленей и ладоней в снегу. Глубокие. Видны изгиб талии, затемнение между лопаток, то, как рёбра проступают при каждом вдохе.
Она движется, копая, и мышцы под кожей играют — напрягаются и расслабляются, перекатываются, как под мокрой шкурой животного.
Она же сейчас замерзнет! Я подхожу ближе, обхватывая её и пытаюсь поднять. Она неожиданно тяжела. Какое-то время мы балансируем, а потом падаем в белую перину снега. Она прижимает моё лицо к своей груди.
Мелкие поры, пушок, цвет холодный, с лёгкой голубоватой сеткой вен под поверхностью, кожа медленно поднимается и опускается с её вдохами и выдохами.
Светло-розовый круг с неровными краями, сосок как выступ в центре, приподнятый и более тёмный.
Резкий, скрипучий - Шшш-шшш-шшш! - механический, раздражающий, настойчивый скрежет.
Образ, кристально ясный, начинает медленно расплываться. Откуда-то влажное тепло. Кожа под щекой становится чуть темнее, волосы, щекочущие нос, пахнут не инеем, а чем-то тропическим.
Пытаюсь понять, что вижу. — Джель, ты проснулся? — насмешливый голос Ясмин . — Кофе будешь? Поднимаю голову, как оказывается, от груди Дины. Та слегка шевелится, но продолжает спать, широко раскинув ноги. У кухонной стойки- Ясмин. Волосы растрёпаны, глаза прищурены. Будто вовсе не спала, а только что вышла из очередного боя. На взводе. Ясмин ставит чашку под стюмер кофемашины, который с отвратительным шипением выпускает пар.
Дина проснулась, потягивается, кажется её совсем не беспокоит собственная нагота. Нечто среднее между откровенностью и невинностью.  Чашка кофе в моей руке застыла, я не могу оторвать взгляд от тату внизу линии ее живота. Это даже не тату,  а какие-то почти выпуклые шрамы - девять чёрных линий, затейливый узор от лобка до внутренней стороны бедра.
— Как будто ты это не видел раньше, - она зевает.
— Вы были слишком заняты -  говорит Ясмин нарезая манго дольками. — ОДИН -  ОДИН, подруга.
— Можешь потрогать – САК ЯНТ не кусается - улыбается Дина игнорируя иронию Ясмин и берет меня за палец.


КАРТА СОКРОВИЩ

Дина ведёт моим пальцем по контурам «Гао Йорд», как экскурсовод по карте сокровищ. Она улыбается: 
— Каждый пик — это отдельная история. 
Она проводит моим пальцем по самому толстому контуру на своём лобке: 
— Это «Пхра Пхотхиси». От воров и лжецов. 
Когда игла вошла в первый раз, я поняла: монах — говнюк. Чернила жгли, будто кислоту влили. 
Она ведёт моим пальцем по контуру на левой складке бедра: 
— Это «Пхра Тхонг», второй пик — золотая гора. Чтоб деньги липли. Тут я орала так, что монах предложил... прерваться. 
Ясмин смеётся — она знает, что Дина отказалась. 
Дина ведёт моим пальцем по пику на правой стороне лобка: 
— «Пхра Чедти» — ступа. Чтоб не сбиться с пути. Тут я уже кусала ремень. 
Мой палец скользнул по шраму: 
— А это что? 
— Игла соскользнула. 
Она ведёт мой палец по контуру четвёртого пика, он самый тёмный: 
— «Пхра Мэ Нам» — мать вод. От утопленников. Чернила замешали на порохе из храмовых петард. 
Её глаза абсолютно дикие: 
— Горело, ****ь, как ад. 
Кстати, Джельсамино,  я знаю, какой может быть твоя следующая книга после того, как ты закончишь этот ужас про карьер в Дзержинском. 
Я сбит с толку. 
— Тебе нужно написать роман «Отец». 
— «Отец»? И о чём? 
— Ты же так неравнодушен к Горькому. — Дина смотрит на меня лукаво.
—Возьми его текст «Мать», и сделай так, чтобы на каком-то этапе повествования, мать вдруг осознает себя мужчиной. Это изменение героини начнёт взламывать повествование изнутри. 
Я не знаю, что ей ответить. Ясмин аплодирует. Дина делает невинные глаза и ведёт меня дальше: 
— «Пхра Тхеп» — небесный замок. Чтоб падать не больно. Тут я разревелась. 
Монах наносил контур специальной иглой из кости тигра с зазубринами — чтобы рвала кожу особым узором. 
— Наверное, и чернила особенные, — я завороженно нащупываю узор, невидимый глазу. 
— Как он сказал, это смесь пепла сожжённых мантр, золотой пыли из храмовых статуй и капли его крови. Он колол меня только когда я выдыхала — так, типа, узор «дышит» вместе с кожей. Каждую линию проходил трижды: первый раз — чернила, второй — обмакивал иглу в рисовое вино, а третий раз — слюной с бетелем. 
— «Пхра Як», — Дина проводит моим пальцем по контуру на внутренней стороне правого бедра. 
— Она лежала на боку, подогнув ногу, — а этот монах держал за лодыжку, чтобы кожа натянулась, — говорит Ясмин. 
— «Пхра Пхутта», — она скользит моим пальцем к основанию лобка слева. 
— Боль была самая жгучая. 
— Наверное, чернила попали в сальные железы, — говорит Ясмин. — После этого она выпила весь их запас кокосового виски и мне ничего не оставила. 
— «Пхра Атхат» — мощи, — мой палец двигается по контуру. — Монах тут задумался минут на десять — ждал, пока я перестану дрожать. 
— Чувствуешь? — Дина смотрит на меня. 
— Да, шрам. 
Дина проводит языком по губам: 
— Здесь он накосячил конкретно — игла вошла слишком глубоко. 
— Последний пункт маршрута, — смеётся Ясмин. 
Дина сжимает мой палец: 
— «Пхра Тхеп Пхрачао» — небесный дворец. По традиции, последний пик «запечатывает» защиту. 
Было очень больно, но я не кричала. Монах прошептал: 
— Теперь ты сильнее демонов. 
Я слышу громкий смех и сначала не понимаю, где источник звука. Я слышу голос Настурции: 
— Denkt diese Schlampe echt, sie w;r jetzt eine D;monen-Herrin, nur weil sie sich ’n Sak Yant in die Muschi t;towieren lie;?! Незаметно вытаскиваю наушник с ai - ассистентом и заталкиваю его под покрывало.


ЛИК МЕДУЗЫ

Пока дакини порхают где-то по магазинам, я пытаюсь продолжить писать роман, но состояние типа нгелесе, такой ментальный ступор. Фактически "Могой ба Солонго" уже закончен, точка поставлена — «Радуги разрывают ночное зимнее небо Москвы», но только в голове. Виски закончился, открываю арак.
— Слушай, дядь, — пытаюсь отвлечься, — а как думаешь, какой парфюм у Настурции?
Доводчик смеётся её смехом: «Вот ты прямо по адресу — она выбрала бы что-то из разряда ароматических шуток современности. Думаю, она пользуется чем-то вроде:
— Escentric Molecules - Molecule 01.»
— Почему? — этот арак похож на китайскую водку, горло сводит.
— Потому что зачем пахнуть, если можно пахнуть понятием запаха? Это как заказать "невидимую еду" в ресторане. Идеально для тех, кто хочет, чтобы люди ломали головы: "Чем от нее пахнет? Чистотой? Космосом? Ничем, но очень дорого?"
— Ну а ещё что может быть? — цепляю вилкой ломтик гуавы и отправляю в рот, вспоминая сорокинский "Лошадиный суп".
— Например, Juliette Has A Gun - "Not a Perfume": Тут уже в названии ирония. "Это не парфюм!" — восклицает она, тщательно распыляя его на себя. Конечно, это не парфюм, это демонстрация того, что её естественная аура настолько совершенна, что любая попытка её улучшить была бы кощунством»
— Ну, да, наверное, так и есть, — я уже достаточно пьян для того, чтобы не думать о романе.
Доводчик переходит с голоса Настурции на свой нейтральный: «В общем, для неё парфюм, который "пахнет без запаха", — это стиль жизни, манифест её утончённости и, конечно же, лёгкого, едва уловимого самолюбования.»
— Na, ja, — ещё одна стопка арака обжигает гортань. «Самовлюблённость — мать самозабвенья. И взгляд в себя ушедших, сонных глаз, навеки слившихся с речной водой и эхом, быстрей и резче будет умерщвлять врагов, чем белый лик Медузы».


КЕЧАК

— О боги, он уже в говно! — раздается голос Дины. Я медленно поднимаю голову.
Ясмин стоит рядом с ней:
— Ты помнишь, сегодня в Pura Dalem Taman — мужской кечак. Не туристический. Там будет огонь, трансы и, возможно, жертвоприношения. Ты в состоянии?
Дина плюхается в кресло напротив, на ней саронг, который явно куплен пять минут назад (ярко-розовый с золотыми драконами).
— Мы потратили три часа на поиски идеальных ламп для храма, а ты тут как всегда накидался...
Я делаю вид, что речь не обо мне, смотрю на Ясмин.
— Я... готов к высокому искусству, — язык изрядно заплетался, но меня волновало скорее то, насколько я смогу встать и хоть куда-то пойти.
Дина закатывает глаза:
— Ты готов только к тому, чтобы тебя вынесли на носилках.
Ясмин подходит ко мне и пристально смотрит в глаза:
— Послушай, Джель. Ты либо сейчас выпиваешь это, либо мы едем без тебя.
Ясмин роется в своей плетёной сумке и достаёт бутылку воды со странным осадком и пакетик с чем-то зелёным и липким.
— Жуй, это балийский антипохмелин.
Я послушно засовываю зелень в рот, запиваю. Мир на секунду становится чётким, потом возвращается в привычное размытое состояние, но уже с мятным послевкусием. Я пытаюсь встать. Стена немного наклоняется, но я её обманываю, оперевшись на стол. Ясмин уже стоит у дверей, дёргая ключами от скутера:
— Если ты упадёшь по дороге — мы оставим тебя пенарангам.
Вываливаемся на ночную улицу. Воздух густой от запахов жареного сатура, франжипани и того странного аромата, который я называю "Балипохмелье". Дина садится за руль; я обнимаю её за талию, чувствуя сквозь тонкую ткань саронга мурашки на её коже. Ясмин едет рядом — её белое платье светится в темноте, как привидение.
— Ты хоть помнишь, куда мы едем? — кричит Дина через плечо.
Я прижимаюсь лбом к её спине:
— Наверное, прямиком в ад.
Она смеётся, и мы ныряем в туннель
из баньянов. Я закрываю глаза. Всего через час: меня будет тошнить в кустах у храма; я увижу, как одержимые танцоры ходят по углям, и, возможно, пойму, что это не галлюцинация.
Дина ведет скутер слишком резко для узких улочек. — Ты... мешаешь рулить, — её голос звучит прерывисто.
— Тогда остановись, — я прижимаюсь губами к впадине у ключицы, чувствуя, как под кожей учащается ее пульс. Странная смесь тошноты и желания охватывает меня.
Скутер дёргается, выписывая зигзаг между лужами. Где-то впереди Ясмин кричит что-то насчёт "если вы оба разобьётесь, я притворюсь, что не знаю вас".
Дина не говорит "нет", не отталкивает, только глубже вдыхает, когда мои ладони наконец обретают тёплый вес её груди под тонкой хлопковой тканью.
— Ты... — её бёдра подаются назад, — ...абсолютно невыносим.
Мы почти врезаемся в стену храма, когда наконец останавливаемся.
Тёплый воздух бьёт в лицо, как только я сползаю со скутера. Ноги подкашиваются, и я едва удерживаюсь, ухватившись за Динино плечо.
Я успеваю сделать два шага к зарослям гибискуса, прежде чем сгибаюсь пополам. Рвота — занятие унизительное. Особенно когда ты делаешь это на священной земле;за твоей спиной стоит девушка, чью грудь ты только что мял как тесто и где-то рядом смеётся Ясмин.
— Не обязательно пить аяхуаску, чтобы добиться такого эффекта, — её голос доносится справа.
Выплёвываю последнюю порцию арака и оборачиваюсь. Дина стоит вполоборота, освещённая колеблющимся светом фонаря. Её саронг теперь болтался на одном плече, обнажая тёмную полосу загара от купальника.
— Жив? — протягивает мне бутылку воды.
Полощу рот, выплёвывая воду прямо под ноги каменному демону.
— Мне кажется, или ты специально выбрала самый ухабистый маршрут?
— Мне кажется, или твои руки специально искали самые выпуклые места?
Ясмин кашляет в кулак.
— Заканчивайте этот эротический пинг-понг, там уже начинают.
За стенами храма бьют барабаны.
Я вытираю рот тыльной стороной ладони, когда мы подходим к кассе. Вместо полуразрушенной будки с дремлющим стариком — "150 тысяч с носа", — бодро сообщает девушка в оранжевом жилете с надписью "Pura Dalem Taman Night Show".
— Ты говорила, это "не для туристов"? 
— По местным меркам так и есть, — Ясмин протягивает купюры. — Настоящий "не для туристов" кечак идёт шесть часов, там нет сидений, и тебя могут попросить участвовать. Хочешь? 
Я смотрю на свой бумажный билет с QR-кодом и браслет "VIP SEATING". 
— Мне кажется, я уже участвую против своей воли. 
Дина прижимает прохладную ладонь к моему лбу: 
— Он ещё горячий. Может, нам его в первый ряд не пускать? 
— Пускать, — Ясмин суёт мне в руку бутылку воды. — Если начнётся одержимость, пусть духи разбираются с этим... э... 
Мы проходим через каменные ворота. 
Протискиваемся между рядами пластиковых стульев, установленных прямо на древних каменных плитах. Дина держит меня за локоть — то ли из заботы, то ли чтобы я не свернул к ларьку с пивом. 
"VIP-места" оказываются циновками в пяти метрах от костровища. 
— Ты в порядке? — Дина шепчет на ухо, её губы касаются мочки. 
— С чувством юмора у тебя всё в порядке. — Хочется закурить, но, наверное, здесь не курят. 
Ясмин расстилает саронг и садится так, что её бёдра касаются моих. 
— Смотри, — она тыкает пальцем в темноту. 
Из-за статуи какого-то изваяния, может быть, Шивы, выходят мужики, человек пятьдесят, в чёрно-белых саронгах. Их торсы блестят в свете факелов. Они рассаживаются концентрическими кругами вокруг дамара. 
Первый удар барабана — звук проходит сквозь меня как электрический разряд. 
— О, ****ь, — мне сводит живот. 
Дина смеётся: 
— Духи не одобряют твой алкогольный выбор. 
Второй удар — танцоры начинают раскачиваться, хлопая руками по груди и бёдрам. Их «чак-чак» заполняет всё пространство, вытесняя мысли. 
Я чувствую, как воздух становится гуще — пахнет пальмовым дымом и потом. Я вижу, как у одного из исполнителей жёлтые белки глаз. Голова начинает плыть. 
**Чак-чак чак-чак чак-чак** — радио шансон в такси в аэропорт, да и похуй, я уже пьян. 
Дина сжимает моё запястье: 
**Чак-чаки чак-чак чакиии-чак** — соцветие сладострастия — откуда эти слова? 
— Ты дрожишь, — шепчет Дина. 
Тела раскачиваются вперёд-назад без остановки — *чак-чак чак-чак чак-чак* — рассвет над Батуром, холодно, Ясмин обнимает дрожащую Дину. 
Руки тянутся вверх — пальцы растопырены, как когти обезьян — *чак-чак чак-чак чак-чак* — Она лежала на боку, подогнув ногу, — а этот мудак держал её за лодыжку, чтобы кожа натянулась, — говорит Ясмин. 
**Чак-чак чакиии-чак чакии-чак** — на пересадке в Сингапуре — где мой багаж? 
Головы резко поворачиваются синхронно — **чак-чак чак-чак чак-чак** — штанга в соске Дины. 
**Чак-чакии чак-чакии чак-чак** — а что это вообще за херь? — они имитируют звук армии обезьян из «Рамаяны», — объясняет Настурция. 
**Чак-чак чак-чак чак-чак** — зелёная дрянь, которую подсунула мне Ясмин. 
**Чак-чак чакии-чак чакии-чак** — звук нарастает, танцоры двигаются как один организм. 
Барабаны внезапно смолкают. Дина резко выдыхает: «Смотри!» 
Танцоры расступаются, образовав коридор к центру круга, где догорают угли. Их края ещё светятся алым, а в середине уже покрыты серой пепловой коркой. 
Мужчина — тощий, с выбритыми висками — выходит вперёд. Его босые ступни нервно перебирают по камням. 
— **Sanghyang Jaran**, — шепчет Ясмин, и в её голосе впервые нет иронии. 
Первый удар гонга. 
Мужчина замирает, потом резко запрокидывает голову. Его глаза закатываются так, что видны только белки. Тело дёргается — сначала мелкой дрожью, потом судорожными рывками. 
Второй удар. 
Он шагает на угли. Треск. Шипение. Запах горелой кожи бьёт в нос, но на его лице нет боли — только пустота. 
За ним двигаются трое мужчин с «конями» — каркасами из бамбука, обмотанными белой тканью. Их пальцы впились в деревянные шеи, ступни оставляют чёрные отпечатки на раскалённых углях. Глаза закрыты, но тела идеально повторяют движения друг друга. Вот он балийский аналог хоббихорсинга, — приходит мне в голову. 
Дым поднимался спиралями, смешиваясь с запахом пальмового масла, перегоревшего сандала и чего-то медного — возможно, крови. 
Я чувствую, как Дина перестаёт дышать. Ясмин непроизвольно повторяет движение танцоров. Спина покрывается испариной. 
Кожа на подошвах Тощего сначала белеет, потом покрывается пузырями чёрного масла, но не горит — будто он не человек, а кукла из пропитанной смолой ткани. Трое «конников» тащатся следом, в центре — угли раздавлены до серой пыли, по краям — трещины, из которых вырываются сизые язычки пламени. Один спотыкается, и я слышу хруст — уголь, расколовшийся под его пяткой. Тонкий дымок поднимается от «конников». Несмотря на похмельное состояние, память услужливо подсказывает —кабальо де нкиси, - где-то в прошлой жизни я уже видел людей, которые так ходят и которые так смотрят. Танцоры стали лошадьми для духов.
Какой-то ещё мужик появляется у огня, тонкокостный, его руки — как сухие ветви, пальцы сведены в жест, напоминающий клешню, он похож на голодного ястреба, его чёрно-белый саронг сливается с дымом. Он бросает в костёр горсть риса — пламя на секунду зеленеет.
— А это что за чёрт? — спрашиваю у Ясмин.
— Тихо! — это Pemangku, жрец.
Он вытаскивает из саронга веер и резко поднимает его— пальцы дрожат, как будто у него в руке змея —Maju! Глаза Тощего - жёлтые, как у цикад, в них отражается пламя из центра круга.
Речитатив возобновляется с новой силой: «Чааа-кааа-ааа… Чаакааа-ааа-Чаака-Чаак!» Параллельно основному ритму я слышу глухие выдохи: «Ха! Хуп!» Визгливые вскрики: «Ки-ки-ки!» — от которых начинает конкретно болеть голова, и я в очередной раз думаю: «Какого *** я вообще сюда притащился?» Низкие голоса выводят: «Грр-р-чак!»
Танцор с выбритыми висками внезапно застывает на раскалённых углях. Его веки дёргаются, изо рта cтекает струйка пены. Под визг флейт и рёв гонгов из толпы выходит женщина в белом — сквозь круг, будто воздух перед ней раздвигается. Её саронг абсолютно чист, несмотря на пепел под ногами; её движения резкие, рваные.
Трое «конников» валятся на колени, их бамбуковые кони трещат по швам. Огонь костра гаснет на секунду — и вспыхивает снова. Я чувствую, как испарина на спине превращается в ледяные струйки. Дина хватает меня за руку — её ладонь сухая и горячая, как угли минуту назад.
—Рангда, — шепчет Ясмин, и в этом слове слышится что-то между предупреждением и приветствием.
Танцовщица в белом замирает в пяти шагах от нас. Она в маске с клыками и длинным языком. Её глаза — чёрные, без белков. «Mati! Mati!» — шепчет она. «Jero! Jero!»
— Не двигайся, — ногти Дины впиваются в мою ладонь.
Барабаны внезапно смолкают.
Тишина разрывается криком: тощий рванул вперёд, его тело дёргается, как марионетка. Он идёт прямо к нам. Его губы в пене, пальцы скрючены, как у Рангды. Танцор резко дёргает головой — и плюёт. Липкая масса приземляется мне на грудь.
— Ну вот, пошла вода горячая, — Ясмин склоняет голову. — Тебя выбрали.
Тощий наклоняется ко мне. От него несёт гнилыми кокосами и ещё какой-то дрянью.
От этого невероятного смрада желудок опять поднимается к горлу.
Я смотрю на него и Рангду, и меня рвёт словами древнего мема: — Вы кто такие? Я вас не знаю. Идите на ***!
Тишина.
Где-то упал факел, осветив на секунду лицо Дины — её губы дрожат между ужасом и истерикой.
Танцор медленно пятится. — Om ;anti ;anti ;anti, — бормочет он и плюёт ещё раз, теперь мне в ноги.
Барабаны бьют снова.
Ясмин хватает меня за плечо:
— Ты только что послал духа.
— И что?
— Они это любят, — её глаза блестят. — Теперь ты часть ритуала.
Дина хохочет:
— Всё, теперь он наш священный идиот.
Из-за спины жреца выходит пожилой танцор с обвисшими мышцами, он одет в костюм, мех которого местами вылез, особенно на животе — под ним видно грязную ткань.
— А это что за чучело?
—Баронг, — говорит Дина. Да, теперь мне всё становится ясно. Кто же не знает Баронга.
Маска тяжёлая, прибинтована к голове полосками ткани — один конец размотался и болтается при ходьбе. Рангда бросается на него с деревянным кинжалом, — к этому моменту я непоправимо трезв. Баронг лениво уклоняется — делает вид, что борется, но видно, что считает движения. И я их считаю, чтобы хоть как-то себя занять. В кульминации он хватает её за волосы (намеренно не за маску — видимо, чтобы не сломать реквизит), прижимает к земле и ставит ногу на грудь.
Ну, что тут скажешь — никакой магии. Рангда дёргается под ним, но не слишком активно — чтобы не вспотеть. Наш жрец в это время пьёт чай из термоса, смотрит на часы. Зрители снимают на телефоны, какой-то «Нижний Тагил» зевает. Все аплодируют.
Барабаны взрываются вновь, но теперь их ритм — словно отголосок далёкой бури. Танцоры, ещё минуту назад корчащиеся в одержимости, теперь расходятся по кругу, загребая ногами алые угли, их движения становятся плавными, почти усталыми. Жрец стоит в стороне. Мне кажется, что он смотрит на всё это, как на скучную работу; интересно, какое это для него представление по счёту? Воздух больше не дрожит от **чака-чака-чак**. Тощий сидит на корточках у края площадки, его спина подрагивает. Он что-то бормочет, рукой вытирая с губ пену. Из-за статуй выползают мальчишки с мётлами — они сгребают пепел в кучки, смешивая его с лепестками франжипани. Где-то в темноте запела флейта — тонко, как комариный звон. «Папа просил передать, театр закрывается — нас всех тошнит», — вспоминаю я строки Хармса. Люди начинают расходиться. Мы тоже идём к выходу, я чувствую, что меня в очередной раз разыграли.


КАНГУ. О ЧЕМ УМОЛЧАЛ ДЖАННИ РОДАРИ

Низкие бунгало из тёмного дерева, покосившиеся от влаги, и песок, который уже заползает на крыльцо. Очередной гениальный план одной из толи дакинь, толи демониц — вместо того чтобы остаться в Убуде, поехать в Кангу, чтобы встретить рассвет на пляже. Хозяин — балиец с выцветшими татуировками кивнул на ключ, висящий на гвозде:
— **Sunrise good here. No people.**
Окна без стёкол, только деревянные ставни, приоткрытые настежь. Через них видна мокрая от недавнего дождя листва банановых деревьев и дальше — тёмный океан. Ветер шевелит полупрозрачные занавески из небелёного льна.
Воздух — плотный, влажный, на грани осязания. Пахнет старой, промокшей корой, потемневшей древесиной. Сквозь сырость пробивается франжипани — его аромат сейчас кажется вкусом: приторным и фальшивым как слова Настурции. Запах океана. Не свежий бриз, а что-то грубее: гниющий ил, разлагающиеся водоросли, выброшенные штормом.
Дина — на спине, правая рука за головой, левая на животе, пальцы чуть согнуты, будто только что выпустили что-то. Тёмные волосы растрёпаны, прядь прилипла к шее. Грудь приподнимается ровно, соски — тёмно-розовые. Ноги слегка разведены, левая согнута в колене. Между бёдер — просвет. Линии Сак Янт блестят от пота, почти скрытые тенью. Рядом Ясмин — свернулась калачиком, спина дугой, позвоночник — нитка жемчуга. На пояснице — родинка-запятая. Руки под подбородком, пальцы расслаблены — как в молитве. Чёрные волосы с синевой собраны в пучок, но половина прядей выбилась. Ноги подтянуты, колени у груди.
Простыня из грубого льна влажная от их тел, собрана в складки у ног Ясмин. Подушки без наволочек — на одной жёлтое пятно (крем для загара или арак). В ногах — смятое батистовое одеяло, отшвырнутое во сне. Лимонные лучи через бамбуковые жалюзи рисуют полосатые тени.
Потолочный вентилятор замер, лопасти в пыли. Дина перевернулась на живот, лицо в подушку. Рука свесилась, пальцы касаются пола. Спина загорелая, с розовыми полосками от купальника. Между лопаток — капля пота, ползёт вниз. Ноги широко расставлены, левая ступня прижата к голени Ясмин. На пятке — свежий порез. Гао Йорд теперь видна чётче: одна линия воспалилась.

— Ну что, Джельсамино, как тебе работается на орден? Не пахнет ли очередной флакончик лёгким запахом совести, отпущенной по сходной цене? — голос Доводчика идеально нейтрален, но в нём слышится ехидный подтекст.
Я болтаю льдом в стакане и смотрю сквозь него на Ясмин. Интересно, что его инициирует «на поговорить».
— Совесть? Дядь, я её ещё в Москве, кажется, потерял. Там зима большую часть года, как ты понимаешь. И моя совесть большую часть года спала… в берлоге. А потом она не проснулась. Так что не надо. А за местный рай надо платить. И если платить за него можно, описывая запах древних зеркал и горящей микрофильмовой пленки, то я впрягаюсь. «I'm a servant for the shilling, Of my God that's ever willing»
— То есть ты обменял свою музу на мелкий прайс? Твои метафоры теперь служат рекламе оккультных дезодорантов, — не сдаётся Доводчик.
— Да и похуй дядь. Не забывай кстати, что большую часть этой чепухи пишешь ты. А я удаляю наиболее нелепые твои перлы. Вероятно, я попал в точку и ему просто не нравится генерить для гансов.
— А она хороша... — Доводчик неожиданно соскакивает с проигрышной темы голосом Настурции.
Храп Дины сменился шумным вдохом — вот-вот проснётся.
— Что ты имеешь в виду? Тебе нравится её тело? Ясмин тоже ничего.
— Нет, я о том, что у неё всё же есть мозги.
— О чём ты?
— Она тебя успешно троллит, Dummkopf. Deine Geschichte ;ber Klim in Dserschinsk ist doch eine Dekonstruktion von 'Das Leben des Klim Samgin'. Und jetzt sollst du auch noch 'Die Mutter' von innen sprengen! Verstehst du?
— И как мне это сделать?
Где-то за бухтой завёлся мотороллер — тук-тук-тук, будто стучит по пустому ведру.
— Frag sie doch — голос Настурции стал резким. — Die kleine Hexe hat doch den Plan!
Ясмин выпрямилась во сне, но подбородок всё ещё прижат к груди. Руки раскинуты. Веки подрагивают.
Пока я искал хозяина, тщетно надеясь, что у него найдётся холодное пиво, Дина и Ясмин устроились на террасе за столом из тёмного дерева — тот кренился на одну сторону, видимо, в честь местных строительных традиций. В руках Дины мой телефон. Она что-то листала, переговариваясь с Ясмин. Их голоса — как два ножа, точащих друг друга:
— О, смотри-ка... — Дина тычет в экран. — Это что, твой «третий путь обретения Ваджрного Тела»?
Ясмин подносит ко рту манго. Сок стекает на запястье.
Дина поднимает глаза. В её взгляде — то же выражение, что у кошки, нашедшей мёртвого голубя.
— «Йогин должен очистить центральный канал Авадхути...» — читает она с театральной важностью. — ****ь, ты серьёзно?
Я молча пью кофе.
— Какие ещё «наги с магической силой»? — Ясмин склоняется над экраном. — Ты в каком-то сектантском чате сидишь?
Дина скроллит дальше. Вдруг её брови ползут вверх.
—О. А это кто такая? — Она поворачивает экран ко мне.
Там — фото Настурции. Она стоит на фоне какого-то разрушенного здания, в платье, которое больше похоже на бинты.
—Это совесть, — говорю я. —Которая навечно заснула в берлоге а точнее в бане.
— Ммм, а твоя совесть в моём вкусе, — Ясмин облизывает пальцы, рассматривая фото.
— «Практикуя так, за четыре сезона, каждый из которых длится двадцать семь дней, достигнешь ты Тела Дхармы.. растворив 5 элементов в свете.» — читает она, голос ровный, но я знаю этот тон. Так она говорила с местным садху, который пытался продать ей «ускоренную» Калачакру.
— Откуда у тебя это?
Дина хихикает, читая описание практики:
— О, может, проверим?
Ясмин не смеётся. Она скроллит текст, и я вижу, как залипает на определённых местах:
— В Шейчене нам говорили, что для достижения Джалу и жизни может не хватить. А здесь... — она поднимает на меня глаза, — сто восемь дней. И другой метод. Где ты это взял?
Кофе горчит на языке.
— Это... черновик. Для романа.
Ясмин щёлкает языком, откладывает телефон на стол.
— "Черновик", — повторяет она. — То есть это всё ***ня, которую ты собрался впихнуть в свою книжку?
Дина язвительно смотрит на меня:
— Джель, даже для твоего трэшового стиля это перебор.
Я пожимаю плечами, допиваю кофе. Гуща на дне чашки напоминает кляксу.
— Это называется "художественный вымысел". Ты же не веришь, что Земля плоская, когда читаешь фэнтези?
— Но ты же не фэнтези пишешь, — Ясмин скрещивает руки на груди. — У тебя же "жёсткий реализм с элементами", как ты любишь говорить.
— С элементами — ключевое слово.
— Ладно, гений. Тогда объясни, почему твой "вымысел" точь-в-точь совпадает с тем, что нам в Шейчене рассказывал один чокнутый лама?
Я достаю сигарету — Представь, что это мой литературный консультант.
Некоторые вещи следует прятать на виду, меня так научили еще в детстве.
Ясмин скользит пальцем по экрану, губы плотно сжаты. Полоса света от бамбуковых жалюзи режет её лицо пополам — одна половина в тени, другая золотистая, как маска Рангды.
— «Воздух — плотный, влажный, на грани осязания. Пахнет старой, промокшей корой...» — читает она вслух, кончик указательного пальца чуть дёргается. — «Дина — на спине, правая рука за головой... Грудь приподнимается ровно...»
Дина, развалившись в плетёном кресле, поднимает бровь:
— О, так ты ещё и стенографировал, пока мы спали?
— После того как ты или Ясмин спихнули меня на пол...
Я пытаюсь выхватить телефон, но Ясмин ловко убирает руку за спину. Её колено упирается мне в бедро — предупреждение.
— «Ясмин — свернулась калачиком, позвоночник — нитка жемчуга...» — она делает паузу, глаза сужаются. — «На пояснице — родинка-запятая». Серьёзно?
— Это художественные наблюдения, — бормочу я.
— «Гао Йорд теперь видна чётче: одна линия воспалилась», — продолжает она, и в её голосе появляется ирония. — А ты записываешь, как мы трахаемся?
— Не уверен, что это сейчас кому-то интересно.
— Это серьёзное упущение, — давится смехом Дина.
Ясмин читает:
— «…. За твоей спиной стоит девушка, чью грудь ты только что мял как тесто…..».
— Прикинь, он мял твою грудь как тесто... Ммммм, — говорит Ясмин задумчиво.
Дина трогает свою грудь:
— Как это называется... эээ... объективация и дегуманизация?
— ООО, вот умора, - «Я смотрю на него и Рангду, и меня рвёт словами древнего мема….
— Джель, каким мемом? ты заблевал того актера! Нас чуть не выкинули с представления.
— «….Мои ладони наконец обретают тёплый вес её груди» – с придыханием цитирует Ясмин .
— Дина хохочет: — Вес взят. — В следующий раз поведешь ты, а в моей ладони окажется твой теплый вес, Джель, и мы наконец-то попадем в хронику дорожных происшествий.
Вентилятор скрипит, гоняя жаркий воздух.
— Ясмин, хочешь задачу на логику?
— Давай.
— Есть город правдивых людей и город лжецов. Правдивые всегда говорят правду, лжецы всегда врут. Ты оказалась в одном из этих городов и встретила в нём Джельсамино. Какой вопрос ему надо задать, чтобы понять, в каком ты городе?
Ясмин вкладывает телефон в мою руку:
— Я бы спросила у него, житель ли он этого города.
— В десятку! Давай в твоей «ЖЖешечке» заведём рубрику «Фактчекинг» или «О чём умолчал Джанни Родари».
— Точно! Или «Как Джельсамино стал жителем страны лжецов».
— Хватит.
Молчание. Где-то за окном кричит птица.
Ясмин первой нарушает тишину:
— Напишешь про сегодня?
— Не знаю.
— Напишешь, — говорит Дина, вставая. — Потому что иначе это просто ещё одна вещь, которую ты проглотил и не переварил.


ЗАИР- КОНГО 1993

С Максимычем мы уже на третьем виски.
— Вот смотри. Ты стреляешь на километр. — Барабанит он пальцем по столешнице. — Пуля летит целых две секунды. За это время земля под целью успевает провернуться на 30 см (если стреляешь на север), ветер становится ураганом, а цель — идиот — решает закурить и поворачивается к тебе боком…
Штеф смеётся: «Das ist noch nichts! В Афгане стрелял вниз с горы… а пуля улетела вверх!»
Наливаю себе четвёртый (или уже пятый?) виски — я среди них почти единственный пиджак. И мне не интересно.
Нудятина продолжается:
— Жан-Луи жалуется, что в Сахаре мираж путает дальномер: «Цель кажется ближе… но это просто воздух».
— Штеф вспоминает, как температура ствола его HK417 изменила попадание на полметра: «После 10 выстрелов моя винтовка стреляет куда хочет!»
— Максимыч добавляет про влажность: «В джунглях пуля тонет в воздухе, как русский турист в аллопате».
В бар входит рослый конголезец в форме. Он молча кладёт на стойку череп обезьяны.
—Пало Майомбе… они теперь и баллистику считают, — говорит бармен театральным шёпотом.
Я вспоминаю, что мы должны купить завхозу консульства, толкаю Максимыча:
— Пойдём.
— Вы куда, парни? — спрашивает Штеф.
Я объясняю ему ситуацию: консульские нахватались лобковых блох от местной «достопримечательности» — Мерседес, датчанки, которая не покладая рук обслуживает все дипкорпуса. Если завхоз пойдёт ко врачу, история всплывёт, а консульским запрещено вступать в интимные отношения с местными. Во время объяснения замечаю, что Жан-Луи рефлекторно чешет в паху, а Штеф краснеет. — Ich komme mit!— Я с вами!
Где-то снаружи раздаётся одиночный выстрел. Никто не реагирует.
—Gentlemen, gentlemen… in Congo, we have simpler solution: один колдун, одна кукла — и никакой баллистики не нужно! — говорит бармен на ломаном английском.
Уже изрядно подшофе, идём по пыльному Матамба — в нос бьёт невероятная смесь из запахов жареных бананов, бензина, пили-пили, гнилых манго, тухлой рыбы и сушёных крокодилов. Воздух дрожит от зноя, от криков продавцов, рэгги из динамиков… а может, от выпитого начинает кружиться голова. Я вижу лавку с навесом из рваного полиэтилена. На полках — банки с мутной жидкостью (то ли зелья, то ли самогон). На витрине — черепа обезьян, пучки травы и десяток *нганга* — магических барабанов, обтянутых кожей. Продавец, сидит в тени и курит трубку. Все пальцы в кольцах из меди — знак договора с мёртвыми.
Неожиданно палерос хватает за загривок взявшегося из ниоткуда тощего кота, бормочет:
—Mbwa mingi, ngozi moja… («Много собак, но кожа одна»).
Напротив него, обливаясь потом, толстый американец в футболке-поло.
Колдун вытаскивает из под прилавка человеческий череп. Гладкий, отполированный, пустые глазницы - два тоннеля в никуда.
«Boni lokola mokila, moko na moko ezali na nkombo,» — говорит колдун на лингала, а потом переводит, глядя прямо на американца: — «У каждой кости есть имя». И есть цена.
Американец кивает, вытирая пот.
— Йес, йес, — протягивает пачку долларов. — Очень аутентично. Моя коллекция будет в восторге.
Колдун принимает деньги, протягивает ему череп и смотрит на нас. Американец пятится от прилавка прижимая череп к груди, счастливый как ребенок в руках у которого елочная игрушка.
Тата Нганга щурится на Максимыча в его глазах мелькает что-то неуловимое — ирония?:
— Maksim akuf;, ezali likambo te.!
— Чё он сказал? — спрашивает у меня Максимыч (не понимая, но чувствуя подвох).
— Что у тебя хорошая кожа для его барабанов. И… голова ему нравится, — пытаюсь я пошутить, лихорадочно обдумывая, откуда колдун знает имя Максимыча.
Максимыч бледнеет:
— Это… комплимент?
Тата нганга, указывая на барабаны, говорит:
—Nzala ke! («Я голоден»).
Мы со Штефом тянем застывшего, как истукан, Максимыча:
— Пойдём, у него всё равно нет ртутной мази.  Сейчас не время выяснять, кого колдун хочет пустить на барабаны.
Рядом вывеска «Mercure — 10$ la bo;te», криво прибитая над лотком с подозрительными баночками. Максимыч ковыряет пальцем вязкую мазь:
— И ты уверен, что это оно? Выглядит как…
Продавец (перебивает, брызгая слюной):
—100% pur! Comme pour b;b;! Только вчера les gars de l’ONU купили три коробки!
Из-за прилавка колдуна доносится хриплый голос:
—Na zina ya ngozi ya muntu… («А кожу человека вам не надо? Свежая…»).
— Максимыч, ртутная мазь — и точка. Неважно, что там на самом деле…
Максимыч нюхает и резко бледнеет:
— Бля… Это пахнет… 
—Oui! C’est le parfum de Kinshasa! — радостно продолжает продавец.
Я сую продавцу 20$:
— Две банки. Sans chat, sans peau, sans… merde!
— Три, Штеф протягивает еще деcятку, это для французика. – поясняет он.
—B;tuk; nt;ngu y; m;ka! Mono l;ndi kut;n;sa beno na iboga. («Возвращайтесь завтра! Я могу отвести вас к ибоге»).  —Kuk; m;su na lul;ndu. («Откройте глаза и сердце»), — кричит колдун нам вслед.

ЧЕРЕЗ 5 ДНЕЙ
Кобра гудит как улей. Воздух внутри — густой бульон, адская смесь из кислого «Primus», пота и жареной козлятины. За стойкой бармен весь мокрый , как будто его только что вытащили из реки. Он одновременно наливает пиво, считает сдачу и что-то орёт на кухню на лингвала.
Я замираю у входа на секунду. Ищу взглядом Максимыча. Сегодня здесь не только свои — загорелые, потрёпанные наёмники с пустыми глазами, торговцы железками, усталые журналисты с блокнотами. Здесь белые каски MP. Два здоровенных сержанта-гуркха, их лица непроницаемы, как каменные маски. И пара шведов из наблюдательной миссии — чистенькие, отутюженные, с брезгливыми лицами. Они пьют воду из запечатанных бутылок и стараются ни к чему не прикасаться.
Обрывки фраз долетают до меня, накладываясь друг на друга, как волны:
«...подорвались на фугасе, классика, на повороте у высохшей реки...» «...говорили, нашлись только ноги в ботинках, один без башки...» — это голос ирландского вертолётчика. «...UN fucking jeep! Как они посмели? Это же...» — возмущённый шёпот какого-то дипломатичного типа. Немец — педантичный, но свой в доску. Русский — весёлый, всегда анекдот в запасе…
«Как они вообще оказались в транспорте UN?»
«Тёмная история, говорят, что камни были в джипе...»
Жан-Пьер машет мне рукой: — Дж! Иди сюда, чёрт возьми! Где ты был?
Я вижу, как к гуркхам подходит капитан из военной полиции, он что-то тихо говорит сержанту, и тот кивает, почему-то не сводя с меня глаз.
Пробираюсь к стойке, Жан-Пьер суёт мне в руку стакан с виски.
— Что случилось?
— Штеф и Макс... и UN-овский механик погибли вчера. Подрыв. Я думал, что и ты с ними был...
— Я киваю невпопад, опрокидываю стакан в рот, не чувствуя содержимого, отворачиваюсь. Смотрю на своё отражение в грязном зеркале за стойкой.
Я слышу обрывки фраз из-за стола с офицерами ООН:
«.. продолжается... похоже, на случайность. Никакого целевого нападения. Просто не повезло...» «Не повезло». Второй раз за утро.
Через 4 часа совершенно невыспавшийся и немного нетрезвый схожу с самолета в «Майя Майя». До Феликса доезжаю без приключений.
Подхожу к посольству и с открытым ртом наблюдаю, как рабочие меняют вывеску. Меня не было сколько? Дней пять? Макс и Штеф — мертвы, а вместо шарика СССР — «Посольство Российской Федерации» с двухголовым дятлом.
Внутри толчея, люди с растерянными или озлобленными физиономиями. Показываю пропуск, сталкиваюсь с Маркеловым, своим уже третьим боссом за полгода командировки.
— Позже, — говорит он на ходу. Как будто я у него что-то спросил.
Захожу в кабинет атташе.
На стене в кабинете — новый герб России, а по углам остались следы от старого советского.
За столом с утомлённым лицом — Артур. Ему около пятидесяти, может быть, чуть меньше. Серые глаза, нос крючком, почти весь седой. Курит как паровоз. Рядом массивная каменная пепельница, переполненная смятыми окурками.
— Как оно? Получилось?
— Вы же знаете, у нас не бывает иначе, Артур Викторович.
Он смотрит на меня выжидающе и потом, как бы решившись, спрашивает.
— Слышал уже? Вы вроде дружили.
— Вы о чём?
И дальше он начинает нести о «трагическом инциденте», «несанкционированной деятельности» и прочую херню. И мне очень хочется взять эту его пепельницу и разбить ему его седую голову, расколоть её, как орех. Его слова правильные, сухие, стерильные, как будто списаны из циркуляра. И они сыплются и сыплются из его рта, как поток тараканов.
Его ключевая фраза: «При Советском Союзе такого бардака не было. Все знали своё место. А теперь... кто в лес, кто по дрова. Извини, но мы не можем нести ответственность за самодеятельность отдельных граждан или ведомств». Долбоёба кусок.
—Maximi kufwete, mpi bula yandi ke?
—Что ? Он непонимающе смотрит на меня.
— Да, конечно, — говорю я, — полностью с Вами согласен, Артур Викторович.

ЧЕРЕЗ 2 НЕДЕЛИ
Тата Нганга курит самокрутку из грубого табака. Я отпиваю лотоко из горла и передаю ему.
— K;la n; mona mal;li ma nzenz;. (Не думай, что ты живёшь взаймы). Теперь, когда твоя смерть на паузе, твоя жизнь — тоже на паузе. — Он отхлёбывает и ставит бутылку на ящик. — Хороший лотоко, но лучше бы ты принёс плохой ром.
— Но почему так случилось? Как они могли оказаться в одном месте?
— Sik'oyo okok;nisa te, kasi nakoy;bisa yo. (Сейчас ты не поймёшь, но я скажу тебе). Они всегда в одном месте. Mpe nazal; n;ko. (И я был там). И ты там тоже был всегда. Какие-то вещи удаётся вытащить, какие-то — nakos;ngaka. (я терял). — Он выдыхает дым колечками, смотрит куда-то мимо. — Всё завершено до того, как началось, Вот и Максимыча уже не было, когда я встретил вас впервые. Он был в коробке. Mok;wa m;k; mok;wa m;k; ezal; na nk;mb;. (Каждая кость имеет имя).
Я ничего не понимаю из того, что он говорит, — после происшедшего я вообще мало что понимаю. Его слова висят в воздухе, как тяжёлые плоды, которые не падают. Он смотрит на меня, и его глаза — два угля в пепле лица — видят не меня, а того, кто стоит за мной. Вдруг он усмехается, и эта усмешка обрывает нить его пророческого шёпота, будто он переключает передачу.
— Ok;nis;k; ete nazal;k; lib;nd; o kati ya mputulu yang;? (Ты думал, я родился в этой пыли?) — Он делает жест рукой, указывая на нгангу у своих ног. — Na yang; ez;ng; moto? (С этим ремеслом?)
— Я как-то не задумывался. Кажется, вы всегда были здесь. Как этот баньян.
Он хрипло смеётся:
— Баньян. Да. Корни сверху, корни снизу, всё переплетено, как моя жизнь. Меня зовут Маноло. Nazal; mok;ba. (Я с Кубы). Гавана. Я был... — Он затягивается. — Nazal;k; ny;nso. (Я был всем!).
— Например?
— Сначала — комсомолец. Идейный. Пел «Гранма» и верил, что мир можно сделать справедливым с помощью марксизма и хорошего оружия. Потом — геологоразведчик. Искал нефть в Анголе для братских народов. Затем — военный переводчик. Португальский, суахили, лингала, чокве. Объяснял кубинским офицерам, как обучать ангольских партизан минировать дороги. Потом... потом всё кончилось. Мир перевернулся. Идеи сдохли. А я остался.
— Здесь? — Я достаю сигарету и прикуриваю.
— Здесь. В Африке. Она не отпускает. Как лихорадка. Сначала был советником у одного генерала... потом охранником у алмазного торгаша... потом просто тем, кто выживает. Однажды я заболел. Liwa ya mp;mbo. (Белая смерть). Малярия, жёлтая лихорадка и что-то ещё, чему нет имени. Местные притащили меня к старому нганге. Он дал мне выпить отвар из коры — ибога. Nafw;k; mik;l; misat;. (Я умер на три дня). И увидел всё. Все свои жизни. Все свои смерти. И понял, что всё это время искал не нефть, не алмазы, не победу коммунизма... а это. Знание, которое под землёй. Как вода.
Он смотрит на свои руки, испачканные пеплом и камедью.
— Naz;m;k; m;;k;; t;;. (Я стал никем). Чтобы стать всем. Нганга — это не профессия. Ты перестаёшь быть человеком. Ты становишься... nzinga. (проводом). Через тебя течёт ток. Иногда — свет. Иногда — смерть. Я был кем угодно: геологом, переводчиком, наёмником. А теперь я — muntu te. (никто). И это единственная свобода, которую я нашёл.
Он допивает лотоко одним глотком и швыряет бутылку в темноту. Слышен звук бьющегося стекла.
— Все то время, пока я был кем-то, я был одержим вопросами - вот как ты сейчас. Я пытался найти связь между одним и другим,след, причину. Он смотрит на меня — И я находил,но ничего не менялось. Сейчас тоже ничего не меняется,но я не ищу.
.. Он встаёт - пойдём, Дже, Максимыч сам себя не приготовит.
Мы идём по тёмному переулку к ржавому джипу с выцветшей надписью UN. Из джипа вылезает массивный, иссиня-чёрный человечек в камуфляже, с яйцевидной головой, высоким выпуклым лбом и вогнутым лицом, и открывает нам заднюю дверь машины.
— Mbote, ndeko! — говорю я, усевшись слева. Маноло ухмыляется:— Говорить сейчас с ним — это как говорить с моей рукой или с моей сигарой. — Он вытаскивает из кармана мешковатых штанов «Кубу Либре» и закуривает. — Он мой должник. Когда я был кем-то, у меня накопилось много должников. Кому-то я прощал, да. — Он затягивается и пускает дым в меня. — А когда я стал никем, я стал... собирать долги. Иногда я брал жизнью. Вот как с ним. Мимо проносятся разбитые строения,кучи щебня, костры из горящих покрышек. В воздухе — плотный запах гари. Я вижу около водительского зеркальца портрет Сталина. Маноло перехватывает мой взгляд и смеётся, толкая меня в бок: — Великий усатый Тата, полпланеты была в его нганга, жаль, что спекся. — Kosaka ezali! Nazali kosaka! — добавляет он чуть позже с невозмутимым лицом.
Через полчаса выруливаем на грунтовку, которая ведёт в джунгли. Уже достаточно темно; фары высвечивают белое здание бывшей католической школы, где когда-то — а теперь кажется, уже в другой жизни — Маноло открыл нам троим путь Бвити. Подъезжаем ко входу. Водитель открывает нам дверь. Вылезаем из машины, поднимаемся на второй этаж. В свете огня, который вырывается из большой железной бочки, я вижу просторный зал; рядом со сваленными в углу партами на треножнике висит котёл, под которым пляшут языки пламени. У котла, практически двойник нашего водителя, но более высокий и костлявый, что-то перемешивает. В нос сразу бьёт очень неприятный запах, который я не могу ни с чем связать.
К моему удивлению, на месте реликвий Бвити — низкий столик. На нём — чёрный деревянный крест и пара черепов. Рядом — изображения какого-то мужика в цилиндре и женщины в чёрном платье с розой в руках.
— Дж, дай его сюда, — говорит Маноло.
— Кого?
— Ствол.
Отдаю ему свой G17, он выщёлкивает обойму, проверяет, есть ли патрон в стволе, и возвращает мне. Он неспешно подходит к алтарю и кладёт обойму рядом с черепами .Достаёт из мешковатых штанов кусок мела и на бетоне пола быстрой, ломаной линией выводит странную вязь — переплетение крестов, кругов и стрел. Его движения точные, будто он отмеряет ими невидимые нити пространства.
—Para los muertos que caminan... Para los vivos que esperan... — бормочет он хрипло, почти не разжимая губ, на которых тлеет сигара. В моей голове миллионы вопросов, но я не могу сказать ни слова, словно заморожен или под наркозом. Он поворачивается к алтарю.Наливает из потёртой фляги тёмную жидкость — ром? — в рюмку, ставит её рядом с черепами.
— Toma, Bar;n. Para que tengas calor en tu reino de fr;o. | Вот, Барон. Чтобы тебе было тепло в твоём холодном королевстве. Рядом бросает щепотку красного перца.
— Para que no te aburras. | Чтобы тебе не было скучно. Он делает затяжку сигарой и выпускает густой дым прямо на изображение в цилиндре,затем с шипением тушит сигару в рюмке. Пальцы его складываются в резкий,угловатый жест. Голос опускается до низкого, гортанного гула, в котором смешиваются вроде бы испанские слова и непонятные, древние слоги призыва из языка пало майомбе:
—;Bar;n Samed;, padre de los esqueletos! ;Se;or del cementerio! ;Yo te llamo, yo te invoco! T; que abres la puerta y cierras la boca... No te escondas en la sombra. Tu hijo te llama. ;Ac;rcate! ;Kimbisa, sarabanda, con mi lengua te hablo! ;Ven! В воздухе пахнет крепким табаком,ромом и чем-то ещё — сладковатым и тяжёлым, как запах свежевскопанной земли на кладбище. До меня наконец-то доходит смысл происходящего; меня резко выворачивает наизнанку, и я падаю на колени.
Маноло поворачивается к человеку у котла:
—Nazali kolinga koyeba: na likambo nini? «Ну, что там?» Помощник,не отрываясь от котла, помешивает булькающую массу.
—Nyama esili kolongwana na mikuwa. Ekomeli! «Мясо отошло от костей. Пора!» Маноло подходит к котлу, бормочет заклинания, обращаясь к воде, к огню, к духам. Пар заволакивает его лицо. Кидает в кипяток крупную горсть соли:
— «Mungwa! Longola miloko nyonso!» (Соль! Убери всю скверну!) Щепотку пили-пили.Вода шипит яростнее.
— «Pilipili! Bunda biloko biampi!» (Перец! Прогони злые вещи!) Меня трясёт.Я стараюсь не смотреть на котёл, пытаясь понять смысл в звуках. Маноло берёт связку сушёной полыни и мяты,разминает в ладонях и швыряет в воду. Горьковато-холодный аромат на мгновение перебивает запах смерти.
— «Lungoshi motema na ye! Peto na peto!» (Очисти его сердце! Полностью, полностью!)
Он достаёт из мешочка маленький, сморщенный жёлтый корень — священную ибогу. Он не бросает его, а аккуратно кладёт на поверхность воды, как на алтарь.
— «Iboga! Fungola milango! Sambisa ye na bankoko!» (Ибога! Открой врата! Познакомь его с предками!)
Помощник у котла отходит в сторону и молча кивает на кипящую жижу. Его лицо — каменная маска. Маноло, не говоря ни слова, протягивает руку. Помощник подаёт ему длинные, почерневшие от копоти и огня металлические щипцы, похожие на те, которыми ворошат уголь в печи.
С глухим стуком Маноло раскрывает щипцы и погружает их в бурлящую массу. Раздаётся скрежет по железу — он водит ими по дну, нащупывая. Его лицо искажено гримасой концентрации, вены на шее набухли.
Внезапно движение прекращается. Он смыкает губки щипцов с сухим, щёлкающим звуком. С хлюпающим, непристойным чавканьем он вытаскивает из воды череп. С белой, обглоданной кипятком кости стекают мутные, жирные капли, свисают остатки тёмных волокон. Он всё ещё дымится, испуская тот самый сладковато-тошнотворный запах смерти, который теперь стал в разы сильнее.
Маноло разворачивается и на секунду подносит эту дымящуюся голову к моему лицу. Я чувствую исходящий от неё животный жар, вижу впадины глазниц, забитые белесой пеной.
— Смотри, — его голос — хриплый шёпот, ползущий из самого горла. — Теперь он чист. Теперь он видит тебя насквозь. Теперь ты его глаза.
Уже теряя сознание, словно сквозь толщу воды, я слышу хриплый голос Маноло: — «Ye nde akufaka, kasi lubutu na ye ekotelema. Nge, Gelsomino, nge ozali na nsima na ye.» (Он умер, но его дух остаётся. Ты, Джельсамино, ты теперь позади него. [=ты его преемник, ты следующий]). Я слышу глухой стук, с которым щипцы касаются алтаря. Перед глазами плывёт небо сквозь прорехи крыши, и наступает полная тьма.
Штеф парит в воздухе, лицом вниз, почти под самым потолком второго этажа, как аэростат.
От его пояса вниз, к полу, уходит толстый, скрученный из верёвок канат. Его держат, вцепившись мёртвой хваткой, двое помощников Маноло. Они тянут его вниз, не давая взлететь ещё выше и удариться о потолок, словно он — воздушный шар, готовый лопнуть.
Его глаза — ослепительные белки на фоне закопчённых стен. Рот широко распахнут, из горла, сжатого невидимой силой, исходит звук. Сначала это едва слышный, отчаянный шёпот:
— Nein, nein, nein...
Потом шёпот набирает громкость и меняется. Шипение, переходящее в свист, разрывающий перепонки. Он грубеет, наливаясь металлическим скрежетом, превращается в низкий, монотонный, всезаполняющий гудящий рёв. Рёв вертолётного двигателя, который вот-вот сорвётся в штопор.
Этот звук раскалывает голову. Мне понятно, что если Штеф коснётся потолка — этот звук разорвёт его и нас вместе с ним.
Рука одного из помощников соскальзывает, он падает, отпуская канат, и Штеф взмывает вверх, как перо, ударяясь о потолок. Он лопается кровью, тропическим ливнем заливающей меня.

Я прихожу в себя в луже блевотины оттого, что Маноло льёт на меня воду из ведра. Во рту вкус желчи и того самого, сладковато-могильного запаха. Рёв ещё секунду звенит у меня в ушах, сливаясь с тиканьем остывающего котла.
Маноло с усмешкой протягивает мне грязную кружку с водой и полотенце. — Пей, Дже.
Я пытаюсь поднять руку, но телом будто управляет кто-то другой . Вдруг движение справа привлекает мой взгляд. Один из помощников — тот самый, костлявый двойник водителя — замер у стены. Его поза неестественна: спина слишком прямая, плечи развёрнуты.
Он медленно поворачивает голову. И его глаза... в них — глубина, старая, как сама смерть, холод и насмешка. Уголок его рта ползёт вверх в улыбке, которой на его лице быть не должно. Элегантной и язвительной.
— Барон... — хрипит Маноло, и в его голосе впервые слышится не уважение, а тревога.
Помощник поднимает руку и проводит пальцем по воздуху — медленный, театральный жест, будто поправляет невидимый цилиндр. Потом он кланяется. Как артист после удачного представления. Игриво. Надменно.
И тут же его тело обмякает, он сползает по стене на пол.
Маноло оборачивается ко мне. На его лице нет ни ухмылки, ни величия. Только усталая гримаса того, кто только что получил прямо в лицо напоминание: долги — даже самые старые — иногда возвращаются в самых неожиданных формах. — Вот видишь, Джельсамино, — он вытирает пот. — Иногда и у меня бывают проколы. Но теперь ты точно видел всё. Добро пожаловать в клуб.
Мы спускаемся вниз. В нос снова бьёт запах гари и пыли, но теперь он кажется приглушённым, будто плёнкой. Маноло идёт первым, его плечи расслаблены, но в глазах — прищур, будто оценивает обстановку. — Эти фанги, — кивает он в сторону молчаливого помощника, тащившего наши вещи, — у которых я забрал Аче. Теперь они — кабальо. Лошади. Иногда их оседлывает дух, а иногда просто щиплют траву у обочины. Без разницы. Они — мои.
Мы выходим на улицу. На месте ржавого джипа UN — роскошный, длинный, лакированный до зеркального блеска катафалк. Чёрный, как ночь, с хромированными деталями, поблёскивающими в утреннем солнце. Он выглядит так нелепо и величественно среди этого нищего пейзажа, что у меня отвисает челюсть.
Рядом с машиной, прислонившись к крылу, стоит наш водитель. Но он как будто бы стал выше, и вместо камуфляжа на нём — потрёпанный, но чистый костюм-тройка с намёком на элегантность. На шее алеет небрежно завязанный галстук. Он курит тонкую сигарету, держа её с грацией, и смотрит на нас с лёгкой ухмылкой. Его глаза скрыты за затемнёнными очками, но в самой его позе читается уверенность, игривость и лёгкая похабность.
Маноло останавливается, тяжко вздыхает, а потом тихо смеётся, качая головой.
— Ну вот, Джельсамино, — тот самый редкий случай, когда до города нас добросит сам Ключник. Не пренебрегай его гостеприимством. И не смей ему ничего обещать. Он обожает заключать контракты.
Водитель, услышав это, широко улыбается, обнажая золотую коронку. Он щёлкает пальцами, и задняя дверь катафалка бесшумно ползёт вверх, открывая прохладный, бархатный салон.
— Поехали, друзья, — говорит он голосом, в котором смешались мёд и лёгкая насмешка.
— У меня сегодня много дел. Многие ждут... но для дона Маноло я всегда найду время.
Наш катафалк плывёт сквозь морок утра как большая лодка под «Nakoki Te».
«Nalingaki kokende, nalingaki kotanga, — поёт Moni Lokalo, — Kasi yo mokili na ngai, ozongisi ngai na ndombe».
Я вопросительно смотрю на Маноло, в лингала я не силён.
Маноло улыбается: — Хорошая песня. Он поёт о том, что хочет уйти, но его подружка возвращает его во тьму. Да, таковы женщины. — Он протягивает мне бутылку Латоко, делаю глоток: мир не становится яснее.
«Ozali dans na motema, ozali poison na ngai» — «Ты танец в моём сердце, ты мой яд», — переводит Маноло.
«Nakoki te, nakoki te kobanga yo» — подпевает водитель Легба, вторя Moni Lokalo.
«Nakoki te, nakoki te kosanza yo» — поёт Маноло вслед за Moni.
— Кстати, — обращается Маноло к водителю, — «;C;mo lograste meterte aqu;, bellaco?» — Как ты, сумасброд, пробрался сюда?
Легба смотрит в зеркальце, затем, отпустив руль, поворачивается к нам и, еле сдерживая смех, отвечает:
— «Cuando el establo est; abierto, el esp;ritu no se puede contener, don Manolo». — Когда конюшня открыта, дух не может удержаться, дон Маноло.
— «Cuidado con el camino, fil;sofo». За дорогой следи, философ.
— «Que el camino se cuide...» — его речь прерывается неожиданным звуком бас-барабана из магнитолы. Это пневматический удар в грудную клетку, глухой, низкочастотный «бум», от которого начинают вибрировать запотевшие стёкла. Уверенный, энергичный, идеальный бит для езды по ухабистой дороге. Без мелодии, короткая последовательность из агрессивных, пилящих звуков, похожих на помехи из космоса. Она повторяется без развития, как заевшая пластинка, создавая ощущение нарастающего транса.
«Wicked (a)
Wicked (a)
Junglist massive!
Incredible!»
— Что это? Помехи?
— Что-то новенькое. Из самой Англии. «Буяка»... Интересное заклинание.
Водитель начинает резко дёргать головой и плечами в такт, держа руки над головой: «BOOYAKA! BOOYAKA! WAGWAN MY G! BIG UP YERSELF! RESPEKT!»
Катафалк начинает вилять по дороге.
— Видишь? Я же говорил. Заклинание для хаотичных танцев. Ключник одобряет.
Фанг/Легба орёт в такт музыке, обращаясь к воображаемой публике через зеркало заднего вида: «DIS ONE DEDICATED TO ALL MY MASSIV IN KINSHASA! ME AND MY CREW — WE IS DA REAL N'GANGISTAS! BOOYAKA!»
Он делает странные знаки в воздухе, отдалённо напоминающие веве.
Мешанина бессмысленных словосочетаний льётся дальше под оглушающий бум-бум бита, и водитель с Маноло раскачиваясь в такт уже подпевают вместе:
«Booyaka booyaka
When the General ah pass
Booyaka booyaka
M-Beat run the dance
Booyaka booyaka
We nah tek back nah talk
Booyaka booyaka
Incredible!»


LOVINE ЧАСТЬ 2.ДОРОГА
— Едем в Ловину, — Ясмин собирает вещи.
— Занахуа?
— Там чёрный песок! — Дина укладывает рюкзаки.
— И дольфины! — Ясмин делает уморительную рожицу.
— Ди, ты уверена, что нам хватит бензина? — кричу я, держа её за талию, когда наш байк ныряет в поток машин на выезде из Чангу. На небольшом расстоянии от нас, выписывая вензеля- байк Ясмин.
— Хватит! — она смеётся, не отрывая глаз от дороги. — Но если что, заправимся в Сингарадже.
Ветер хлещет по лицу, смешивая запах выхлопа с запахом Дины — солнцезащитным кремом с кокосом, въевшимся в кожу за долгие часы на байке, и лёгкой горчинкой балийского кофе, который она пьёт литрами.
На крутом вираже мои пальцы скользят по её животу — будто случайно — и она резко вжимается в сиденье.
— Ты… сейчас сам сядешь за руль, а я буду над тобой издеваться.
— Дорога неровная!
Первые 15–20 км до Пасик Тутун — это ад: тук-туки, туристы на драндулетах и местные бабушки, несущие на головах корзины с фруктами.
— Смотри, вон тот мужик везёт на байке холодильник! — орёт Ясмин.
Действительно — перед нами парень в шлёпанцах балансирует с «Бошем» за спиной. Дина лихо протискивается между ним и лотком с бубур аям, от которого тянет карри.
Дина объезжает грузовик с горой кокосов, и на секунду открывается вид: слева — бесконечные террасы, залитые водой, как зеркала; справа — кафешки с выцветшими вывесками «Warung Makan».
— Обезьяны! — Ясмин указывает на обочину, где пара серых макак дерут пакет с манго.
Мы не останавливаемся.
Серпантин через Бедугул — дорога взмывает в горы. Воздух становится прохладным, въезжаем в туман.
— Ди, давай без серпантинов на скорости, а? — плотнее прижимаюсь к её спине, когда наш «Веспа» с воем взлетает на очередную горку.
— Расслабься! — бросает она через плечо, рукой поправляя шлем, и, почти касаясь, объезжает грузовик с кривой надписью «Bali Banget». Дина сбрасывает скорость — где-то внизу, за облаками, должно быть озеро Братан, но сегодня не видно даже его намёка. Не знаю почему так, но когда мы на байке, мне хочется её больше чем обычно.
Чем выше в горы — тем холоднее. Туман такой густой, что видно только задние фонари Ясмин.
— Чёрт, у меня руки замёрзли! — ноет она, останавливаясь у Pura Ulun Danu.
— Зато теперь мы знаем, каково это — ехать внутри облака, — философски замечает Дина, вытирая запотевшее зеркало.
На парковке храма голодные макаки тырят у туристов чипсы. Одна лезет ко мне в рюкзак, — Дина хватает бутылку воды и делает вид, что бросает. Обезьяна скалится, но отступает.
Едем дальше. На крутом подъёме Дина привстаёт с сиденья, и мои руки автоматически охватывают её бёдра.
Мы перекрикиваемся через рёв моторов:
— Ты помнишь, как в тот раз в Убуде…
— Что?!
Она резко газует, и я вынужден обхватить её грудь, чтобы не улететь.
— Да забей!
На повороте выныривает храм с резными воротами чанди бентар — мимо пролетают оранжевые гирлянды из цветов и запах благовоний. Около шести вечера в Сингарадже пахнет бензином и жареным бананом. Заправляем байки, покупаю бабур менедо в кулёчке. Вижу, как старуха у дороги сворачивает банчан из листьев — завтра он станет чьим-то завтраком.
— Теперь ты поведешь — Дина лукаво улыбается.
— Он же не умеет водить, —Ясмин смеется, отсматривая кадры на камере.
— Пусть учится, совсем меня достал.
Едем, Дина плотно прижалась ко мне, ощущения еще те. На входе в длинный поворот она хватает меня за пах.
— Дорога неровная! Кричит подражая моему голосу. Ну как тебе? Нравится?
— Охуительно, но есть небольшой риск…
— Что? Ты там вообще за рулём следишь? — кричит она.
— За чем? — мы выкатываемся на прямой участок и я поднимаю руки, отпуская руль.
Параллельно нам, опережая проезжает Ясмин и крутит пальцем у виска.
Солнце снова жарит. Дорога спускается к океану, петляя между пальмовых рощ. Ветер теперь тёплый, солёный.
— О, дельфины! — кричит Дина и я резко торможу у смотровой площадки.
Вдалеке, за полосой чёрного песка, темнеют пятна — это стадо дельфинов, за которыми туристы гоняются на лодках на рассвете. Но сейчас море пустынно, только рыбацкие джакунги качаются на волнах.
— Проехали ровно 74 км, — хвастается Ясмин, тыкая в телефон. — Осталось до нашего геста минут пять.
— Лучше я поведу, — говорит Ди – Ты совсем отмороженный. Мы меняемся местами. Дина включает передачу, и мы катимся под откос, к бухте, где уже зажигаются огни первых кафешек.
Фары выхватывали из темноты алтари с цветочными подношениями. Въезжаем в город, пропитанный солёным дыханием пролива.
— «Чёрт, я забыла зарядить пауэрбанк», — говорит Ди. Я, раскрыв рот, смотрю вверх: первая звезда над Батукару.

Сворачиваем с главной дороги на засыпанную гравием аллею, уставленную каменными лягушками-хранителями. Запах жасмина и плюмерии становится почти невыносимым.
— Ты уверена, что это тут? — Ясмин привстаёт на байке, пытаясь разглядеть что-то в темноте.
— В навигаторе сказано «последние ворота перед обрывом», — бросает Дина, не сбавляя газа.
Ворота оказываются массивными, из тёмного дерева с резными буквами «The Lovina». Их бесшумно открывает мужчина в белой униформе. За ними — дорожка, ведущая к главному зданию.
Ди снимает шлем, и её волосы рассыпаются по плечам.— Дорогаа — Бохато, — шепчу я ей на ухо, когда она глушит двигатель Веспы. Забрав вещи, оставляем байки на стоянке отеля.
— Ну а что сделаешь, все номера заняты. Остался только этот вариант, —Так что «это обойдется папаше Дорсету в лишнюю сотню золотых»...
— Да и *** с ним! — «Думай позитивно: стакан всегда наполовину полон, всегда. Чувствуй хорошее, плохого не существует. Между нет и да — выбор только да».
Менеджер — улыбчивый балиец с iPad в руках — озадаченно смотрит на нас, когда Ясь, пританцовывая с ужимками Шила, подхватывает: — «Верь в лучшее, жизнь — это танец под присмотром чуткого бога. Повторяй эту поебень чаще. Повторяй, даже если звучит убого».
— Вы задолбали этим Кровостоком— Дина с трудом сдерживает улыбку
—Welcome to the Ocean View Villa. Four bedrooms, private pool, and... — после секундного замешательства начинает тараторить менеджер
— *Спасибо, мы сами*, — Дина мягко прерывает его, забирая ключи.

THE LOVINA
Внутри пахнет сандалом, свежим бельём и сладкой дыней. Высокие потолки, деревянные балки, стеклянные стены от пола до потолка, за которыми — тёмный океан и огни рыбацких лодок. На столе — корзина с мангостанами, рамбутанами и чашкой для сока.
— Ммм, тут есть кофемашина, — Ясмин осматривает кухонный остров. — О, соковыжималка! Завтра будем давить тебе манго, наш господин, — язвит она.
— Только не в пять утра, — бормочу я, но она, не слушая, уже идёт к бассейну, неторопливо снимая с себя одежду.
Бесконечный край — он и правда сливается с горизонтом. Вода подсвечена изнутри, отливая бирюзой. Где-то в темноте шумит прибой.
Дина подходит к мини-бару, достаёт бутылку местного рома.
— Джель, ты как?
— Твоими молитвами, — я опускаюсь на диван, смотрю, как она наливает три бокала.
— Ещё не привык к тому, что мы тебя выдёргиваем из твоей спячки? — она протягивает мне стакан. Её пальцы на секунду задерживаются на моих.
— Мне нравится хаос, но, на мой взгляд, вы перетапливаете . Вот нахуа мы сюда приехали?
Дина делает глоток и поворачивается ко мне.
— Здесь охуительный чёрный песок.
— Шутка не становится лучше от…
Я не успеваю договорить. Со стороны сада доносится возглас Ясмин:
— Джакузи под открытым небом, как в Убуде!
— Пошли, пока она не разбудила всех богов острова, — я прихватываю с собой бокал Ясмин.
Выходим в сад. В свете факелов прячутся каменные лица божеств, воздух вибрирует от цикад.
Вода в чаше почти чёрная, подёрнутая рябью от пузырьков, и она кажется Ясмин по грудь. Но сквозь эту толщу угадывается смутная, размытая бронза её кожи — будто она никогда не вылезала с пляжа. Под поверхностью воды, искажённой движением, пляшут смутные тени — изгиб бедра, срез колена.
Капли воды блестят на её ключицах, как россыпь крошечных жемчужин, стекают по неглубокой ложбинке между грудями. Одна её рука лежит на бортике, пальцы барабанят по камню — коротко остриженные ногти, ни одного кольца. Другая рука под водой, и я могу только догадываться, что она там делает.
Мокрые тёмные волосы, цвета воронова крыла, слиплись у неё на щеках и шее, отчего лицо кажется ещё более озорным и бесстыжим. Она запрокинула голову, смотрит на нас с Диной снизу вверх, и в её темных глазах смешались вызов, веселье и то, что я бы назвал голодом. Поставив бокал на джакузи, закуриваю первую за день сигарету.
Она привстаёт на колени, чтобы его схватить и вода с шумом отступает от неё, обнажая тёмные соски, тонкую талию, плоский живот.
— Ну что, вы простоите там всю ночь или присоединитесь?
В свете факелов, пробивающемся сквозь пар, на мгновение мелькает крошечная стальная вспышка чуть ниже линии живота — пирсинг, холодная точка света на фоне бронзы в игре теней и воды.
— «У тебя давление подскочило!» — слышу я голос Доводчика. Как черт из табакерки, думаю я .Опять забыл вытащить наушник.
— Где мы и что происходит? — Краем глаза вижу, как Ди одну за другой расстёгивает молнии на кожаном комбинезоне. Звук — резкий, металлический. Она стягивает рукав с одной руки, затем с другой. Я показываю жестом: «Я сейчас». Отхожу вглубь сада.
— А что ты геолокацию не включил?
— Она здесь не работает.
— Мы в Ловине.
— 80 км. Зачем вы сюда приехали? — спрашивает с секундной задержкой Доводчик.
— Здесь охуительный чёрный песок. Да, ещё и дольфины! — подражаю я голосу Ясмин.
— А ты ничего не забыл? — спрашивает он нарочито небрежно.
— Если хочешь мне что-то напомнить — напомни, и мне уже пора. — Он реально выбешивает.
— Сегодня предпоследний день, когда ты можешь подтвердить получение платежа фрау Сабине.
— Это всё?
— И ещё я тебе накидал тонны генераций.
— Ок, всё сделаю завтра. А кстати, почему ты сам не подтвердишь получение платежа?
Доводчик отвечает с задержкой:
— Дядь, я не могу.
— Почему это? — его ответ меня озадачивает.
— Ты скоро? — кричит Дина.
— Ну как бы тебе объяснить, это повесит сервер.
— Как так?
— Да *** его знает. Я даже лайкать не могу.
— А кого ты пытался лайкать?
— Ммм, Настурцию в жжшечке.
— Джель, куда ты провалился? — кричит Ясмин.
— Очень интересно, — я затягиваюсь, пуская колечки дыма в ночное небо.
— И как она там поживает в жжшечке?
— Умирает с мужем где-то в предгорьях Кайласа.
— ***си, куда её занесло…ладно, мне пора. Я вытаскиваю наушник и иду к демоницам —«...надо же, умирает в предгорьях Кайласа да еще и замужем».


ПОСЛЕВКУСИЕ
Ветер воет в ушах. Мы падаем вниз по раскалённому асфальтовому желобу. Справа, в разрыве банановых зарослей, мелькает яркий красно-жёлтый Пура Улун Дану Батур. Слева — пропасть, а в ней, гигантскими ступенями, рисовые террасы Джатилувих. Яркая, сочная зелень, от которой болят глаза. По узким межам, как муравьи, движутся фигурки фермеров в широких соломенных шляпах. Запах воды, ила и молодых побегов на секунду пробивается сквозь запах бензина.
— Держись крепче, кочки будут! — предупреждает Ясмин, и мы срываемся с асфальта на короткую гравийную ухабистую дорожку, объезжая грузовик с надписью «Bintang Beer», который ползёт в гору, извергая чёрный дизельный дым. Снова асфальт. Новый поворот. Синяя, почти чёрная вода озера Батур, по которой, как щепки, разбросаны лодки рыбаков. А над ним курится лёгким дымком сам вулкан. Влетаем в небольшую деревушку. Пронеслись мимо кафешки с выцветшей вывеской «Warung Made». Обогнали стайку подростков на мопедах Vario, которые что-то кричат нам вслед.
Ясмин оборачивается, и я вижу, что это не она. Светлые волосы выбились из-под шлема, дикие голубые глаза, идеально очерченные губы —
— Тебе нравится большая скорость, когда цвета смешиваются и получается новый цвет?
— Что?!
— Может, нам с тобой немного добавить, так чтобы наши кости смешались во что-то гомогенное?
Она входит в поворот. Не сбрасывает газ, а наоборот, добавляет. Заднее колесо чуть пробуксовывает, теряя сцепление с асфальтом на мелком гравии, и моя пятнадцатая по счёту жизнь проносится перед глазами. Я прижимаюсь к ней, чувствуя, как напрягаются её мышцы, чтобы поймать баланс. Асфальт обрывается в сантиметрах от моей ноги, а там — обрыв, поросший джунглями, и до дна метров двести, не меньше.
— Настурция, блть! Что ты творишь?!
И мы слетаем с полосы в пропасть.
Сознание возвращается медленным, тягучим подводным всплытием. Первое, что я чувствую, — тяжесть. Рука полностью затекла. Под ней — спина Дины. Горячая, гладкая кожа, влажная от пота. Я чувствую под пальцами каждый позвонок, её губы — в полусантиметре от моего плеча. Поперёк перекинута нога Ясмин. Её бедро давит мне на живот, а стопа упирается в голень. Она лежит лицом вверх, её длинные темные волосы раскиданы по подушке, липнут к моему лицу. Я пытаюсь пошевелиться. Мышцы отвечают тупой, глубокой болью. Я осторожно провожу языком по внутренней стороне прокушенной нижней губы. Чёткий, припухший шрам, сладковатый привкус крови, запекшейся за ночь.
Дина во сне ворочается, прижимается ко мне еще сильнее, она издает тихий, сонный стон. Что-то вроде «мммф». «Да, блть, вот и смешали кости во что-то гомогенное…»
Чёрный вулканический песок холодный и влажный. Воздух, ещё не раскалённый солнцем, пахнет солью, рыбой и дизелем. Берег оживает: в полумгле десятки рыбаков у своих джукунгов, раскрашенных в синие, красные, зелёные полосы.
К нам подходит невысокий балиец в мятой бейсболке и потёртой футболке с надписью «Lovina Dolphin Watching».
— You? Dolphin? Good price, good boat! — Он широко улыбается, показывая зуб, отделанный золотом.
Через пять минут мы уже качаемся на слабой волне в его лодке. Мотор тарахтит, как трактор. На носу сидит его напарник-подросток, всматриваясь в горизонт.
— Я сейчас блевану от солярки, — Дина кривится, закутавшись в свою тонкую пашмину. — Это самый дурацкий способ встретить рассвет.
— Ты хотела аутентичность, — Ясмин свесила руку за борт, касаясь ладонью воды. — Вот она, вся в солярке и рыбьей чешуе. Красота.
Внезапно сбавляем ход. Подросток на носу оборачивается и показывает рукой вперёд:
— There! Look!
Свинцовая гладь воды в ста метрах взрывается мощным, стремительным движением. Спинной плавник, потом ещё один, ещё. Раздаётся резкий, свистящий звук «пфффф» — выдох дельфина.
— Охуеть, — выдыхает Дина, забыв про тошноту.
Наш рулевой даёт газу, и мы несёмся, подпрыгивая на мелкой волне, пытаясь пересечь курс стаи. Ещё один джукунг с туристами параллельно нам, все кричат и фоткают.
— Не гони их, мудак! — кричит Ясмин нашему капитану, но тот только глубже давит на газ, ухмыляясь.
Дельфины плывут мощным строем. Они не прыгают для увеселения, они просто идут на кормёжку — грациозно, неспешно, показывая на мгновение тёмные, мокрые спины. Иногда один выныривает почти у самого борта, успевая посмотреть на нас чёрным, абсолютно безразличным глазом.
— Видишь вон того, со шрамом? — я показываю Ясмин на крупного самца, шедшего чуть в стороне.
— Воен-преступник, — парирует она, но не отводит взгляда.
Мы замолкаем, слушая, как они дышат. Этот звук «пфффф» древнее всех нас здесь
собравшихся.
Через двадцать минут стая исчезает. Капитан выключает мотор. Наступает тишина, нарушаемая только плеском воды о борт. Солнце начинает припекать спины.
— Ну что, позавтракаем? — Я тянусь к сумке с бутербродами и вытаскиваю бутылку рома.
— Подожди, — Дина резко оборачивается, и в её глазах читался тот самый знакомый азарт. — Я же не для того сюда приехала, чтобы с борта тыкать в них пальцем.
— Эй! Босс! — Можно поплавать с ними? Не смотреть, а плавать!
Рыбак вытирает пот со лба, одаривая скептическим взглядом и широко улыбается:
— Swim? No, no. Dolphin wild. Fast. Boat only good.
— Да ну его нахер, ваш «boat», — отмахивается Дина. — Я же не догнать их хочу, а просто в воде быть рядом. Как это делается?
Тут к разговору подключился его молодой напарник. Несколько быстрых фраз на бахаса, и старший, качая головой, соглашается:
— Okay, lady. No problem. You want swim? I take you. Traditional way.
Он вытаскивает из лодки потрёпанный спасательный жилет и пару ласт своего размера.
— You, strong? — Он оценивающе смотрит на Дину.
— Обычно да, — флегматично отвечает Ясмин, наблюдая за этим со стороны, — но в пять утра возможны сбои в работе.
Дина игнорирует её, с азартом натягивая жилет.
— What is «traditional way»?
— You see.
Дина, не раздумывая, кувыркается за борт. Вода на удивление прозрачна. Видимость — метров десять.
И тут из синевы ниже нас, как тени, появляются несколько отставших. Два-три дельфина. Они кружат, что-то выискивая на дне. Один разворачивается и плывёт почти вертикально вверх, прямо на неё. Дина замирает, всплыв на поверхность, чтобы отдышаться, и снова ныряет. Дельфин проплывает в метре и, разворачиваясь на боку, присоединяется к остальным. Они ещё кружат так с минуту, а потом так же плавно и без усилия растворяются в синей дали.
Я помогаю ей забраться в лодку. Капитан заводит мотор.
— Good? — выдыхает она, с трудом отдышавшись. — Охуительно.
— Ну что, — Ясмин протягивает ей полотенце. — Пообщалась с братьями по разуму?
Дина вытирает лицо и смотрит на нас.
— Пошла нахуй, — говорит она беззлобно и очень тихо. — Они совсем другие.
Она полулежит, откинувшись на борт, с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу, и больше не произносит ни слова всю дорогу до берега.

EXKLUSIVE D;FTE F;R IHRE SINNE
Мы заняли столик на открытой веранде с видом на бассейн и дальше — на полоску чёрного песка, где рыбаки уже разгружали свои джукунги. Слабый ветерок разносит запахи жасмина и свежемолотого кофе откуда-то из глубины кухни.
Дина отрешённо помешивает ложечкой апельсиновый сок, в котором тает кубик льда. На мокрых волосах высыхают кристаллики соли.
Ясмин сидит напротив, изучая меню через экран телефона.
— Я беру «nasi goreng» с двумя яйцами. И манговый смузи. Надо восстанавливать силы после ночного экстрима. Особенно тебе, — она бросает взгляд на Дину.
Та поднимает на неё глаза. Взгляд спокойный, усталый, без намёка на утреннюю едкость.
— А ты что будешь? — спрашивает она меня, игнорируя Ясмин полностью.
— «Omrach», наверное. И чёрный кофе. Крепкий.
— А есть ты что будешь? — не унимается Ди.
— Я не ем утром, пойми.
Возникает пауза, нарушаемая лишь щебетом птиц в саду. Официант, похожий на шоколадный манекен в идеально отглаженной униформе, принимает заказ и бесшумно удаляется.
— Знаешь, — не выдерживает наконец Ясмин, откладывая телефон, — если ты собираешься дуться всё утро из-за того, что я тебя подъебнула, то так и скажи. А то сидишь, как на похоронах.
Дина смотрит на Ясмин:
— Ты меня подъёбываешь всё утро, всю нашу долбанную поездку. Да и болит у меня всё.
Ясмин замирает на секунду, потом её губы трогает чуть заметная улыбка.
— У меня тоже.
«Странно, первый раз за всё время нашего знакомства между ними перепалка, и та ни о чём, — думаю я. — Как будто у меня ничего не болит». Официант приносит заказ. Да, хуже этого виски только его название.
Ясь тянется за моим «Омрачом» —
— Как тебе долфины?
В кармане вибрирует телефон.
— Минуту. — Достаю телефон, смотрю на экран. Новое письмо от Майер, наверное, напоминание о том, что нужно подтверждение. Быстро просматриваю текст и нихера не понимаю:
Betreff: Exklusive D;fte f;r Ihre Sinne
Sehr geehrter Herr Gelsomino, mit gro;er Freude m;chten wir Ihnen mitteilen, dass wir heute die ausgew;hlten Duftproben f;r Sie auf den Weg gebracht haben. Die Kollektion umfasst:
· Isais Noir – ein r;tselhafter Duft mit Tiefe, gepr;gt von schwarzem Amber, Leder und einer Spur mysteri;ser Gew;rze
· Vril Nation – ein kraftvoller, fast archaischer Dufttr;ger mit rauchigen Akkorden, mineralischen Noten und einer Seele aus dunklem Holz
· Das Siegel des Hubertus – eine elegante Komposition aus wildem Lavendel, bourbonischem Veilchen und der W;rde des Jagdrituals
Diese D;fte sind nicht nur olfaktorische Meisterwerke, sondern erz;hlen jeweils ihre eigene Geschichte – von Mystik, Urkraft und aristokratischer Erbe. Wir sind ;berzeugt, dass sie Ihre kreative Inspiration befl;geln werden.
F;r weitere Fragen oder Details stehen wir Ihnen selbstverst;ndlich jederzeit zur Verf;gung.
Mit freundlichen Gr;;en
Dr. Sabine Meier
P.S. Wir haben der Sendung ein olfaktorisches R;tsel beigelegt – eine pre-release Probe unseres neuesten Experiments. Wir sind gespannt auf Ihr Urteil.
Ясмин, пытается заглянуть в телефон.
— Что там? — Секретики?
— Ничего, — отвечаю, стараясь выглядеть максимально равнодушно. — Очередное тупое письмо.
Дина, которая только что пила сок, опускает стакан на стол с легким стуком.— Рабочая переписка? В выходной день? — она поднимает бровь, и в её глазах мелькает огонёк. — Джель, кажется, ты что-то не договариваешь.
Ясмин откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.
— Может, это любовница?
— Чего? — Дина поворачивается к Ясмин
Ясмин закатывает глаза.
— Расслабься, Ди. Шутка.
Я чувствую, как напряжение между ними опять нарастает, и мне становится смешно от абсурдности ситуации, автоматически забираю у Ясмин свой стакан и делаю глоток. Какая гадость, лучше заказать арак.
Дина смотрит то на меня, то на Ясмин.
— Скажи — Дина склоняет голову, её голос становится мягким, но от этого не менее требовательным. — Ты нам что, больше не доверяешь?
— Я ещё и сам не знаю, что там. Немецкий - темный лес.
— Давай, я тебе переведу, — предлагает Дина. Её голос звучит почти нежно, будто она собралась прочитать мне сказку.
— Переведёшь?
Я протягиваю ей телефон, всё ещё пытаясь сообразить. На фоне моего собственного хаоса, ее неожиданная компетенция кажется ещё одним, совершенно непредсказуемым элементом.
— Я Хайдеггера читала в оригинале, — спокойно говорит Ди, забирая у меня телефон и небрежно касаясь большим пальцем моей губы. Ясмин хмыкает, откидываясь на спинку стула.
— И Ясперса до кучи, — добавляет она, подпирая подбородок рукой. Дина быстро пробегает глазами по тексту, её губы едва заметно шевелятся, а потом она начинает переводить вслух, сначала с деловитым, чуть насмешливым видом:
— «Тема: Эксклюзивные ароматы для ваших чувств. Уважаемый господин Джельсамино, с большой радостью сообщаем вам, что сегодня мы отправили вам...» — она делает паузу, её взгляд цепляется за следующее слово, и в её глазах сначала появляется недоумение, потом — еле сдерживаемая улыбка. — «...отобранные образцы ароматов».
Она замолкает. Улыбка расширяется, превращаясь в негромкий, но заразительный смех, который она пытается сдержать. Ясмин вопросительно смотрит на неё.
— Что там такого смешного? — спрашивает Ясмин.
Дина наконец отрывается от экрана, её смех звучит уже в полный голос. Она смотрит прямо на меня, в её глазах — смесь удивления, веселья и какой-то новой, острой догадки.
— Копирайтинг парфюма? — выдавливает она сквозь смех. — Ты серьезно? Джель, у тебя же нет обоняния!
Ясмин перестаёт улыбаться. Её взгляд, до этого прикованный к Дине, резко переключается на меня. В нём читается сначала шок, потом быстрое понимание всего юмора ситуации, и в конце — неизбежная, едкая усмешка.
— Ты что, реально работаешь над ароматами? — Без обоняния? Это какой-то новый уровень извращения.
—Дина снова отрывается от телефона, — «Isais Noir» — «загадочный аромат с глубиной, чёрный амбер, кожа и нотка таинственных специй».
Она делает паузу, поднимает бровь и ехидно добавляет:
— То есть, по их мнению, это пахнет старым дермантиновым диваном в баре для байкеров? И, видимо, немытым телом, верно? Загадочно.
Ясмин взрывается смехом.
— А что там про второй? Мой любимый, наверное, «Vril Nation»! Звучит как название клуба для любителей фашистской эстетики.
Дина продолжает, давясь от смеха:
— «Мощный, почти архаичный... с дымными аккордами, минеральными нотами и душой из тёмного дерева». — Она снова смотрит на меня. — Это, Джель, тебе. Дымный, как наш последний косяк.
— А третий! — Дина листает вниз. — «Das Siegel des Hubertus» — «элегантная композиция из дикой лаванды, бурбонской фиалки и достоинства охотничьего ритуала».
Ясмин морщится.
— Охотничий ритуал? Это для тех, кто любит запах свежезадушенного оленя, присыпанного бабушкиным саше от моли? И, конечно, «достоинство». Очень по-немецки.
Они обе смотрят на меня, их лица раскраснелись от смеха и едких комментариев. Я чувствую, как моё собственное лицо расплывается в улыбке. Как бы я им объяснил, что "Vril Nation" на самом деле пахнет Врилем из тоннелей под Унтерсбергом, а "Das Siegel des Hubertus" — слезой Губертуса и магией Чёрного Камня? И что "Isais Noir" — это предвкушение смерти?
— Так что там по делу?
— Ну, по делу... — Выслали тебе образцы ароматов. И хотят твоего суждения.
Она поднимает на меня глаза. В её взгляде снова появляется любопытство, но уже без насмешки.
«Контракт ещё не подписан, а пробники уже выслали, — думаю я. — Отлично».
Вопрос только куда? В Кумарасан? В Цикаду? Бред. Я ведь сам не знаю, где буду через два дня.
Я смотрю на Дину.
— Мы надолго в Ловине?
Дина пожимает плечами, её взгляд всё ещё ленивый, но в нём теперь проскальзывает намёк на раздражение.
— Ещё дня два, как минимум. Мне нужно отоспаться, и вообще, я ещё не все закаты видела. А ты? — Она поворачивается к Ясмин, её голос становится нарочито безразличным.
Ясмин отпивает из своего смузи.
— Два дня? Дельфинов посмотрели. Мне тут уже скучно.
Два дня становятся неделей, а потом ещё одной и ещё. Недели растворения в тягучей, душной неге Ловины, под шум прибоя. Иногда, проснувшись не по Москве, а вместе с ними, я наблюдаю, как обнажённая Дина у бассейна выполняет набор курьёзных движений, который она называет тенсегрити, – её тело бликует на солнце как высший образчик человеческой витальности. Потом они с Ясмин плавают и, конечно, йога на веранде под стрекот цикад. Сваливают около полудня на массаж, обёртывания, уход за волосами, какой-то бесконечный детокс на свежевыжатых соках и смузи и прочую херню. Они, как две экзотические кошки, вылизывают свои шёрстки. Вечерами они вытягивают меня "погулять": мы ужинаем в прибрежных ресторанах, ходим на афтерпати и так далее. День за днём. Ну и ночь за ночью. А в целом дельфины заебали, смотреть свечение планктона по ночам, что нам так нравилось в первые дни здесь, – надоело. Ну, сёрфинг да, хотя в Чангу он лучше.
Единственное, что порой развлекает, кроме ночей в которых мы еще не перегорели – начавшийся у демониц сезон ссор. Вспыхивают они на пустом месте, из-за мелочи: неправильно поставленный стакан, слишком громкий смех, а может быть, и неожиданная ревность. Одна из них может засмеяться, другая – тут же замкнуться. Или одна может что-то уронить, другая – в ответ демонстративно поднять. И постоянные споры по поводу всякой ерунды типа, что имел в виду Фаулз в таком-то отрывке "Червя". И так по кругу. Как они продержались столько времени вместе, остаётся для меня загадкой.
Пытаюсь писать романы и медленно спиваюсь. Пишется, как всегда, тяжело. Скачу с одного романа на другой. Следователь из "Змеи и Радуги" – скользкий как мыло. Не могу ухватить его характерные черты, он получался плоским, как функция. Доводчик пропал. Я думал, что что-то не то с наушниками, но и с запасными – ноль на массу. Писал ему запросы: "сервер недоступен, попробуйте позже". Разгадка пришла неожиданно, когда я скроллил жжешечку Настурции и напоролся на свежие лайки с моего аккаунта и с массой комментов от моего имени. Уродец спалился. Сам же говорил, что лайки вешают сервак 3Х и не выдержал воздействия гения Настурции.
Хотя с другой стороны, я его понимаю — как не охуеть от такого?
"Вьетнам. Или, быть может, это был уже Бутан? Границы здесь — иллюзия, майя, набросанная поверх истинной карты мира — карты сознания. Я хотела бы наблюдать за миром глазами Эрис, но у меня слишком много багажа, даже если это всего лишь рюкзак с потрёпанным томиком «Тибетской Книги Мёртвых» и засаленными долларами. Я представляла, как пишу письма Ринпоче в Лхасу. Не электронные, конечно, а чернилами из сажи и шафрана на тонкой рисовой бумаге. И с самым искренним, выстраданным смирением вопрошала бы: «Учитель, а какая нынче передача в Вашей обители? Ванг или Лунг? Оракул - Шугден или всё же менее раскрученный гьялпо?» Молчание в ответ было бы единственным достойным ответом. Ибо любое слово — уже профанация."
Или вот это: "В те недели моего добровольного изгнания в глубинах Бельгийского Конго — или, быть может, это были французские территории Убанги-Шари, ибо колониальные названия стерлись в памяти подобно названиям кораблей, потерпевших крушение у незнакомых берегов, — моё сознание начало производить самые причудливые деформации реальности. Сны наступали волнами тропической лихорадки, неся не обрывки прошлого, но тревожные proph;ties r;trospectives — ретроспективные пророчества, чья логика подчинялась не линейному времени, а извилистым тропам африканских рек. Просыпаться в дощатом бунгало на окраине Лулуабурга было меньшим из зол. Гораздо невыносимее было каждую ночь становиться пленником одного и того же навязчивого видения: гиппопотамы, исполняющие менуэт на залитых лунным светом отмелях, их массивные тела, движущиеся с призрачной грацией, словно пародируя изысканные европейские ритуалы, которые я когда-то знала.
Le cauchemar devient routine — кошмар становится рутиной". А её французский... ммм – прямо секс и хотя я многого из написанного не понимаю, но возбуждение испытываю сразу же – «Mon esprit est la source des quatre nobles v;rit;s, mes paroles sont pleines de sagesse transcendantale, et mon corps est fait pour les plaisirs.» – да, детка, да!
Не шелохнётся. Прилеплена к шершавой бетонной стене виллы, как запятая, выпавшая из чужого текста. Наливаю себе что? Написано бурбон. Время спотыкается, замедляет ход, густеет до консистенции мёда. Цвет ядовито-зелёный, почти неоновый, приглушённый, будто его пропустили через слой пыли и влажного воздуха. Спина — идеальный киль, острое ребро, разделяющее два мира: тот, что сверху, залит жёстким полуденным солнцем, и тот, что снизу, — уже тонет в липкой, сизой тени. Чешуйки - крошечные пирамидки, сложная геометрия выживания, ловящая свет под немыслимыми углами. Одни — цвета старого мха на северной стороне дерева, другие — выцветшего салатового лишайника. Между ними — чёрные точки, как заклёпки на старинной броне. Голова — треугольный камень. Застывший, тяжёлый. Глаза. Чёрные бусины, матовые, бездонные. Шлюзы в абсолютное ничто. В них нет вопроса, нет ответа, нет страха или любопытства. Есть только чистое, отполированное вечностью наблюдение. Лапки растопырены, присоски пальцев впились в малейшие неровности. Каждый палец — произведение инженерного искусства, крошечный коготь, обхватывающий мир. Они владеют этой стеной. Они — продолжение её фактуры. Её бок чуть вздувается — такой мелкий, почти невидимый импульс жизни под бронированной кожей.
Что-то я залип на эту ящерицу, отвернувшись тянусь за сигаретой, прикуриваю, поворачиваюсь обратно, смотрю на стену — её там уже нет. Она растворилась. Исчезла, как и появилась — без предупреждения, без звука.
Перечитываю Клима: «Ябеду сняли с СВД. Судя по звуку выстрела, только что что-то говоривший, он беззвучно рухнул на землю мешком. Вскидываю голову, ищу, откуда. С крыши кабака? Почерк не их.
— Якорь! — кричу, одновременно падая на землю, перекатываясь за «Гелик». Коптевские приехали раньше, суки.
Аркадий среагировал инстинктивно — рванул к багажнику, но не успел. Воздух вспахала рваная очередь. Били с «калаша». Трассеры вспороли темноту, перечеркнув его ноги. Он взвыл и как подкошенный упал. Ноги… Перебило к чёртовой матери.
Вижу, как он пытается отползти к машине, цепляясь за пыльную землю. И тут снова два чётких, холодных хлопка. Один, второй. В голову. Подняли нас как в тире. Снайпер с крыши, АК где-то внизу, в темноте».
От этой стилизации в духе романа «Я — вор» мне становится тошнотно. И хочется стереть нахер все это и выбросить из головы, но впереди ждёт призрачный приз — сознание Клима Самгина в теле червя.
Зато Якоря и Ябеду, прототипами которых были два моих бывших компаньона, я захреначил прямо в начале романа. Это, безусловно, успех. Не то чтобы они мне особо не нравились, но когда человека знаешь большую часть жизни (а мы были знакомы ещё по бюро и побывали в различных неприятных ситуациях), поневоле видишь больше плохого, чем хорошего.
Только вот зачем снимать Андрюху из СВД, а Аркашу — «калашом»? Может, надо было ****уть «мухой»? Простое решение. Да, конечно, много шума, но в те времена — взрывали направо и налево. Что, если шибанули «мухой» с высотки, допустим, в машину? Взрыв — всех бы посекло. Как минимум, минус один или минус два? *** знает. Тянусь за стаканом, он пуст — на краю - бабочка или как их тут называют kupu-kupu. Я наверняка путаю, золотой птицекрыл? Надо сфоткать и показать моим юным энтомологиням.

АУЭ
Это похоже на глюк — из глубины сада появляется картинная «белокурая бестия», идеальный ганс, о котором пишут в романах. Рослый блондин с идеальной укладкой, ярко-голубыми глазами и широкой улыбкой, в костюме несмотря на жару, в обрамлении Ясмин и Дины. Они — как фривольный контраст его деловому стилю. На Дине ярко-синий бикини, а поверх него — лёгкий, почти невесомый, полупрозрачный парео с цветочным узором, свободно развевающийся при каждом движении. Ясмин — в купальнике сочного апельсинового цвета, на плечи накинут широкий, льняной кимоно-халат с бахромой, который она то и дело поправляет. Ганс что-то говорит им, а Дина с Ясмин буквально воркуют в ответ.
— ...und der Flug war wirklich angenehm, Frau Meier hat pers;nlich darauf bestanden, dass ich Ihnen dies ;berbringe. Und sie war sehr gespannt auf Ihre Reaktionen! — весело говорит ганс, широко улыбаясь.
«Что это за херня?» — мысли, подобно угрям, начинённым тротилом, извиваются, опутывают друг друга и взрываются, не оставляя ничего.
— Джель, ты не поверишь! Смотри, кого мы встретили! Это Отто, он привез кое-что для тебя! — говорит Дина приближаясь, ее лицо прямо-таки лучится какой-то непривычной, почти девичьей радостью.
Ясмин, хихикая, добавляет:
— Er ist so charmant, dieser Otto! Und er hat etwas sehr Wichtiges dabei!
В одной руке у Отто небольшой серебристый термос, в другой — книга. Он протягивает мне это с вежливой, сияющей улыбкой. Странный парень.
— Herr Gelsomino, ich bin Otto M;ller. Frau Meier schickt mich mit diesen Proben und einem Brief f;r Sie. Und sie bat mich, Ihnen dieses Exemplar Ihres Buches zu ;berreichen und um eine Widmung f;r den Direktor unseres Fonds, Herrn Werner Herzog, zu bitten. Er ist ein gro;er Bewunderer Ihres Talents!
«Господин Джельсамино, я Отто Мюллер. Фрау Майер прислала меня с этими образцами и письмом для вас. И она попросила меня передать вам этот экземпляр вашей книги и попросить автограф для директора нашего фонда, господина Вернера Херцога. Он большой почитатель вашего таланта!» — в наушнике неожиданно просыпается Доводчик. Так, ****ь, явился, как всегда, вовремя. Ладно, с ним разберусь позже.
Я смотрю на термос и книгу. «Вернер Херцог»? Зачем здесь этот сияющий ариец? Дина, заметив мое замешательство, берет книгу из рук Отто.
— А вот и письмо! — она пробегает глазами по тексту, и на её лице появляется знакомая усмешка. — Фрау Майер пишет, что очень надеется, что твой «выдающийся литературный талант послужит продвижению нашего парфюмерного бренда, который работает в коллаборации с Фондом гуманитарных инициатив». И очень просит подписать этот экземпляр книги для господина Херцога.
Ясмин пытается заглянуть через плечо Дины, а Отто, кажется, просто наслаждается всей этой сценой, всё так же сияя, и, не спросив разрешения, усаживается напротив.
— О, это было целое приключение, Herr Gelsomino! — он слегка откидывается на спинке стула, его голубые глаза искрятся. — Сначала я приехал в Убуд, в Куварасан, как мне сказала фрау Майер. Там меня заверили, что вы уже уехали в Чангу. Ну, я не отчаивался, Чангу — прекрасное место для сёрфинга, не так ли? — он смеётся, и Дина с Ясмин подхватывают его смех. — В Чангу мне сказали, что вы, кажется, собирались в Ловину. И вот, я здесь! Всегда хотел посмотреть на автора «Теперь всё можно рассказать»!
— Выпьете?
— Oh, das ist sehr freundlich von Ihnen, Herr Gelsomino! Gerne, vielen Dank! — улыбается Отто, кивая на бутылку.
Протягиваю ему стакан.
— В вашем фонде принято отправлять гонца напрямую? Могли бы переслать образцы через курьерскую службу.
Отто принимает стакан и делает небольшой глоток, прежде чем ответить. Его улыбка становится чуть более серьёзной.
— Das ist eine gute Frage, Herr Gelsomino. Frau Meier legt gro;en Wert auf die pers;nliche ;bergabe, besonders bei so exklusiven und empfindlichen Mustern. Und sie wollte sicherstellen, dass wir Ihre ersten Eindr;cke direkt aufnehmen k;nnen. Ein Kurierdienst h;tte diese pers;nliche Note nicht bieten k;nnen.
— Фрау Майер очень ценит личную передачу, особенно когда речь идет о таких эксклюзивных и деликатных образцах. Курьерская служба не смогла бы обеспечить такую личную нотку.
Дина, поворачивается к Отто и с улыбкой, полной скрытого значения, говорит:
— Otto, wir gehen heute Abend auf eine Party. M;chtest du uns begleiten? Es wird bestimmt interessant.
Отто явно польщен. Его улыбка снова становится сияющей, и он бросает на меня быстрый взгляд, словно ища одобрения.
— Eine Party? Wunderbar! Das klingt hervorragend, Frau Dina. Ich w;rde mich geehrt f;hlen.
— Где вы остановились, Отто?
Отто снова сияет, словно его спросили о чем-то очень приятном.
— Ich habe ein kleines, aber sehr charmantes Hotel direkt am Strand gefunden, Herr Gelsomino. Es hei;t "The Lovina" — sehr passend, wie ich finde. Die Sonnenunterg;nge sind dort atemberaubend!

— Я нашел небольшой, но очень очаровательный отель прямо на пляже, господин Джельсамино, — переводит Дина, задумчиво глядя на Отто. — Он называется «The Lovina» — очень подходяще, по его мнению. Закаты там просто захватывающие!
— А что вам понравилось в моей книге «Теперь всё можно рассказать»?
Отто слегка наклоняет голову, обдумывая вопрос. На его лице появляется выражение глубокой задумчивости, но оно по-прежнему сочетается с искренним восторгом.
— Oh, da gibt es so vieles, Herr Gelsomino! Was mich besonders fasziniert hat, ist Ihre unvergleichliche Art, menschliche Erfahrungen und Abgr;nde zu beleuchten. Die Geschichten sind... nun, sie sind mutig. Sie zwingen den Leser, ;ber die Oberfl;che hinauszublicken und sich mit unbequemen Wahrheiten auseinanderzusetzen. Diese schonungslose Ehrlichkeit, gepaart mit einer so originellen Erz;hlstruktur, ist wirklich beeindruckend. Und die Art, wie Sie diese pers;nlichen Beichten miteinander verweben, schafft ein Gesamtbild, das... unvergesslich ist. Es ist nicht nur Literatur, es ist eine Erfahrung.

— О, там так много всего, господин Джельсамино! — переводит Дина, внимательно слушая Отто. — Что меня особенно очаровало, так это ваш несравненный способ освещать человеческий опыт и бездны. Истории... ну, они смелые. Они заставляют читателя смотреть за пределы поверхности и сталкиваться с неудобными истинами. Эта беспощадная честность в сочетании с такой оригинальной структурой повествования действительно впечатляет. И то, как вы переплетаете эти личные исповеди друг с другом, создает общую картину, которая... незабываема. Это не просто литература, это опыт.
Ясмин, всё это время, когда Отто так восторженно расписывал достоинства книги, сидит, потягивая смузи. На её губах играет едва заметная, чуть ироничная улыбка. Она наблюдает за Отто, затем переводит взгляд на меня, потом на Дину, которая переводит. Иногда она бросает короткий взгляд на горизонт, словно ища дельфинов или просто скучая. Кажется, она находит весь этот литературный восторг Отто слегка забавным, но при этом держит нейтралитет, давая Дине вести диалог.
— Отто, а вы знаете, чем занимались ваши родственники во время Второй мировой войны?
Отто на мгновение замолкает, его улыбка полностью исчезает, а глаза теряют свой блеск, становясь серьезными и даже немного напряженными. Он медленно ставит стакан на стол, его пальцы слегка сжимают его.
— Das ist eine sehr pers;nliche Frage, Herr Gelsomino. Meine Familie, wie viele deutsche Familien, hat die Kriegsjahre unter schwierigen Umst;nden erlebt. Aber ich bin in einer anderen Zeit aufgewachsen, und meine ;berzeugungen sind die eines modernen, aufgekl;rten Europ;ers. Ich glaube fest an die Werte der Menschlichkeit und des Friedens.
— Это очень личный вопрос, господин Джельсамино, — переводит Дина, её голос стал тише, а взгляд был прикован к Отто; в нем читалась смесь любопытства и легкого удивления. — Моя семья, как и многие немецкие семьи, пережила военные годы в сложных обстоятельствах. Но я вырос в другое время, и мои убеждения — это убеждения современного, просвещенного европейца. Я твердо верю в ценности человечности и мира.
— Я недавно перечитывал «Благоволительниц» Литтелла. Вам известно это произведение?
Отто медленно выдыхает, его взгляд снова становится чуть более расслабленным, но серьезность не исчезает полностью. Он, кажется, пытается собраться с мыслями, прежде чем ответить.
— "Die Wohlgesinnten" von Jonathan Littell... Ja, Herr Gelsomino, ich habe dieses Werk gelesen. Es ist ein sehr... eindringliches und auch verst;rendes Buch. Ein Roman, der die dunkelsten Seiten der menschlichen Natur und der Geschichte schonungslos offenbart. Es ist eine Lekt;re, die einen nicht unber;hrt l;sst. Die Perspektive des Protagonisten, Dr. Max Aue, ist... einzigartig und beklemmend. Es zeigt auf eine sehr drastische Weise die Komplexit;t und die Grauzonen jener Zeit.
— Да, господин Джельсамино, я читал это произведение, — переводит Дина, её голос звучит п— переводит Дина, бросая на меня слегка насмешливый взгляд. очти бесстрастно, но она внимательно смотрит на Отто. — Это очень... пронзительная, а также тревожная книга. Роман, который раскрывает самые темные стороны человеческой природы и истории. Это чтение не оставляет равнодушным. Перспектива Макса Ауэ уникальна и гнетуща. Она очень резко показывает сложность и серые зоны того времени.
— Вы мне напомнили Ауэ) визуально, хотя он, кажется, француз?

Отто снова на мгновение замирает, его глаза широко раскрываются, а в лице появляется явное смущение, смешанное с удивлением. Он почти инстинктивно поправляет волосы.
— Oh... Max Aue. Das ist eine sehr... unerwartete Assoziation, Herr Gelsomino, muss ich gestehen. Er war ein Deutscher, ja, kein Franzose. Die Figur von Dr. Aue ist eine literarische Konstruktion, die die Abgr;nde der Geschichte erforscht. Ich... nun, ich hoffe, dass meine Erscheinung nicht die gleiche moralische Komplexit;t oder die historischen Lasten mit sich tr;gt, die Littell seinem Protagonisten auferlegt hat. Ich bin einfach Otto.
— Ох... Макс Ауэ. Это очень... неожиданная ассоциация, господин Джельсамино, должен признаться, — переводит Дина, её взгляд становится острым, она внимательно следит за реакцией Отто, а затем переводит взгляд на меня с хитрой усмешкой. — Он был немцем, да, не французом. Я... ну, я надеюсь, что моя внешность не несет в себе той же моральной сложности, которую Литтелл возложил на своего главного героя. Я просто Отто.
— Как Отто Скорцени?)
Отто на мгновение отшатывается, его глаза слегка сужаются, а прежнее смущение сменяется отчетливым раздражением. Он делает глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться.
— Otto Skorzeny... Das ist ein Name, der f;r eine ganz andere, eine dunkle und brutale Seite der Geschichte steht. Ich habe keinerlei Verbindung zu solchen Figuren oder zu den Ideologien, die sie repr;sentieren. Mein Name ist Otto M;ller, ich bin hier wegen eines Parf;mprojekts und vertrete einen Fonds, der humanit;re Initiativen unterst;tzt. Ich bitte Sie, diese Art von Vergleichen zu unterlassen. Sie sind nicht nur unangemessen, sondern auch... verletzend.
— Отто Скорцени... Это имя олицетворяет совершенно другую, темную и жестокую сторону истории, — переводит Дина, её голос стал жёстким, а взгляд был прикован к моему лицу; она явно не одобряла моих вопросов. — Я не имею никакого отношения к таким фигурам или к идеологиям, которые они представляют. Моё имя Отто Мюллер, я здесь по поводу проекта парфюма и представляю фонд, который поддерживает гуманитарные инициативы. Я прошу вас прекратить подобные сравнения. Они не только неуместны, но и... оскорбительны.
— Ну, хорошо. Я вовсе не хотел вас обидеть. Давайте ещё раз выпьем и встретимся вечером, ок?
Отто кивает, его лицо по-прежнему серьезно, но жесткость в его чертах немного смягчается. Он протягивает свой стакан, его движение чуть менее свободное, чем раньше.
— Akzeptiert. Ich sch;tze Ihre Entschuldigung, Herr Gelsomino. Gerne, noch ein Getr;nk, um die Sache zu vergessen. Und ja, wir sehen uns heute Abend auf der Party.
— Я ценю ваши извинения, господин Джельсамино, — переводит Дина, бросая на меня быстрый, оценивающий взгляд. — С удовольствием, еще по одному, чтобы забыть это. И да, увидимся сегодня вечером на вечеринке.


СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Последнее время я плотно сижу на Rodrigo Amarante. Вот и сейчас, когда я решил пройтись во время вечеринки по черному песку пляжа, в наушниках играет "Nada Em V;o". Совсем недалеко работает диджей, и ганс развлекает Дину и Ясмин, а я здесь, среди кренющихся огоньков освещения, змеевидных гирлянд синего, красного, желтого, зеленого иду  мимо опустевших шезлонгов и редких парочек. В голове всплывают её слова: «Ты весь мне принадлежишь, и я не буду делиться даже с тобой. Тебе ничего не останется. Ты мой, в общем». Да уж, в общем, ты мне ничего и не оставила.
«Eis ent;o, que o peda;o de mim que ; s; teu…» — поет Родриго, и я пытаюсь подпевать. Мир расплывается, шотов десять Don Julio Blanco уже в крови, а сердце сжимается от любви и тоски, любви и ревности, любви и нежности. И как она смогла такое сделать — не понимаю.
«Qual raz;o, ; medir o imenso da sede, se cede o senso ; sensa;;o, ilus;o…»
Почти у самого берега покачиваются заякоренные джукунги. Весь мир тоже покачивается, как лодка, плывущая в пустоте. Вот только у меня нет весел. Нет даже того, чем я мог бы вычерпывать из неё эту воду пустоты. «На-на-на-на...» — слабый ночной ветерок развевает разноцветные флажки. У кромки воды несколько аниматоров — девушка раскручивает огненные пои.
Они шипят, разрезая влажный ночной воздух, рисуя в темноте огненные мандалы, которые живут долю секунды и тут же исчезают, оставляя за собой призрачный оранжевый след на сетчатке. Я замираю, загипнотизированный этим танцем. Вот он - первобытный ритм огня и тьмы. Именно такими и были твои слова. Огонь и Тьма. Ты была этим огнем — согревала и грозила сжечь дотла одновременно. Ты создавала свет только для того, чтобы глубже становилась тьма вокруг, когда ты исчезала.
Обычно, когда меня пробивает на сентименты или философствования, заканчивается это каким-то трешем. Вот и сейчас возникает подобное ощущение.
Последний взмах, и огни гаснут с глухим шипением, будто сама ночь втянула их в себя. Волшебство исчезает. Аниматорка кланяется пустому берегу. Пора возвращаться
Nada Em V;o перебивает бит диджея, смешиваясь с гомоном голосов, смехом и плеском воды, когда я выхожу к террасе условного танцпола. Воздух наэлектризован, пропитан запахами алкоголя, сигарет и какой-то экзотической смеси, которую курят здесь, похоже, везде. Вездесущий неон, ночи нет, по терракотовым плитам — разноцветные всполохи. Наш условный Ауэ куда-то свалил. Пока я ходил за бухлом и гулял по пляжу, у Дины и Ясмин образовалась парочка почитателей: латиносы, густо забитые татуировками, чем-то напоминающие Близнецов Саламанка из известного сериала.
Они что-то лопочут, темпераментно жестикулируя. Один из них даже пытается лапать Дину, смешной парень. Слышу обрывки их слов:
— …t;mida. Un bailecito no te va a matar. —…Se hacen las dif;ciles. Les encanta este juego.
Эх, вытаскиваю наушник, подхожу ближе:
«…на этих шлюх! Какие задницы! Я бы трахнул их обеих не раздумывая!» «Конечно,Сезар!» — отвечает ему латинос с татуировкой "Mi Vida Loca" на горле. По бокам от неё — две маленькие, идеально симметричные розы с шипами. На правой щеке — слеза. Пустая, только контур. В его мире это может означать многое: потерянный брат, отсидка, готовность к смерти. Он её точно заслужил. Паутина на виске и, блять, летящий голубь с лавровой ветвью в клюве.

Увидев меня, они на секунду замолкают, а потом снова расплываются в похотливых ухмылках. Сезар оценивающе присматривается. Он не такой раскачанный, как его приятель, скорее жилистый, волокнистый. На нем светло-бежевые слаксы и хлопковая майка белого цвета. На ногах — прикольные сутенерские туфли из белой кожи, без носков, конечно. На шее и ключицах — симметричный орнамент тату, напоминающий то ли кельтские узлы, то ли филигрань старинных украшений.
— ;Y t; qu; quieres, gringo? ;Tambi;n quieres mirar? ;Hay suficiente para todos, pero estas son nuestras! — А ты что хочешь, гринго? Тоже хочешь посмотреть? Хватит всем, но эти наши! —;Vete a la mierda, perdedor! Vuelve con tu cerveza barata. ;Estas mujeres merecen hombres de verdad! — Иди на хер, неудачник! Возвращайся к своему дешевому пиву. Эти женщины заслуживают настоящих мужчин! — говорит Mi Vida Loca и делает шаг ко мне.
А вот сейчас было обидно. Какой я им, нахуй, гринго? —«No soy un gringo. Soy de donde l;grimas como ;sas, — я показываю пальцем на его лицо, — se le tat;an a los maricones en la c;rcel. ;Qu; miran, putitas?»
На мгновение на их лицах появляется недоумение. —;;Qu; dices, cabr;n?! ;Nos est;s amenazando? ;Te voy a romper la puta cara! — рычит Сезар, сжимая кулаки.
Mi Vida Loca тоже меняется в лице. —;A este pendejo le vamos a ense;ar qui;n manda aqu;! ;Nadie nos habla as;! — вопит он, выхватывая из-за пояса что-то блеснувшее в тусклом свете. Кажется, нож.
Обожаю ножи. Интересно, что может быть важным для человека? Вот говорят, что важна душа. Но где она? Я не вижу ее. Важен ум. Где ум? Что может быть важным для этих достойных представителей древней цивилизации? Может быть, пальцы? Вялая мысль, словно мертвая рыба, плывущая по воле волн. Неожиданно спотыкаюсь и наступаю Mi Vida Loca на ногу — почти интимный хор из десятка крошечных щелчков, будто лопаются один за другим пузырьки в бокале шампанского. Это поют его плюсны и фаланги пальцев, расплющиваясь и рассыпаясь на осколки под пьяным грузом моей неловкости.
Как там говорила Настурция? «А когда бью я, я считаю и записываю». Минус пальцы. Вопрос в том, сколько.
Когда Mi Vida Loca падает, его нож почему-то оказывается в бедре у Сезара — глухой, упругий «ПАФ». ***си. Звук разрывающейся ткани и расступающейся плоти одновременно. Негромкий, но отчётливый. Симфония травмы и боли. Брючина его слаксов тут же подплывает кровью. Минус нога, хотя, может, и больше. Сезар оторопев смотрит на нож в ноге и начинает верещать как поросенок. И уже когда он связывает одно и другое, его вопли становятся более осмысленными: —;AAAAAAAAHH! ;Mi pierna, imb;cil! ;Me has apu;alado, hijo de puta!
Пошатываясь, делаю шаг вперед и опять спотыкаюсь — да что же это такое-то, блять! — почти падая, хватаюсь за нож, торчащий из его ноги, и забиваю по рукоять. По внутреннему царапающему цокоту мне понятно, что клинок чиркнул по кости. На всякий случай.
Шепчу в ухо вопящему Сезару: —No lo saques.
Опираюсь на его голову. Что-то я забыл. Ах да. Пару раз прикладываюсь носом к его макушке и задеваю бровь, вот это уже слишком. В носу тут же начинает щипать, а потом кровь тонкой струйкой согревает губу. Ко вкусу агавы и цитруса дона Julio примешивается солоноватый, металлический привкус, отлично. Mi Vida Loca держится за изуродованную стопу: —;Este cabr;n est; loco! ;Un psic;pata! — Этот ублюдок сумасшедший! Психопат!

Тщательно размазываю кровь по лицу, поворачиваюсь к нему: —Не ****и. Te perdon; la vida. Ahora me la debes. Кажется, до него что-то доходит, и он только стонет, баюкая свою стопу.
Интересно, когда приедет полиция. Ждать недолго — сквозь гул вечеринки пробиваются нарастающие звуки сирен. Красные и синие вспышки полицейских машин пляшут на стенах, приближаясь с каждой секундой.
Дина, кажется, берет себя в руки. Её взгляд становится из беспомощного острым, расчетливым. Она достает из сумочки салфетку и, подойдя, протягивает ее мне: —Держи. И не говори лишнего.
Ясмин, все еще бледная, но уже начинающая приходить в себя, смотрит на Дину, а затем на меня. В её глазах ещё страх, но уже появился оттенок тревоги и готовности к действиям.
А вот и доблестные блюстители. Из одной из наспех припаркованных полицейских машин выныривает офицер, широкоплечий балиец с суровым лицом, и идет к нам.
Первым делом он обращает внимание на стонущих латиноамериканцев, а затем на меня. Его взгляд цепкий и оценивающий. —What happened? — обращается он ко мне.
Я непонимающе смотрю на него, поворачиваюсь к Дине. —Дина, скажи ему, что я не говорю по-английски. Совсем ни бум-бум.
Дина смотрит на меня так, будто я только что отростил вторую голову. Она на секунду замирает, затем со взглядом, почему-то ставшим остекленевшим, она переводит, её голос — механический, безжизненный: —He says he doesn't speak English. At all.
Офицер вздыхает, устало потирает переносицу. Для него я просто ещё один пьяный турист: —Okay. Ask him what happened.
— Он спрашивает, что произошло, — переводит она, буквально сквозь зубы.
— А, понятно. Ну так вот. Я шёл, видел, как эти двое, — киваю на латиносов, — пристают к этим девушкам. Ну, я не мог пройти мимо, понимаете? Вступился. А они на меня напали. Вот... — я показываю пальцем на свой нос. — Нос разбили. Головой об землю ткнули. Кажется, сотрясение есть. Всё плывёт. И ухо заложило.
Дина переводит это офицеру ровным, монотонным голосом, будто зачитывает смертный приговор.
Mi Vida Loca в ярости, тычет пальцем в меня: —;;l miente! ;Es un monstruo! ;Me rompi; el pie! ;Lo hizo a prop;sito! (Он лжёт! Он монстр! Он сломал мне ногу! Сделал это нарочно!)
Зря он так кипятится, судя по виду расплющенной стопы и болезненному цвету лица, ему надо беречь силы. Иначе его не довезут в больницу, — еще одна дохлая рыба-мысль всплывает на поверхность брюхом вверх. Где же скорая?
Офицер смотрит на меня как-то хмуро. Я оглядываю кричащего латиноса, потом смотрю на офицера, потом снова на Дину, развожу руками в полном недоумении. Ну как так-то? —Что он такое орёт? Что-то про ногу? Ну посмотри на него, — показываю на тушу Mi Vida Loca. — Он же меня вдвое шире. Да и втрое тяжелее. Я бы его сдвинуть с места не смог, не то что ногу сломать. Я же не танк, в конце-то концов.
Дина переводит. Её голос звучит всё более сюрреалистично. Офицер скептически смотрит на меня, потом на Mi Vida Loca.

— А знаешь что? Спроси-ка у него лучше... чей это нож торчит из ноги его подружки? Откуда он там вообще взялся? Или он хочет сказать, что это я ему ногу расплющил, потом его нож воткнул в бедро этого бедолаги, — киваю на посиневшего Сезара, — а потом сам себе нос сломал? Так что ли? — как бы внезапно спохватившись, обращаюсь я к Дине.
Дина переводит мой вопрос. Её глаза пусты. Она уже смирилась с новой реальностью.
А вот и реанимобили. Их сразу почему-то пять. У нас тут что, произошло массовое побоище?
Медики выпрыгивают из машин, бестолково мешая друг другу. Вытаскивают носилки, капельницы.
В этот момент помощник офицера, молодой долбоёб, оказавшийся рядом с Сезаром, пытается помочь и с силой выдергивает клинок из его бедра. В ту же секунду над Сезаром распускается невероятной красоты жидкий цветок, подсвечиваемый маячками полицейских и скорой, он буквально дышит, танцуя над ним, окрашиваясь красным, синим, белым, фиолетовым — так из раны фонтаном начинает бить кровь. Сезар заходится в крике, его глаза полны дикого, животного ужаса и понимания. Mi Vida Loca, похоже, потерял сознание. Ясмин почему-то трясется от хохота – наверное, поехала крыша. Около пальмы блюет неизвестно откуда появившийся Ганс – Ауэ. Его костюм абсолютно мокрый — вымочен кровью Сезара. Дина пытается что-то стереть со своего лица, трет пальцами, салфеткой из сумочки. Офицер с охуевшим видом растерянно озирается, его напарник сидит, обхватив голову руками, и раскачиваясь, что-то шепчет.
Да, мир полон хаоса. И я, блть,— его Амбассадор.


AL PUNTO

Уже минут двадцать после нашего возвращения Дина пытается привести в чувство Ясмин. Та перешла во вторую фазу своей истерики — рыдает у неё на груди. Наверное, это хорошо.
А я нарезаю грейпфрут и халапеньо, давлю лайм. «Что бы приготовить? Может быть, рыбу на гриле целиком? Главное — не пересушить». В шейкер со льдом щедро лью Blanco, сироп халапеньо, грейпфрутовый сок, содовую и сок лайма. «Или каракатицу? У неё нежное мясо и хрустящие щупальца. Всего-то три минуты с каждой стороны. Дольше — будет резиновой». Взбиваю — первый нормальный звук за последние два часа. Разливаю Spicy Paloma по бокалам, закидываю туда кубики льда, ломтики перца и грейпфрута.
В голове вертится свежепеределанное - «Я спросил у Иблиса, Где моя любимая,Ты скажи где скрылася, Знаешь где она? Иблис улыбнулся мне, И сказал задумчиво, Была тебе Настурция, А стала мне жена».
Можно было нахлестаться и так, ситуация позволяет, но искусство превыше всего. Несу на подносе к бассейну. Видимо, терапия от Дины имеет успех — Ясмин уже не ревёт, они обнимаются. Ставлю поднос на столик.
— Ты куда? — Дина отрывается от Ясмин.
— Хочу что-нибудь приготовить.
— Ты точно поехавший, который час?
— Хз, часа три.
— А что ты собираешься готовить?
— Пока ещё не решил, наверное, рыбу.
— О, сделай нам «Пепесан», — к разговору подключается Ясмин; её глаза немного припухли от слёз, голос хриплый, но в целом она выглядит не так, как человек, который несколько часов назад ржал под кровавым дождём.
— Что это за хрень?
— «Пепесан» — это проще простого: рыбное филе (тунец, махи-махи) запекаешь в банановом листе с пастой из специй типа чили, куркумы, лемонграсса, чеснока и имбиря, — говорит Дина, поднимая бокалы с подноса и передаёт один Ясмин.
— Ну если это так просто, то почему нет.
— И принеси бутылку, ты хреново на нас влияешь.
Так... Морепродукты... Рыба-попугай на пару с имбирём и лемонграссом. Или каракатица, обжаренная в воке с перцем чили и базиликом... Или Пепесан...
Отодвигаю банки с соусами, упаковки с соком. Где же тут... Ага — прозрачный контейнер. Креветки тигровые. Отлично. Можно на углях, с чесночным маслом... Открываю крышку: пусто. Да ну нахуй! Контейнер в раковину. Ладно. Значит, рыба. Цельный снэппер. Запекаю в соли. — Заглядываю в нулевую зону. — Лёд есть. А рыбы... нету. Вообще. Ска. Коробка с устрицами, открываю — тухлые.
— Ди, ты не видела каракатицу? – кричу я в сад.
— Видела, — кричит она в ответ, — принесла нам коктейли и укатилась.
— У тебя устрицы протухли.
— Нет, у тебя.
Тут на меня находит запоздалое озарение:
— А где гриль? – кричу я Дине.
— Наш повар – гений, — а это уже иронизирует ожившая Ясмин.
Надо было включить все фонари. Шарюсь по саду в темноте, еле рассеиваемой тусклыми редкими светильниками. Со стороны бассейна уже смех и плеск воды. Меня всегда это удивляло — женская способность быстро нивелировать травмирующий опыт. Где же он может быть? На веранде я его не видел. Обнаруживаю его ближе к летней кухне, в полускрытой зоне под низким навесом. Здесь даже прожектор светит, и как я его раньше не увидел? Массивный, на четырёх литых ногах. На боковой панели — едва заметные пятна жира и дымный налёт. Рядом — сложенные в стопку поленья и шланг для мытья. Странно, а нахуя тогда это? – озадаченно смотрю на газовую трубу, которая растет из гриля и уходит в плиту покрытия.
— Где наша бутылка? — Принеси ещё лайм и соль, — доносится со стороны бассейна.
— Ещё и поебаться завернуть? – кричу в ответ.
— Чтооо?
Теперь можно спокойно разобраться с содержимым холодильника, главная часть пазла найдена. Конечно, ни рыбы, ни креветок, ни каракатицы, как и лангустов, не нахожу. Зато в распоряжении оказываются несколько упаковок со стейками. И мне приходит в голову блестящая идея — не судьба с каракатицей, значит, будем лопать говядину. Al punto между rare и medium-rare. Кровавая влага внутри и хрустящая корочка снаружи прямо как… додумывать эту метафору я не буду.
— Где наша бутылка? Твои коктейли закончились, – голос Ясмин.
— Сейчас всё будет! — кричу в ответ.
— Лайм и соль! — кричит Дина, вплёск и смех. — Из них можно гвозди делать!
Закидываю в пакет из холодильника всё, что требуется, и несу к грилю. По пути прохожу мимо бассейна. Их платья валяются около шезлонгов. Диволицы плещутся в воде, но мне надо готовить. Ставлю Blanco на столик.
— А лайм и соль? А бокалы? Кстати, могли бы мне помочь, ну да ладно. — Сейчас всё будет.
— Мне кажется, он уже это говорил, – слышу я вслед.

Дошёл до гриля. Наверное, всё-таки газ, – вспоминаю про нашего Отто, или как там его, интересно, увидим ли мы его завтра? Первый раз пользуюсь газовым грилем – поворачиваю единственную ручку, и что-то щёлкает — раздаётся негромкий хлопок, и из-под решёток вырывается ровное, синее пламя, гудящее ровным, низким басом. Пытаюсь регулировать его до нужного уровня — и ребёнок бы справился.

Главная ошибка со стейком — это положить его холодным на решётку. Мясо должно быть комнатной температуры. Иначе середина останется сырой, пока внешняя корочка не сгорит в уголь. Разрезаю упаковку, выкладываю стейки на разделочную доску. Вроде ничего, толстенькие. Пусть греются. Иду за бокалами, лаймом и солью. Оставляю на столике и стараюсь не смотреть на то, что там у них происходит, мне по барабану, хотя, конечно, нет. Забыл трюфельное масло, идиот. Опять иду на виллу. Я вообще когда-нибудь пожарю эти чёртовы стейки? Минут через пять хождений туда-сюда все ингредиенты для моего кулинарного подвига на месте.

Солю стейки крупной солью Малдон прямо перед отправкой на огонь. Если солить рано — вытянешь весь сок. Получится варёная подошва. Сбрызгиваю каплей белого трюфельного масла. Аромат трюфеля смешается с запахом крови и дыма, и будет gut.
— Что ты там делаешь? Иди к нам! — кричит Дина.
— Хотите помочь, идите сюда.
— Ага, уже бежим!
Так, всё готово к волшебству – кладу стейк за стейком на раскалённый чугун решётки. Яростный, громкий шквал шипения. Это испаряется влага. Значит, корочка будет правильной. А вот если бы шипело тихо — температуры недостаточно. Всё пропало, пц. Я не двигаю стейки, им надо прижаться. Первые две минуты не буду трогать. Пусть прилипнут, потом сами отлипнут, когда образуется корочка. Кто постоянно водит стейк по сковороде — тот идиот. Нет терпения — иди на ***.
Переворачиваю. Суперская решётка. Один раз перевернуть. Есть долбоёбы, которые протыкают стейк, чтобы проверить готовность. Все соки уйдут на сковороду. Можно выкидывать. Только пальцем. Снимаю, перекладываю на доску. А теперь пусть отдыхают. Все режут сразу — а потом удивляются, почему тарелка в крови. Это не кровь. Это миоглобин. Пять минут минимум отдыха. Пусть дойдёт. Всему своё время.
Закуриваю, что у нас далее в программе? Спаржа с пармезаном и лимоном. Будет пушка — спаржа — это очищение. Она лёгкая, зелёная, хрустящая. Контраст тяжёлому, кровавому стейку. Быстро обжариваю на чугуне – она становится ярко-зелёного цвета, трогаю — хрустит. Сверху, конечно, стружка пармезана, которая плавится от тепла.
Я не фанат сложных соусов, поэтому просто наливаю в соусник оливковое масло экстра вирджин и провожу по нему спиралью бальзамическим кремом. Спаржа готова. Пармезан плавится на горячих стеблях. Соус ждёт в соуснике.
Чиабата. Совсем из головы вылетела. Возвращаюсь на кухню. Режу чиабату пополам, сбрызгиваю оливковым маслом, минутку на решётке — до золотистых полос. Пока горячая, натираю разрезанным зубчиком чеснока. Всё готово. «аль пунто», спаржа, чиабата.
Разворачиваюсь с подносом к бассейну: Сидя на шезлонге, прислонившись к спинке, Ясмин спит. голова запрокинута. Дина стоит рядом, поправляет на ней полотенце.
— Всё, концерт окончен, — Вырубилась.
Ясмин сейчас похожа на ребенка — всё то же напряжение сгладилось, осталась только усталость.
— Отнесёшь? — Дина кивает в сторону спален.
Я отставляю поднос, подхватываю Ясмин на руки. Она безвольно обвисает, тёплая и легкая.
Отношу в первую попавшуюся спальню, укладываю, накрываю простынёй. Она даже не шелохнулась.
Возвращаюсь. Дина сидит за столом, перед ней — два прибора. Поднос стоит между нами. Она молча разливает текилу.
Мы едим. Молча. Режем стейк, едим руками. Хрустим чиабатой. Пьём. Она доедает свой кусок, отпивает из бокала и смотрит на меня..

— Ну и что это было?
— Что?
— Ты никогда нам не готовил, — уточняет она. — Ни разу. Что, праздник какой-то?
— А... это... — я откладываю нож и вилку. — У меня сегодня день рождения.
Дина медленно кивает. Она как будто проверяла какую-то догадку.
— Понятно, — говорит она. И после паузы добавляет: — С днём рождения, Дже.
— Испугалась? — не удержавшись спрашиваю я.
— За тебя и за неё. И что мы будем делать?
— Да *** его знает. Фильм, вроде, давно уже снят.
Она тянется ко мне. Её рука касается моей щеки.
— Остаётся только не забывать перепрыгивать из кадра в...
Дина прерывает меня поцелуем.
— Перепрыгнем в новый кадр, — говорит она.


ПЕРЕВАЛ ДЯТЛОВА

— Он не придёт. — Ясмин зевает и плотнее кутается в халат.
— Почему?
— После вчерашнего вряд ли, — говорит она. — А где Ди?
— Наверное, спит. Поплаваем?
— Как-то лень, и голова болит, — она морщится.
— Ты вчера выпила полбутылки, неудивительно.
— Твой дурной пример, Дже.
— Ошибка каузальной атрибуции, Ясь, во всей ***не винить меня, — отзываюсь я.
Она поворачивает голову ко мне. — Болит?
Трогаю заплывший глаз. — Терпимо.
— А как нос?
— Вроде хрящ цел.
Cлышен звук кофемашины.
— Смотри-ка, королева проснулась.
— Ага, и сегодня обошлось без тенсегрити, — замечаю я, имея в виду её утренние ритуалы
Ясмин встаёт и подходит к краю бассейна. Вода в бирюзовом свете кажется неестественно чистой. Она опускает руку в воду.
— Чем сегодня займетесь?
— После вчерашнего, мне ничего не хочется
— Вполне тебя понимаю
 Из гостиной выходит Дина и идет к нам. На ней халат, который едва прикрывает её тело, в руках — поднос с дымящимся кофе и фруктовым ассорти. Подходит, cтавит поднос на стол
— Живодер, говорит она улыбаясь.
— Я что-то пропустила? Ясмин оборачивается к нам и обнимая Ди целует ее в щеку – Спасибо мамочка
— «аль пунто» - говорим мы с Ди одновременно.
Где-то далеко, на грани слышимости раздаётся настойчивый стук в дверь.
— Отто? - Дина делает глоток кофе.
Я закуриваю — Пойду открою. На пороге вчерашний офицер-балиец. Сегодня он в костюме несмотря на начинающуюся жару. Лицо лоснится от пота, в одной руке потрепанный портфель в другой платок. Вот бедняга.
— Кто там? — кричит Ясмин.
— Good morning, sir, — говорю я с идеальным русским акцентом. — I don't speak English. Not at all.
Офицер устало промокает платком лицо, но это не помогает . — I need to speak to the lady who translates.
— Одну минуту.
Я поворачиваюсь и кричу в сторону бассейна: — Дина, твой поклонник вернулся!
— Пригласи его, — кричит она в ответ.
Я показываю жестом офицеру, и мы идём к бассейну.

За столиком Ясмин с Диной что-то оживлённо обсуждают. Офицер в костюме выглядит как то совершенно неуместно.
— Доброе утро, офицер. — Дина переходит на безупречный английский. — Пожалуйста, присаживайтесь. Кофе?
Офицер нервно кивает. Он садится на краешек стула, держа портфель на коленях.
— No, thank you, ma'am. I need to take a statement again. About the incident last night.
— Конечно. — Дина переводит взгляд на меня.
— Он хочет снова снять показания, — говорит она мне по-русски. — Что будем говорить?
Ясмин, пытается подцепить вилкой кусочек папайи — Скажи, что он был пьян. Увидел, как пристают к его дамам. Вступился, но его избили, и он упал. А потом увидел весь этот ужас.
— Ясмин, не вмешивайся.
Я смотрю на Дину. — Именно это я и скажу. И ничего больше.
Дина кивает офицеру: — He says he was drunk. He saw two men bothering us. He intervened, was beaten, and then he saw all the horror.
Офицер записывает в блокнот, его ручка едва слышно скребет по бумаге.
— And what is his version, ma'am? What caused the horror? — спрашивает он, поднимая глаза. — The violence?
— Он спрашивает, какая твоя версия, что вызвало этот ужас и насилие, — переводит Дина.
— Скажи ему, что я не верю в совпадения, — говорю я. — И что всё было гораздо сложнее.
Дина переводит, её глаза внимательно следят за моим лицом, пытаясь угадать следующий ход.
Офицер смотрит на Ди, потом на меня - Мне нужны факты. Кто начал драку? И почему, если вы защищались, один из нападавших получил ножевое ранение в бедро? Чей это был нож?
— Офицер, я думаю, что это нож приятеля Сезара. Я вам вчера об этом уже говорил. Ясьмин, принеси пожалуйста нам с господином офицером выпить. Ясьмин немного помедлив встает, потягивается – отличный план Дже, напиваться с утра и уходит.
— Да, вы говорили. И что вы при этом очень испугались. Но вы не смогли объяснить, как в пылу драки, когда вы защищались, нож оказался в бедре другого нападавшего. Разве вы его не ударили? Нам нужно знать, как это произошло.
—Я не защищался, господин офицер, мне ударили в нос, задели глаз, и я упал, потом попытался встать и опять упал. Я не помню, сколько раз я падал. Но когда встал, увидел, что Сезар и его приятель лежат. Это было ужасно.
—То есть, вы утверждаете, что не наносили никаких ударов? Вы просто падали, а когда поднялись, двое здоровых мужчин лежали с серьёзными травмами. Вы понимаете, насколько это неправдоподобно? Я даже не спрашиваю о разорванной стопе и ноже.
—Посмотрите камеры. И вам всё станет ясно.
—Мы проверили. Камеры там отсутствуют. К сожалению, нам придётся работать с тем, что есть: показания свидетелей, которые видели, как вы наступали на мужчину, и наши собственные наблюдения о странном характере травм.
— Интересно что это могут быть за свидетели. Как называются люди, которые свидетельствуют о том, чего не было, вроде бы лже свидетели?
Ясмин приносит поднос с виски и стаканами. Несмотря на ее укоризненный взгляд, наливаю себе и офицеру. Смотрю на Дину – она отрицательно кивает головой. Ну как хочешь, а зря думаю я.
Протягиваю стакан офицеру – пейте господин офицер, вам это сейчас будет нужно. Дина переводит

Офицер немного мешкает, но затем отпивает немного. — Сэр, я не хочу вас арестовывать, но ваша история... она невозможна.
—Вы же знаете, что я из России? Я делаю глоток. Ищу сигареты. У нас очень холодные зимы. Вы понимаете, что такое холод? Снег? Лёд?
—Я не понимаю. Прошу, говорите по делу.
Лёд. — Я показываю ему на кубик льда в бокале с виски. — Представьте, что вся земля в этом. Вся земля и есть этот лёд. Дина, переведи. Ди озадаченно смотрит на меня, но переводит.
Его глаза расширяются, он сжимает платок в руке— Простите, сэр. Я... я не понимаю. Я просил говорить по делу. Что это значит?
—Вы какого года, офицер?
—Он... он спрашивает о моём возрасте? 70-го. Почему он спрашивает о моём возрасте?
—Я вам расскажу одну историю, и, может быть, она откроет вам глаза. Это было за 10 лет до того, как вы родились. А точнее, в 1959 году.
—Сэр, 1959 год. Я... я не понимаю. Что произошло в 1959 году в России, что имеет отношение к драке на пляже Ловины? Мне правда нужно закрыть это дело, сэр.
—Так вот, представьте себе, насколько вы можете, а вы можете наверняка — вы проницательный человек с воображением...
— Я слушаю, сэр. Что я должен представить? Он явно польщен
— Представьте горы. Ну вот как здесь, как это у вас называется? О, как у вас Батур. Но там конечно другие горы. Северный Урал. Холод, снег, лёд, температура минус двадцать. Группа молодых, сильных лыжников. Ну да, вы же не знаете что такое лыжник. Ну да ладно. Опытных спортсменов, туристов. Они ставят палатку на склоне. Ночью что-то происходит. Что-то непонятное. Они разрезают палатку изнутри — не снаружи, а изнутри — и бегут босиком в мороз. Зачем? Что заставило их это сделать?
Я смотрю ему прямо в глаза, рисуя в них картину: — Тела находят разбросанными. Я знаю их по именам. Например, Юра Дорошенко. На момент гибели ему был всего 21 год. Представьте, офицер... на его месте вашего сына. Ди с плохо скрываемым удивлением переводит ему, такого поворота она явно не ожидала.
Офицер зеленеет, лезет в карман за платком, вытирает лоб, нервно сглатывает.
— Откуда вы знаете, что у меня есть сын?
Я улыбаюсь, не сводя с него глаз: — Ну точно не дочь, у таких мужественных людей, господин офицер, только сыновья. Представили?
—Так вот, господин офицер, причина смерти по данным судмедэкспертизы – переохлаждение (замерзание) и переутомление. На теле Дорошенко при обследовании обнаружены легкие поверхностные повреждения, не должные приводить к расстройству здоровья.
Я делаю паузу, давая Дине перевести этот сухой, медицинский язык в окружении тропического рая.
— Под кедром, — продолжаю я, — рядом с телами были обнаружены следы костра, горевшего около часа – полутора. Причём дрова для костра – ветки с этого кедра – кто-то добывал, залезая по стволу дерева, прыгая и ломая ветки тяжестью собственного веса, несмотря на то, что под кедром лежал в достаточном количестве валежник и стояло ещё одно, сухое, дерево. Я не знаю, понимает ли он, что такое кедр или валежник, переведи ему.
Дина переводит это офицеру, её голос звучит странно, она старается сохранять нейтралитет, но в ее глазах паника.
— Сэр, я не понимаю. Это какая-то история о выживании? Почему они не взяли сухое дерево? Это нелогично. Я... я не понимаю, как это относится к двум мужчинам на пляже.
— В нашей истории про мужчин на пляже также всё нелогично. И знаете, какая официальная версия инцидента на перевале Дятлова?
— Сэр! Прошу вас! Я не могу записать в протокол "нелогично"! Какая официальная версия? Я вас слушаю!
Я делаю паузу, чтобы этот момент отпечатался в сознании: — Обстоятельства непреодолимой силы, господин офицер. Непреодолимая сила. То, что нельзя увидеть, нельзя объяснить, нельзя преодолеть.
— Так вот, офицер. Наша история с пляжем... - мы оказались в обстоятельствах непреодолимой силы.
Я снова переключаюсь на жёсткую реальность: — Инцидент не исчерпывается потасовкой, не так ли? Вы и ваш помощник тоже в определённой степени и свидетели, и участники.
Офицер напрягается.
— Ваш помощник... Он уже даёт показания? Ну, по поводу того, что способствовал плачевному состоянию Сезара? Он же выдернул нож? А Сезар...Как его здоровье?
Офицер едва шевелит губами: — Он... скончался в скорой.
Ясмин, до сих пор молчавшая, закрывает лицо ладонью. Дина смотрит на меня с ужасом.
— Мои соболезнования, господин офицер.
Затем я наношу укол милосердия:
— Кстати я их пробил через знакомых из интерпола. Они из Синалоа. Думаю, здесь могла быть и разборка кланов, а я просто оказался невольным свидетелем. Выделите мне охрану?
Дина с открытым ртом смотрит на меня. Да, лучше бы она выпила.
— Ди, переведи пожалуйста. Она запинаясь переводит.
Офицер, не говоря ни слова, запихивает блокнот в портфель. Его глаза стеклянные. Он машет рукой и встает.
— Ясмин, проводи пожалуйста господина офицера.


КИНШАСА — ДАР / ЯНВАРЬ 1993

Стекло бронированного Land Cruiser пыльное, но через него отлично просматривается вся анатомия анархии. Визг шин и грохот выстрелов слились в гул, который не заглушает даже рёв мощного дизельного двигателя. В салоне, кроме меня, ещё двое: водитель, сжимающий руль так, что побелели костяшки, и стенографистка, которая беззвучно плачет, прижимая к груди старую пишущую машинку.
— Мобуту всегда проигрывает, когда пытается заплатить не тем, чем нужно, — смотрю я на то, как горят покрышки у бывшего отеля «Интерконтиненталь». — Пять миллионов заиров, которые ничего не стоят. Прекрасная метафора для всей этой страны.
— Сжечь, — говорит водитель на ломаном французском, указывая на здание с выбитыми окнами. — Они жгут всё, что не могут унести.
Наш путь лежит в аэропорт Н’джили. В порт бюро вывезло только золото и себя. Все архивы, все документы, все компрометирующие бумаги я лично сбросил в бочку. Термит. Сейчас Киншаса пахнет горелой бумагой и порохом.
Возле моста через реку водитель резко тормозит. Дорогу перегородила группа солдат в помятой форме, пьяные и размахивающие автоматами Калашникова. На дулах — белые тряпки: знак того, что они не стреляют, а грабят.
— Donnez l'argent! Tout l'argent! (Давай деньги! Все деньги!) — орёт один, приставляя ствол к стеклу.

Я жестом приказываю водителю открыть бронированный ящик под сиденьем. Там лежат не пачки заиров, а слитки шоколада и несколько пачек швейцарских сигарет.
— Скажи ему, что это лучше, чем деньги, — говорю я водителю.
Солдат, опешив, опускает калаш и берет сигареты. Ещё несколько солдат, завидя шоколад, теряют интерес к мародерству и с криками набрасываются на ящик, превращаясь в стаю дерущихся из-за конфет детей.
Их командир, тощий сержант с нашивкой, которую он, скорее всего, пришил себе сам, смотрит на эту возню с брезгливой усталостью. Он один не лезет в драку. Его глаза, красные от бессонницы или чего-то покрепче, медленно скользят по нашей машине, останавливаясь на мне.
— Et toi? Qu'est-ce que tu gardes pour moi? — спрашивает он тихо, но так, что слышно сквозь стекло. — А ты? Что приберег для меня?
В его взгляде холодное, профессиональное любопытство. Он понимает, что шоколадом и сигаретами такие машины не оплачивают. Он ищет настоящую ценность.
Я медленно, чтобы не спровоцировать, опускаю руку в портфель, что лежит у моих ног. Не сводя с него глаз, я достаю потрёпанный блокнот в кожаном переплете. В нём — имена. Имена тех, кто помогал нам. И тех, кого мы бросили.
Разрываю блокнот пополам. Одну часть, с именами брошенных, я протягиваю сержанту через узкую щель в стекле.
— Prends. C'est la seule monnaie qui ait encore un sens ici. Возьми. Это единственная валюта, что ещё имеет здесь смысл.
Он берет пачку исписанных листков. Не читая, суёт за пазуху, в нагрудный карман. Он не дурак. Он знает, что имена — это долги. А долги в такой стране, как эта, рано или поздно возвращаются с процентами. Он отступает на шаг и резким взмахом руки указывает своим обдолбанным подчинённым очистить дорогу.
Водитель, не дожидаясь второго приказа, вжимает газ. Крузак срывается с места, оставляя позади солдат, делящих нашу плату за проезд.
Стенографистка смотрит на меня с немым вопросом.
— Не бойся, — говорю я, глядя на горящие кварталы в лобовое стекло. — Те имена уже ничего не стоят. Их цена была только для нас.
Я сминаю оставшуюся половину блокнота в кулаке. В ней — имена тех, кто, возможно, ещё жив.
Аэропорт уже близко. Его огни — единственные, что горят в этом городе, огни горят не для всех. Только для тех у кого на руках валюта. И я только что расплатился последней, что у меня была.
На взлётной полосе царит хаос. Частный транспорт, дипломатические самолеты — все пытаются улететь как будто сейчас аэропорт накроет волна цунами. Кто знает? Наш борт, маленький Cessna, ждет.
Отрываемся от полосы аэропорта Нджили, баки заправлены под завязку, впереди — полторы тысячи километров над экваториальной Африкой.
Самолет треплет в рыжих кучевых облаках, но через пятнадцать минут он выныривает выше. Пока не стреляют. Внизу — джунгли. Бескрайнее зеленое море, прорезанное коричневыми жилами рек. Внизу на сотни километров — ни дорог, ни городов. Только извилистая река Уамба, блестящая на солнце, как брошенная в зелень фольга.
Салон наш гудит от разговоров. Рядом два стажера бюро в  костюмах, совершенствют свой суахили, пересыпая французскими словами. Запах — микс сладкого одеколона, пота и апельсинов, которые кто-то чистит впереди. Начинается тропический ливень. «Сесну» бросает в струях дождя, как щепку. Это январь в этих краях — время коротких, но яростных дождей. Самолет трещит по швам, но держит курс. На восток. К океану.
Через два часа картина за иллюминатором меняется. Зелень джунглей сменяется рыжими пятнами саванны и светло-зелеными островками ферм. Значит, пролетаем над Западной Танзанией. Самолет начинает изредка потряхивать на термичке — это норма для этих широт. Через три часа пилот, не оборачиваясь, бросает сквозь шторку: «Полпути. Танзания.»
И вот, когда уже затекает спина, сесна разворачивается над океаном. Слева в иллюминаторе — грязно-серая полоса Индийского океана. Пилот ведет машину низко, почти над самыми волнами, отрабатывая ПВО. Справа, в пелене дождя, проступают контуры Дар-эс-Салама. Не город — перевалочный пункт. Наш временный, сырой причал. Рыжие черепичные крыши, дымок над портом, прямоугольники доков.
Двигатели сбавили обороты, закладываем вираж над заливом. Уши закладывает от снижения. Под нами проплывают рыбацкие лодки-доу. Шасси с грохотом выходят из ниш — звук, который всегда заставляет немного напрячься. И вот уже бегут под крылом пальмы пригородов, мелькают огни взлетно-посадочной полосы аэропорта. Еще один легкий толчок . Удар о мокрый бетон. Пробег. Тишина, нарушаемая только шипением тормозов. По рулю пробегает знакомая вибрация. Мы на земле. «Welcome to Dar es Salaam. Local time is 3:30 PM. епта» Глухой удар по фюзеляжу —приставили трап. Дверь открывается. Вылезаем из салона, в лицо бьет влажная, густая жара Дара.


ФЕВРАЛЬ 2025.«НАСТУРЦИЯ»

— Слышь, дядь, я кажется нашёл кое-что интересное, — слышу я голос Доводчика, который вторгается в звукоряд "Настоящего детектива" как раз тогда, когда Коул делает из пивных банок человечков под непонимающие взгляды двух детективов. Смотрю я этот сирик уже раз пятый. Меняется только бухло: от шотландского виски до бурбона.
— Например что?
— А вот это, — говорит Доводчик, — «Demain, tu incarneras Zarathoustra en m;ditation sur lui-m;me dans son propre temple».
— ***се, это откуда?
— Жжшечка, конечно.
— Барышня?
— Вроде да.
— И откуда красавица?
— А как ты узнал, что красавица?
— А она красавица?
— Ну, не знаю, я же типа не должен в этом разбираться, но её фоточки...
— Там и фотки есть?
— Ещё какие, тебе скинуть?
— Скинь ссылку, сам посмотрю. А что там кроме гимна аутоэротизма? Как её зовут?
— Вроде Настурция. Она писательница, тексты очень даже…
— Настурция? Ты гонишь. Что это за имя?
— А типа Джельсамино, — выговаривает он ядовито, нарочито акая на букве "а", — нормальное имя, да?
— Да ты похоже влюбился?
— С чего это ты так решил? — голос Доводчика не меняется, но я чувствую, что его проняло.
— Вступился за Настурцию.
— Мне просто непонятно, почему ты прицепился к её имени.
— Ладно, *** с тобой, Настурция так Настурция.
— Скинул тебе ссылку.
— Ага, уже смотрю. Открываю ЖЖ. Мда, действительно, целый кладезь материала. И фотки; не буду оценивать их содержание, но эстетически очень даже. У фемины явно есть вкус. А фемина со вкусом не может быть тупой по определению. А если она ещё и красива…

Листаю, на глаза попадается лонг, который я не могу прочесть с первого раза, смысл уплывает:
"Противопоставление неумолимого, тиранического западного рационализма иррациональным вихрям иных культурных топосов можно, без малейшего лукавства, назвать главным и наиболее хрупким столпом ориенталистского, по-викториански самодовольного видения мира. Однако простое несоответствие тех или иных парадигм миропонимания диктату нашей рациональности еще не является достаточным основанием для того, чтобы с поспешным презрением записывать их в разряд нелепой иррациональности.

Именно здесь мы с благодарностью обращаемся к фигуре великого британского антрополога Эванса-Причарда, чей opus magnum, «Колдовство, оракулы и магия среди азанде», являет собой почти революционное прозрение. Ученый демонстрирует: говорить о магии у азанде (Южный Судан) в том вульгарном смысле, в каком она принята и отвергнута на Западе, более не представляется возможным. Для них это не просто наивные суеверия, но, скорее, своего рода тщательно выверенная 'естественная философия' (natural philosophy), обладающая собственной, весьма нерушимой логикой." — В глазах уже рябит, накатываю полстакана Jameson, иду за льдом, в морозильнике только мороженое, вот же блть. — "Именно посредством этой философии азанде организуют и упорядочивают свой мир, который для нас выглядит лишь бессмысленным нагромождением фактов. Эванс-Причард, с неожиданной для своего времени проницательностью, объясняет, что азанде 'погружены в море мистических представлений', которые, при более тщательном, непредвзятом исследовании, оказываются 'в высшей степени последовательными, будучи взаимосвязаны сетью логических связей'. Эта система столь педантично упорядочена, что она никогда не вступает в грубое противоречие с чувственным опытом; напротив, опыт кажется, лишь оправдывает ее неумолимые законы.

Классическим примером служит случай с деревянным строением: если оно рушится на головы людей из-за термитов, то для слепой западной точки зрения деятельность насекомых и гибель людей связаны лишь механически. Азанде же, с присущей им тонкостью мышления, прекрасно знают, что термиты точат древесину, но их подлинное внимание обращено на то, что дом рухнул в конкретный момент, когда внутри находились конкретные, обреченные люди. По несколько раз перечитываю фразы, авторка как будто издевается надо мной: «Связующим звеном здесь выступает Колдовство — элегантная, необходимая причина.»

«Тем не менее, несмотря на эту аккуратную и нежно-сочувственную реконструкцию 'философии азанде', Эванс-Причард не смог до конца вырваться из тенет собственной культурной матрицы.» Глоток, ещё глоток, наливаю ещё: «Он приходит к выводу, что хотя 'колдовство имеет свою собственную логику, свои собственные правила мышления', оно 'несовместимо с нашими способами мышления', и — ключевой момент — 'не существует разработанной и последовательной теории колдовства, которая бы детально объясняла его механизмы'. Отсюда и та мучительная, неизбежная сложность обсуждения колдовства с азанде, чьи идеи, подобно запертым экспонатам, заключены в действие и не могут быть вынесены для словесного объяснения и оправдания этих действий.» Иными словами, антрополог полагал, что магия азанде имеет определенный, внутренний смысл, но, очевидно, она не является правильной в том абсолютном, непреложном смысле, в каком ученый, закованный в цепи Прогресса, считал западную науку. Остаётся полбутылки: «Однако для своего времени, тридцатых годов прошлого века, Эванс-Причард, с его мужественным отказом ставить азанде в один ряд с вульгарными, суеверными старухами, выглядит поистине революционно. На наш взгляд, этого выдающегося британского коллекционера смыслов следует отнести к тем, кто внес неоценимый вклад в формирование тенденций современной науки, сделавших возможным появление авторов, полностью отошедших от упрощенных прогрессивистских суеверий.» Отупело смотрю в экран: листаю её фотки, возвращаюсь к тексту. Нет, это какая-то ***ня — не может такого быть.
Подпись под одной из фоток с декольте гласит, что она «проколола себе губу раскалённой спицей».
Моментально представляю себе это и понимаю, что пора идти в «Винлаб». Бутылки мне не хватит.
— Полина, а ты можешь проколоть себе губу вязальной спицей?
В «Шоколаднице» теперь можно заказать Chivas Regal, что меня безмерно радует.
— Джельсамино, ты совсем допился?
— Ну вот мне интересно, можешь ли?
— Могу, но не хочу.
Когда я почти что захватил в «Винлабе» бутылку вискаря, меня вызванивает Полина. И вот мы здесь. Это как «День сурка», мы сходимся и расходимся года три. Я для неё — типа скорой помощи или зеркала для нарцисса.
— А почему ты захотела пробить соски? Какая разница?
— Я уже не помню, — говорит она, делая глоток кьянти.
Она, конечно, врёт. Всё она помнит.
— Так зачем мы здесь?
— Я соскучилась.
— У тебя это прямо периодами. Месяц, полтора — барыня соскучилась.
— Как твой Доводчик? — соскакивает она с темы. — Пишется легче?
— Похоже, он тебя разлюбил. У него новая цель.
— Ну-ка, ну-ка?
Она, конечно, красива. И знает это. Мне она напоминает Орнеллу Мути времён «Укрощения строптивого».
— Поешь что-нибудь? Можем пойти в какой-нибудь ресторан.
— Да ну.
— Как скажешь.
— Ко мне или к тебе? — спрашивает она.
— К тебе. «День сурка» продолжается.


ПОЛИНА

Монолитный, бетонный жилой комплекс, похожий на улей или термитник. Сотни одинаковых, грязных окон. Небо — серое, безжизненное. Внизу, у основания этого монстра, стоит крошечная, нелепая машина-пузырь, из которой выходит Сэм Лаури — Полина фанатка Терри Гильяма, и сейчас мы смотрим его «Бразилию». Время от времени её рука тянется к бокалу, в массивной пепельнице на журнальном столике дымится тонкая сигарета. Торшер с абажуром из желтоватой ткани заливает всю эту сцену тёплым, болезненным, театральным светом. На полу из тёмного дуба валяется одежда — мы всё время спешим. После того как выпущен пар, можно просто смотреть кино, вяло переговариваясь, как будто бы мы и не расходились в очередной раз.
— На прошлой неделе я получила членский билет. — Она выпускает колечко дыма в потолок и тушит сигарету.
— Записалась в библиотеку?
— Очень смешно, — Полина смотрит на меня с улыбкой. — Я теперь член Союза писателей.
— Ого, ты не теряешь времени даром.
Бесконечное, облачное море. Из молочной дымки, под музыку Майкла Кеймена, появляется Сэм Лаури, крылатый воин в блестящей, хромированной, икаровской броне. На его лице — решимость и восторг. За спиной — огромные, механические крылья, похожие на конструкции из нержавеющей стали и брезента. Каждое перо — это отполированная металлическая пластина. Он парит, сражается с ветром, уворачивается от гигантских, монолитных, серых небоскрёбов, которые прорывают облака, как раковая опухоль ландшафта. Слышен свист ветра, скрип металла его крыльев и музыка, обещающая победу и спасение.
Джилл. Она появляется вдали — женщина в развевающейся белой ткани, её волосы полощутся на ветру. Иногда она просто зовёт его. Иногда она заперта в огромной, парящей в небе клетке из прутьев, которую везут по небу какие-то механизмы. Он летит к ней. Это — весь смысл его существования в этом сне. Прорваться сквозь бетонный лес, преодолеть пустоту и достичь её. На фоне гигантского облака он — маленькая, блестящая точка абсолютной свободы в бесконечном пространстве.
— Знаешь, — мне всегда нравилась Джилл. Как её там зовут, Лейтон?
— Ага.
— У неё нет выбора, правда? Она просто должна быть спасена.
— Так и у Сэма нет выбора.
— То есть его бунт — это не бунт.
— Да *** его знает, а у тебя есть что-нибудь выпить? — Я чувствую, как её нога находит мою ногу и замирает.
— Вроде была бутылка Шардоне.
Под её укоризненным взглядом я встаю и иду на кухню. В холодильнике нет Шардоне, зато есть полбутылки Black Label, как я понимаю, с прошлого года. Пытаюсь налить — *** там, вискарь превратился в лёд. Засыпаю зёрна в кофеварку.
— Полин, вискарь превратился в лёд.
— И что? Ты будешь досматривать, поставить на паузу?
— Ага, ты кофе будешь?
— Отопью у тебя.
— Ну, смотри, я вот думаю... — пытаюсь я перекричать бас кофеварки. — А что, если что, если безумие и есть победа? Он счастлив в своём стуле. Он не подчинился их реальности, он создал свою. Он получил свою Джилл, даже если это Джилл только в его голове. Несколько порций эспрессо сливаю в высокий бокал.
— А где ножи?
— Понятно, отсутствующая память — из-за твоего романа с алкоголем. Ножи там же, где и были, на стене. А насчёт того, что ты сказал, это — худший вид поражения, Джель. Осознанное самоубийство в фантазию. Отказ от войны. Настоящая победа — продолжать сражаться в реальности.
— Там нет ножа для колки льда.
— У нас его никогда не было. Что ты там делаешь? — Полина заходит на кухню, на ней шёлковый халат, который едва достаёт до колен. — Джель, почему ты такой тупой? — говорит она, наблюдая за тем, как я пытаюсь просунуть лезвие в горлышко.
— Твои предложения?
Она забирает у меня бутылку, ставит в мойку под струю воды.


РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ

Просыпаемся в полдень. Январское солнце, бледное и бессмысленное, как рекламный буклет стоматологической клиники, висит над заснеженными крышами.
— Чем займёмся? — Полина, закутанная в пододеяльник, смотрит в окно. — Посмотрим «Короля-рыбака»?
— Какие ещё варианты?
— Арт-депо, театр, потом можно в ресторан.
— А поехали на дачу, пожарим шашлыки, — неожиданно для себя говорю я.
Она удивлённо смотрит на меня. — В январе. На шашлыки. Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Час спустя мы уже мчимся по Новой Риге. Полина за рулём «Теслы», я — на пассажирском, закинув ноги на торпеду. В багажнике мясо для шашлыка, купленное в первом попавшемся супермаркете. За окном мелькают сугробы и коттеджи, похожие на надгробия нового русского средневековья. Электромотор почти беззвучен. В динамиках Just a Man Майка Паттона.
— Хочешь идею для нового романа? Ты же теперь член Союза, надо продолжать штамповать бестселлеры.
— А ты мой последний читал?
— Какой?
— «Алфавит страсти».
— Вроде нет. Подпишешь мне, моя любимая авторка?
— Конечно, — Она бросает на меня короткий взгляд. — Ну так что за сюжет?
— Представь: героиня — женщина из московского бомонда. Муж ушёл к нимфетке. Психолог посоветовал самореализоваться. И вот она с упоением открывает магазин одежды в каком-нибудь унылом НИИ. Сама товар принимает, сама баннеры рисует. Вокруг — арендаторы, которые видят, что возни — море, а покупателей нет. Нудятина детальная, на две трети книги — чистый дамский селфмейд, всё как ты любишь.
Полина медленно выруливает на обгон. — Звучит так, что я засну на третьей странице. И где же твой фирменный ****ец?
— А он в том, — ухмыляюсь я, — что вся эта история — делирий. Делирий американки, которая никогда в России не была и которая варится в частной клинике на Бермудах после очередной неудачной беременности. Весь этот магазин, весь этот муж-изменник — всего лишь сон, больная фантазия её сломленной психики.
Наступает тишина, нарушаемая лишь шепотом шин. Я вижу, как шевелятся её пальцы на руле.
— Чёрт, — наконец выдыхает она. — Это... охуенно. Цинично, мерзко и гениально.
— Добро пожаловать в мой мир, — говорю я, глядя на проносящиеся мимо заснеженные ели. — Где каждая история успеха — всего лишь чей-то болезненный бред.
Подъезжаем к дому. Сугробы по пояс, въезд завален. «Намело, блять, ****ец», — констатирую, глядя на снежную целину.
— Ты когда здесь в последний раз была?
— Осенью, — Полина глушит мотор. — Мы же с тобой твой день рождения отмечали.
— А, точно, вспомнил. Ты тогда завезла ко мне всю свою литературную тусовку. И, в качестве вишенки на торте, коллег-юристов. Это был эпик фейл атомного масштаба. Я не знал никого из этих гениальных поэтов и прозаиков, ловко жующих закуску и рассуждающих о кризисе метанарратива. А эти юристы... Стоя в углу с бокалом виски, я чувствовал себя посторонним на собственных похоронах. Единственным логичным выходом тогда было накидаться в кашу, что я и сделал, пока Полина блистала в центре внимания
— Ты ещё Ваде глаз подбил. Вёл себя как последняя свинья.
— Вадя? — я притворно удивился. — Это который?
— Мой шеф.
— А, ему. Нихрена не помню. — Я делаю паузу, доставая сигарету. — Стой, это не тот ли Вадя, с которым у тебя роман?
— Был. Уже всё в прошлом.
Я смеюсь, чиркая зажигалкой, и нарочито фальшиво напеваю под нос: «Но за тобой тянулся длинный хвост, длиннющий хвост твоих коротких связей...»
— Прекрати, — говорит она. — Просто прекрати.
Полина сидит на подоконнике, зябко кутаясь в старый, пропахший пылью и дымом плед.
— Подожди, сейчас всё будет, — я закидываю в камин охапку поленьев. Огонёк робко лижет растопку, отбрасывая на её лицо прыгающие тени. На столе рядом лежит тонкий томик. На титуле броско: АЛФАВИТ СТРАСТИ. Полина Гордеева-Сензаноме 2024.
— Полин, а почему ты фамилию до сих пор не поменяла? — спрашиваю я, разгребая угли. — Стала бы просто Гордеевой. Звучит солидно. По-хозяйски.
— Принеси из бара, там, кажется, остался «Мартель».
Лезу в бар. — Да, действительно, почти целая.
Возвращаюсь, протягиваю ей бокал. — Так что, Полин?
Она делает глоток, не отрывая взгляда от слабеющего за окном зимнего дня.
— Сензаноме — это круто, Джель.
— А вообще, — лениво потягивается она, и в камине уже вовсю полыхает жаркое пламя, — просто лень этим заниматься...— Что ты, блять, делаешь? — её голос резко обрывает уютную паузу.
Аккуратно, по листочку, скармливаю камину её «Алфавит страсти». Бумага мгновенно чернеет, коробится, вспыхивает яркими языками.
— Как сказал классик, — говорю я, следя, как пепел поднимается в трубу, — рукописи не горят. А вот книжки... книжки — заебись.
Я киваю на тяжёлый книжный шкаф, где вся верхняя полка — её «Алфавиты страсти».
— Не зацикливайся на одной. Можем ещё в бойлер закинуть. Вместо пеллет. Экономия на отоплении, экологично. И главное — с пользой для истории литературы.
— Вот поэтому я с тобой и развелась, — говорит она, глядя на то, как последняя страница обращается в пепел. — С тобой невозможно жить. Ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься. Даже мои книги.
Я смотрю на неё поверх бокала.
— Да не поэтому. И не ты со мной, а я с тобой. Ты бы никогда не нашла в себе смелости подать на развод. Тебе нужен кто-то, кто будет играть роль главного мудака в твоей биографии. И я эту роль до сих пор исправно исполняю.
—Toucher говорит она. Куда-то мы спешим, — Полина смотрит на меня с внезапной усталостью. — Уже ссоримся. Обычно же на третий день должны, а ты всю прелюдию скомкал. И вообще, я хочу есть. Где мой шашлык?
-Недолгое колдовство с мангалом — и вот уже угли налились малиновым. На решётке, обдавая дымным паром, шипит мясо. Периодически заглядывает Полина.
—Скоро?
—Не сжёг ещё?
Надолго не задерживается— на улице по ощущениям все минус двадцать.
И вот всё готово. Сидим у камина, как когда-то. Прямо ностальгия. Мне нравится смотреть как она ест. Как говорят — три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: как горит огонь, как течёт вода и как ест Полина.
Она сидит, завернувшись в плед цвета запекшейся вишни, Свет камина, глубокий, оранжево-красный, облизывает контур её лица, оставляя глубокие, тёплые тени под скулами. На остальной части лица свет играет, заставляя тонкую, бледную кожу казаться почти прозрачной.
Её губы, с легким, коньячным блеском, мягко обхватывают мясо, и я вижу, как напрягается тонкая мышца у уголка рта. Это абсолютно бессознательное, животное действие, которое в сумасшедшей гармонии с холодом её глаз.
— Так что у тебя за вопрос был вчера?
— У меня к тебе нет вопросов
— Я про вязалную спицу в губе
— Спицу? Ааа , это …... читал тут в жж-шечке одну даму. Наверное, твоего возраста. Вроде умная, да и красивая...
—Стоп. — Её пальцы замирают на столе. Глаза сужаются. — Что за дама?
— Ну, пока только текст с картинками.
—Покажи..
— Не-а.
— Да, ну тебя в жопу.
— Ладно, отыскиваю жжчку Настурции, Смотри.
Полина медленно листает, лицо каменное. Палец задерживается на фото с декольте и подписью про спицу.
— Ну и? — голос у неё ровный, ледяной. — Нашёл свою музу? Тот же стиль страдания в эстетичной упаковке.
— Подожди... — я пытаюсь отобрать телефон.
— Нет, смотри, — она тычет в экран. — «Искала новый способ чувствовать». Прямо дословно, как у меня в «Алфавите...» на 43-й странице. Только я писала про шрам на внутренней стороне бедра. А она — про губу. Уже интереснее.
— Ты ревнуешь?
— Проверяю, не плагиат ли это. — Она продолжает скроллить. — Хотя нет... Слишком сыро. Слишком нарочито. Видно, что девочка только учится быть несчастной по-настоящему. Пока что это просто красивые жесты.
Она протягивает мне телефон.
— Так что, Джель? Ты влюбился в её боль или в то, как она её подаёт? Потому что если второе — то у меня есть глава о том, как выщипывать брови раскалённым пинцетом. Можешь ей переслать. Пусть разбавит коллекцию.
— Полин...
Она разворачивается и уходит в комнату.
— Полин! — кричу я ей. — У меня к тебе вопрос!
—Какой? — гремит она на кухне посудой.
—Давно хотел узнать у тебя...
—Чтооо?!
—Мы так и будем перекрикиваться?
—Ну, что ещё? — она стоит в дверях, руки скрещены.
— Помнишь твою книжку «La Mal;diction de Marceline»?
—Да, — её голос становится тише и опаснее. — Я помню все свои тексты. Даже те, что стараюсь забыть.
Помнишь, у тебя там было *«;a fait une semaine que cette fille ne fait que crier qu'elle veut que tu la baises dans toutes les positions, qu'elle te d;sire jusqu'; en avoir les genoux qui tremblent, et elle l';crit noir sur blanc.» Ты когда такие вещи пишешь, о чем ты думаешь?
Её лицо не выдаёт ничего, но пальцы впиваются в её же локти.
—Я думаю о всех женщинах, у которых не хватает смелости это написать, — наконец говорит она. — И о всех мужчинах, у которых не хватает ума прочитать это между строк.
Она делает шаг к выходу, но моя рука мягко ловит её за запястье. Не чтобы удержать, а чтобы остановить.
— Между строк? — повторяю я. — В этом-то и дело. Ты пишешь «дрожь в коленях», а сама стоишь идеально прямо. Говоришь «чёрным по белому», а сама прячешься за семью замками.
Её дыхание сбивается.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я рыдала над каждой страницей? Рассыпалась в прах для аутентичности?
— Нет. — Мои пальцы скользят по её ладони. — Я предлагаю тебе признать, что ты писала это для себя. Что каждая строчка — это твой собственный крик, который ты пропустила через двадцать редактур, пока он не стал выглядеть как литература.
— Может, хватит уже писать про дрожь в коленях, — говорю я, притягивая её ближе. — Может, пора позволить им дрожать?
— Ты включил бойлер? Что-то меня знобит... — она морщится, колени, кстати... дрожат.
— Да. Сейчас прогреется. Хочешь, сауну врублю?
Она долго смотрит на меня. Не как на любовника, не как на бывшего мужа. Как на соавтора, который только что вписал в её текст единственно верную концовку.
— Врубай, — наконец говорит она. Я протягиваю руку, чтобы помочь ей пройти — и чувствую, как её пальцы сжимают мои с такой силой, будто она держится за край пропасти. Или готовится стащить меня за собой.
Пахнет жарким деревом и её духами — тёмный мускус, запертый в маленькой деревянной коробке. Воздух колышется над раскалёнными камнями, искажая очертания её тела, будто сквозь дрожащее стекло.
Она сидит выпрямив спину, но расслабленная. Голова запрокинута, глаза закрыты. Пот стекает по её шее медленной, ленивой рекой, теряется в тенях между грудями. Капли задерживаются на кончиках волос и падают на деревянный настил.
Её кожа меняет цвет — с бледного мрамора на розовый перламутр, а затем на густой, почти болезненный румянец. На левом боку, чуть выше таза, темнеет маленький шрам — след от ожога, о котором она никогда не рассказывает. Её рёбра проступают при каждом глубоком вдохе, словно тени крыльев под кожей.
Она медленно проводит ладонью по бедру, оставляя на влажной коже мокрый след, который тут же исчезает. Её пальцы дрожат — та самая дрожь, о которой она так много писала. Но сейчас это не метафора. Это плоть. Уставшая, живая, прекрасная в своей уязвимости.


АЛФАВИТ СТРАСТИ

Спальня погружена в синеватый мрак, который лишь в одном месте прорезал луч лунного света, падающий из окна.
Она подобрала под себя ноги по-турецки, и её поза — словно поза медитирующего божества. Лунный свет скользит по её обнажённой спине, выхватывая из темноты каждый позвонок под тонкой кожей. Он ложится на её плечи, подчёркивая хрупкость ключиц, и теряется в тёмной путанице волос, спадающих на грудь.
Иногда я подгоняю свои наблюдения под устоявшийся шаблон. Как в случае с тремя вещами, на которые можно смотреть вечно. Я могу смотреть вечно не только на то, как Полина ест, но и на то, как Полина читает. В её руках тонкий томик «Алфавита». Голос Полины негромкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, будто от долгого молчания.
«Сегодня граф де *** почти что признался мне в любви. Он сказал: «Ваше присутствие опьяняет меня, как запах увядающих роз, смешанный с парами цианистого калия». Я опустила ресницы, дабы скрыть вспыхнувший в глазах холодный огонь торжества. Он — мой. Я вспомнила слова отца, того самого, что скончался в нашем фамильном склепе при загадочных обстоятельствах, оставив мне в наследство лишь коллекцию засушенных бабочек и один-единственный, но бесценный рецепт: «Дорогая моя, истинная страсть измеряется не силой объятий, а глубиной пропасти, на край которой ты можешь столкнуть своего возлюбленного, дабы насладиться музыкой его падения»».
Её губы, чуть припухшие от недавних поцелуев, кажется, порождают форму для каждого слова. Я вижу, как при слове «мой» её пальцы, лежавшие на странице, слегка вздрагивают.

Она читает, и при каждом вдохе приподнимается её грудь, и сосок, тёмный и напряжённый от прохлады, едва заметно смещается. Мышцы на её боку ритмично напрягаются и расслабляются в такт дыханию. Обнажённость, вывернутая наизнанку. Каждое слово из её книги будто находит на её коже свой отклик — мурашки, пробегающие по предплечью, едва уловимое движение стопы, вжатой в покрывало.
«Граф красив, умен и безнадежно болен чахоткой. Его дыхание, когда он приближается ко мне, напоминает шелест зачитанных страниц какого-нибудь древнего гримуара. Я коллекционирую эти мгновения. По вечерам, оставаясь одна в будуаре, я приказываю служанке вылить воду, в которой я омывала руки после его прикосновений, в хрустальный графин. Я ставлю его на туалетный столик и наблюдаю, как лунный свет играет в этой мутной жидкости. Скоро, очень скоро я соберу достаточно материала для моего великого труда — «Эссенции разочарования». Несколько капель на платок неосторожного поклонника — и он навсегда останется во власти галлюцинаций, где главной героиней буду я».
Она дочитывает абзац, поднимая на меня глаза через плечо, проверяя, слушаю ли. Конечно, да. Но, наверное, больше смотрю.
— Ну? — спрашивает она. — Как тебе?
—Там много еще?
—Потерпи, — и она продолжает. —
«Вчера я посетила лабораторию одного безумного, но такого гениального аптекаря. Он работает над Аппаратом для химического анализа последнего вздоха. Я заказала ему персональный экземпляр, отделанный слоновой костью. Когда граф испустит свой последний, такой томный и ожидаемый, вздох, я поймаю его в этот аппарат. Я хочу разложить его на элементарные составляющие: на тлен, на сожаление, на тень былых надежд. Я уверена, что найду там и крупицу моего образа. Я сохраню ее в медальоне. Это будет моей самой дорогой победой.
Ибо что есть любовь, как не самая утонченная форма жестокости? Мы позволяем другому человеку поверить, что он нам нужен, лишь для того, чтобы с большей выразительностью продемонстрировать ему пропасть своего равнодушия. Завтра я надену черное платье. Оно оттеняет бледность моего лица. Я скажу графу, что его болезнь придает его чертам возвышенное страдание. Я позволю ему поцеловать край моего плаща. А потом отправлюсь на бал к маркизе де В., где буду смеяться и танцевать до рассвета, унося с собой частицу его предсмертной агонии. О, я не жестока, мой дневник. Я просто — ботаник, с неподдельным интересом взирающий на трепет крыльев бабочки, приколотой булавкой к бархату».
— Полин, ты меня шокировала, это супер.
—Ты стебешься? — Она смотрит на меня изучающе, словно тот самый ботаник из «Алфавита».
—Я абсолютно серьезно.
—Ну, хорошо. Первый раз такое от тебя слышу.
«Дневник. Запись следующая», — читает она.
«Мой эксперимент приближается к кульминации. Граф де *** сегодня был особенно томен. Его кашель, тот самый, что напоминает шелест засохших лепестков, звучал сегодня как изысканный аккомпанемент к нашему чаепитию. Я позволила ему поцеловать край моего платья. Его губы были сухи и горячи, как пепел. Он прошептал что-то о моей холодной красоте, сравнив её с лунным светом на лезвии гильотины. Поистине, поэтично.
Я добавила в его чашку ещё две капли моей «Эссенции Разочарования». Состав совершенствуется. Теперь, помимо корня мандрагоры и пыли с крыльев ночных бабочек, в него входит слеза, собранная с лица спящего ребёнка — дитя, разумеется, не знало, что его печаль станет частью моего великого труда. Эффект превзошёл ожидания. Взгляд графа стал мутным, он говорил о тщетности бытия и пытался нащупать мою руку, но его пальцы дрожали слишком сильно.
— У тебя есть сигареты?
—Сейчас, — рукой, не глядя, ощупываю пол. Ага, вот они.
—Возьми, — протягиваю ей прикуренную сигарету. Она затягивается и сразу же выдыхает, закашлявшись.

— Итак, — она продолжает, —
«После его ухода я спустилась в подвал, к моему Аппарату. Я поместила в него носовой платок, который он обронил, пропитанный потом его предсмертной агонии. Когда аппарат завершит анализ, я получу дистиллят его отчаяния. Я планирую хранить его в хрустальной ампуле и носить на цепочке. Это будет моим талисманом.
Мой парфюмер прислал новый образец. Он пахнет клубникой, смешанной с запахом влажной земли после дождя. Слишком жизненно, слишком грубо. Я велела ему добавить ноты окисленной меди и пыли. Надо же как-то отразить в аромате бренность плоти.
Завтра бал у герцогини д'О. Граф, несомненно, будет там. И, кажется, он попытается сделать мне предложение. Я уже придумала ответ. Я скажу: «Ваша любовь столь же глубока, как моя коллекция засушенных насекомых. И столь же мертва». После чего повернусь к нему спиной. Мне не терпится услышать звук, с которым разобьётся его сердце. Я надеюсь, он будет тихим, хрустальным. Идеальным для моей коллекции.
P.S. Сестра-горничная сегодня спросила, не холодно ли мне. Я посмотрела на неё и не нашла, что ответить. Её забота — это самый ядовитый из всех испытанных мною ядов».
— Это охуительно, ты нашла свой стиль. — Гашу ее сигарету об пепельницу.
—Приятно слышать, — она лукаво смотрит на меня, — к сожалению, нихуя не продалось. Так что ты прав, тысячью экземплярами накормим наш бойлер.
— Не будем торопиться, так что там у тебя на странице сорок три?
Полина листает «Алфавит страсти», найдя нужную страницу задумчиво поднимает глаза на меня
— Ну, ладно и начинает читать
«….Я снова изучала свой шрам на внутренней стороне бедра он словно тайный иероглиф. Я помню тот вечер, когда нанесла его себе: Я искала боль, которая звучала бы громче, чем тишина между нашими словами -раскалённое лезвие, шипение прикосновения к коже, острый и пряный запах. Это был акт творения. Я создавала новую топографию своего тела, проводя границу между той, кем я была, и той, в кого решила превратиться.
С тех пор каждый, кто прикасался ко мне в этом месте, становился невольным читателем. Чувствуют ли они под пальцами шероховатость этой линии? Понимают ли, что это не шрам, а зашифрованное послание? Их пальцы скользят дальше, в поисках более понятных им удовольствий. Большинство, увы, слепы. Как маркиз Д’е. За ужином он имел неосторожность заметить, что моё лицо скрыто словно бы *вуалью, и выразил горячее желание её приподнять. Я лишь улыбнулась и ничего не ответила. Как же он ошибался, этот бедный маркиз. «Nul ne doit arracher le voile du visage d'une femme». Я начертала это правило в самом начале своего пути. Вуаль — не кусок ткани. Это дистанция, сотканная из намёков, полуулыбок и уклончивых ответов. Cтена, которую я возвела вокруг своего внутреннего «я». Глупцы видят в ней вызов и пытаются сорвать её грубой силой. Но сорвав одну, они обнаружат под ней лишь следующую. И так до бесконечности.
Единственный, кто может заставить мою вуаль истончиться — тот, кто сам стоит по ту сторону собственного покрывала. Мы можем тогда встретиться взглядами сквозь двойную пелену — два одиноких стража, понимающих, что истинная близость начинается тогда, когда два одиночества учатся дышать в одном ритме, не пытаясь разрушить границы, что их разделяют».
— Полин, а почему ты ни один из текстов не посвятила своей работе?
Она медленно поворачивается ко мне, в её глазах — та особенная улыбка, что бывает у кошки, готовой сбросить со стола хрустальную вазу.
— Смеёшься? Написать «Осенний спор хозяйствующих субъектов»? Забыла, у кого я это видела.
— Неужели ты читала Виктора Олеговича?
— Естественно. — Она делает глоток Martell, не отрывая от меня взгляда. — Поэтому, когда я читаю твои тексты, у меня перед глазами мелькает отблеск его очков.
—Хочу подарить тебе рассказ для нового «Алфавита страсти» как диалог с твоим «Nul ne doit arracher le voile du visage d'une femme»
— О, нет, спасибо. Опять какой-то треш придумал?
—Вовсе нет, прям идеально в твоей стилистике.
— Прям из головы возмешь?
—Ага
— Ну давай
— Итак – говорю я пытаясь подражать ее голосу и мимике, уставившись на ладонь как на книгу
«В той местности, что пропитана дождем и туманами, словно старой, нестиранной тряпицей, пожары были единственным ярким зрелищем. И потому, когда в очередной раз небо окрашивалось в багровые и охряные тона, жители спешили к месту действа не столько тушить, сколько — созерцать.
И вот, на фоне этого адского карнавала, они всегда видели её — Элоизу. Худая, как тень, в обгорелом платье, некогда бывшем шелковым, она носилась по краю пепелища, подобно опаленной мотылице. Руки её, длинные и бледные, были воздеты к небу, а из груди вырывался крик, от которого стыла кровь:
— Как ты смеешь?! У тебя нет праааавааа!
Она кричала огню. Кричала ему прямо в его алчущие, пылающие уста, словно браня непокорного слугу или дерзкого любовника. Пламя же в ответ лишь лизало последние почерневшие балки, шипело на остатках дождевых луж и плясало свою дикую сарабанду, не обращая на неё ни малейшего внимания».
Полина закрывает глаза ладонью, ее плечи начинают трястись от беззвучного смеха.
Вкрадчиво продолжаю - «В одну из таких ночей, когда горел старый амбар мельника, к толпе зевак присоединился некий проезжий коммерсант. Увидев это призрачное видение, мечущееся меж языков пламени, он содрогнулся не столько от жара, сколько от её отчаянной, нечеловеческой скорби.
— Pardon, mon P;re, Боже правый, — прошептал он, обращаясь к стоявшему рядом коренастому человеку в сутане. — Кто эта несчастная душа, что так отчаянно спорит со стихией?
Священник, отец Клеман, не повернул головы. Его глаза, маленькие и пронзительные, были прикованы к Элоизе с холодным, клиническим интересом.
— Местная сумасшедшая, — ответил он голосом, густым и спокойным, как деготь. — Поместье её отца, старого маркиза де Ланселота, сгорело дотла прошлой осенью. Девушка была в ту ночь дома. Её нашли на рассвете, сидевшей на обугленном пороге. Она не плакала. Она... кричала. С тех пор так и кричит. Рассудок её, видите ли, пошатнулся.
Коммерсант сочувственно вздохнул, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть вспотевший лоб. Жар был поистине адским.
— Ужасная участь. Потерять всё в один миг...
— Да, ужасная, — согласился священник, и тут его голос понизился, став едва слышным под треск пожираемого огнем дерева. Он наклонился к уху коммерсанта, и его дыхание пахло холодным пеплом. — Et pourtant, on murmure, сударь, ходят слухи... слухи, конечно, порождение черни... Говорят, будто это она сама и подожгла поместье».
— Ааа, Полина смеется навзрыд, — Прекрати это немедленно.
— Потерпи детка, скоро все закончится. И я продолжаю -
«Коммерсант отшатнулся, глядя на священника с ужасом и непониманием.
— Она? Но... зачем?!
— Кто знает тайны повреждённой души? — философски заметил отец Клеман. — Одни говорят — из мести отцу, человеку суровому и замкнутому. Другие — что её разум был растленен чтением богомерзких романов, и она возмечтала о чистоте огня, жаждала принести всё в жертву пламени. А третьи... третьи шепчут, что у неё был любовник, человек низкого происхождения, и огонь был назначен им как знак. Но знак, оставшийся без ответа.
В этот миг Элоиз, будто услышав их, обернулась. Её глаза, огромные и пустые, отразили догорающий амбар. Казалось, в них не осталось ничего человеческого, лишь отблеск всепожирающей стихии.
— У тебя нет права! — снова закричала она, и в её голосе уже слышались не только отчаяние, но и странная, непонятная властность. — Я не звала тебя! Я не звала!»
Полина вытирает слезы — Что там дальше?
— Дальше, все как мы любим – мораль. И я заканчиваю историю -
«Она схватила с земли обугленную головешку и швырнула её обратно в костер, словно наказывая его.
Священник выпрямился, и на его губах играла тонкая, почти невидимая улыбка.
— Безумие, — произнес он громко, обращаясь уже ко всей толпе, — всегда имеет свою логику. Жалкая и страшная. Но кто из нас осмелится судить, где кончается жертва и начинается палач?
И пока огонь добивал последние поленья, все расходились по домам, унося с собой образ обезумевшей аристократки и холодные слова отца Клемана. А Элоиз оставалась одна посреди пепла, вечная невеста своего огня, в вечном споре с ним — о праве, о вине, и о той страшной тайне, что сгорела вместе с поместьем, оставив после себя лишь дым и шепот».
—Мда, я уже забыла, когда так смеялась.
 Я слушаю ее и понимаю, что влюбился в нее именно из-за того как она смеется над моими шутками. — Месяц или полтора назад, разумеется. Перед тем как мы с тобой поссорились в очередной раз