Ведьмак, который любил Рэя Брэдбери

Пролог
Где-то высоко в горах, за черешневой рощей и виноградной лозой, уткнувшись носом в обрывистый склон, стоял дом — кривой, как философия шляпника, и такой же тихий, как старый граммофон на последнем аккорде. Там жил он.
Имя его стерлось с архивов, но в народе звали просто — Ведьмак. Не потому, что летал на метле или превращал генералов в хачапури. А потому что знал больше, чем положено смертному, и делал то, что не снилось ни Тесле, ни Менделееву, ни даже Бунину в припадке прозрения.
Он не любил войны, телевизор и сахар. Он любил дождь, тишину и... Рэя Брэдбери.
Каждый вечер зажигал лампу из старого самовара, садился на веранде, где виноград цеплялся за книги, и перечитывал "Ржавчину". Там, в той маленькой повести, мальчик ломал системы, стирал запреты, спасал свет.
— Но что, если сделать это по-настоящему? — однажды прошептал Ведьмак. — Глубже. Сильнее. Бесконечно.


На следующее утро он ушёл в подвал. На двери повесил табличку:
«Не беспокоить. Готовлю воду будущего».
Дом, где звенел туман
Подвал был похож на гробницу Моцарта, если бы тот увлёкся алхимией и собирал редкие пробирки вместо симфоний. Колбы, реторты, банки с пыльцой радуг и кристаллами древних молитв.
На столе — электронный микроскоп, слепленный из советского бинокля и механизма от кофемолки.
На стене — портрет Рэя Брэдбери, вырезанный из газеты и приклеенный на обложку "Фауста".
Там, среди пыли, пара, формул и тени бабушки, которая иногда варила суп из чистого света, Ведьмак создавал Её.
Бактерию.
Нежную, как весенний туман, и безумную, как смех Булгакова в операционной.
Он назвал её Lactobacillus Eternis — «вечно живущая».
Но не ради бессмертия. Нет. Ради доброты.
— Она войдёт в воду, — шептал он, перемешивая зелёный бульон в мензуре, — и пойдёт по миру, через фильтры, скважины, озонаторы и святую воду. Вода станет светом. И тогда… всё начнёт меняться. Не насильно. Мягко. Молекулярно. На уровне сердца.
Мгновение, что свернуло планету
Он вылил раствор в крошечную капсулу, завернул в бересту и пошёл к источнику.
Он поклонился, прошептал:
— За Брэдбери. За будущее. За разум.
И бросил каплю в воду.
Через сутки бактерия попала в Черное море. Через двое — в Атлантику. Через трое — в ледники. Через неделю — везде.
Она не убивала. Она меняла законы.
Случилось невозможное
Первым исчез порох. Просто... перестал взрываться. Пули, мины, ракеты — щелкали, как детские хлопушки.
Затем растворился яд. Уран превратился в бесполезный песок.
Те, кто строил бомбы, растерянно жевали ромашки.
Диктаторы выходили в сад, ставили клетку для бабочек и говорили:
— Может, я был неправ.
Больницы опустели. Глухие слышали, слепые открывали глаза.
Старики начинали писать стихи, забытые дети — улыбаться.
Мир замедлился. Ненадолго, но искренне.
Где-то в Женеве один академик упал на колени перед стаканом воды и закричал:
— Это не наука! Это… чудо!


Охота на ведьмака
Когда учёные вычислили источник, было уже поздно.
Ведьмак исчез. Дом в горах стоял пустой. Только книги на веранде, и тетрадь с надписью:
«Если хочешь изменить мир — напои его добротой. Но сначала проверь, хорошо ли фильтруется тарасун.»
В подвале осталась записка:
«Прощай, Земля. Я пошёл смотреть, как цветёт человечество».
Говорили, он ушёл в другое измерение. Или стал самой водой.
А может, сидит где-то на вершине, пьёт чай, читает Брэдбери и слушает, как мир медленно учится быть добрым.
Иногда, когда идёт дождь, дети ловят капли ртом и говорят:
— Это вода ведьмака. Она делает нас настоящими.
И где-то, сквозь облака, смеётся голос:
— «Будь мягким. Как бактерия. Как свет. Как любовь».
Остров, на котором не было зла.

Он поселился на острове.
Не потому, что бежал — а потому что устал.
Он сидел на скале, глядел в океан, который теперь был другим. Ни одной ядовитой медузы, ни одной нефтяной плёнки. Рыбы улыбались. Да, именно так — улыбались. Даже мурены перестали быть хищными и теперь мяукали, как коты, когда он спускал ноги в воду.
Его звали Шакро, но весь мир знал его иначе — Водяной Пророк, Ведьмак Мира, Мастер Ржавчины. Так писали о нём в газетах Новой Зеландии. Так называли его в хрониках марсиан.
Да-да. На Марсе.
Они тоже пили заражённую воду — с капли, переданной с автоматического спутника, зависшего над Атлантикой.
Теперь у марсиан исчезли рога и политбюро, их верховный архимаг растоптал трон и выращивал теперь на куполах светящиеся кактусы.
Он же — ведьмак — жил на клочке земли, где рос один гранат, и обожал читать книги.
Особенно — «Ржавчину» Рэя Брэдбери.
Он читал её каждый вечер и думал: «Как странно — книга про распад металла, а в ней больше любви, чем в целой библиотеке Нью-Йорка».
Мир превратился в абсурд доброты.
Солдатские каски переплавлялись в чайники. Тюрьмы стали библиотеками.
Из одного пакистанского реактора неожиданно вылупился огромный светящийся мотылёк, пролетел над Тегераном и исчез, оставив над городом лёгкий запах ванили.
В Лувре появились новые экспонаты — гранаты, не взрывающиеся, пули, которые танцуют, и карта мира без границ.
А его — Шакро — стали звать Спаситель. Но он ненавидел это слово.
Он всегда думал:
"Я не спасал. Я просто… сделал то, что казалось невозможным. Я не боролся со злом — я напоил его водой."

Инопланетные цивилизации тоже заметили.
Сначала прислали луч — он уснул на два дня и проснулся с лёгкой сединой и улыбкой.
Потом — сигнал. Простое слово:
“Spasibo.”
На 149 галактических языках.
А однажды, во время прогулки по острову, он встретил женщину.
Она вышла из моря, без капли воды на коже, и сказала:
— Ты испортил всю драму.
— Я?
— Люди теперь не ссорятся. Мне нечего собирать.
— Кто ты?
— Я Смерть. Раньше была в моде. Теперь — безработная.
Он пожал плечами.
— Прости. Я просто любил Рэя Брэдбери.
В подвале его нового дома не было ничего, кроме зеркала.
Каждый вечер он смотрел в него и спрашивал:
— Кто теперь ты, ведьмак? Человек, без власти, без врагов, без будущего? Или...
Зеркало иногда отвечало — старым голосом Булгакова:
— А был ли ты вообще?


ВЕДМАК ИЗ КАХЕТИИ, БОГ ИЗ РЕКИ
Прошло семь лет с того дня, как бессмертная бактерия с ласковым именем Пакизо-0 спустилась по каналам, руслам и водостокам планеты. С тех пор не умер ни один человек. Ни от рака, ни от старости, ни даже от тоски. Мир стал... слишком живым.
Взрывы больше не работали. Оружие стало коллекционным хламом. Религии — театрами, войны — воспоминаниями, а диктаторы — флористами и собирателями бабочек. Один в Северной Корее начал писать хайку. Другой — бывший полковник из Чада — открыл бесплатную школу степа.
В каменном домике с бамбуковой крышей, где стены покрыты фресками из глины и листьев винограда. Пил дождевую воду — которая теперь была чище любой молитвы — и писал. О, как он писал! Страницы воспоминаний, письма в бутылках, фантасмагории, аллегории, научные псевдо повести, зарисовки о грибах, которые могли петь, и лягушках, читающих Данте.
И вот однажды...


ОСЕНЬ ПЕРВОГО МИЛЛИАРДА
Однажды к острову подплыла лодка, деревянная, выструганная, будто из сна. В ней сидела девочка с глазами цвета грозы. Она молчала, а в руках держала... планшет.
— Ты он? — спросила она, не назвав имени. — Тот, что остановил смерть?
Он кивнул. Улыбнулся. Подлил чачу в глиняную кружку и протянул ей:
— Попей. Это вода. Но особенная. Местная.
— Я не пью жидкости, — сказала она. — Я с Ганимеда. Мы узнали о тебе. Воды на нашей планете — нет. Но слухи о тебе… бурлят в антеннах. Люди тебя называют спасителем. Кто-то — дьяволом. Мы — шансом.
Он кивнул и пошёл к шкафу. Достал старую книгу — «451 градус по Фаренгейту». Она была переплетена в кожу вишнёвого дерева, страницы пахли дождём. На форзаце — надпись:
«Тем, кто мечтает изменить мир, даже не выходя из дома. — Р.Б.»
— Это тебе, — сказал он. — Читай. А потом расскажи своим.
Она взяла книгу, кивнула и исчезла. А через неделю — пришли корабли. Сначала с Марса. Потом с Европы, с Каллисто, с Титана, с далёкого Сириуса. Они несли золото, камни, туман, песни, алмазы, но он всё отвергал. Он давал им воду. И истории. И книги. А однажды — даже каштан.

ЧТО СТАЛО ПОТОМ
Имя его стали произносить с уважением, но не молитвенно. Он стал не богом — он стал другом. Таким, каким бывают герои у Брэдбери — странными, добрыми, немного грустными. Его дом стал школой. Его остров — библиотекой.
А однажды, когда весь мир собрался послушать его речь, он вышел, поправил седой волос, и сказал:
— Я просто хотел, чтобы никто больше не умирал один.
И в этот момент в небе над островом вспыхнула комета, и из неё, медленно спускаясь, появилась женщина. Она была из света. Она была — Ева. Его первая любовь. Та, что умерла до того, как он всё изобрёл.
Но теперь... смерть исчезла. А вместе с ней — и её последствия.
В горах, где всё начиналось, в одном маленьком подвале до сих пор светится лампа. Там осталась его лаборатория. На стене мелом:
«Человеку не нужна вечность. Ему нужно, чтобы его помнили добрым».
И под надписью — заброшенный виноград. Но каждый год, под седьмую луну, на нём расцветают золотые листья. И те, кто знает — приходят. Чтобы вспомнить. Чтобы попить воды. И написать ещё одну странную, добрую, невозможную историю.
ЦВЕТЕНИЕ НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ НЕБА
Письмо от принцессы пришло в утреннем тумане. Оно не было написано чернилами — его лепестки благоухали жасмином и пели голосом, похожим на весенний ручей. «Ты спас свою планету, а теперь, может быть, спасёшь и мою…» — шептал лепесток, дрожа в пальцах Ведьмака.
Он сидел на камне у берега, в лёгкой накидке из кахетинской шерсти, и думал: когда-то он хотел просто, чтобы люди стали лучше. Потом — чтобы исчезли болезни. А теперь, кажется, он начал понимать: он стал заразен не бактерией, а надеждой.
На остров вскоре прибыл цветочный корабль. Он был живым: у него росли паруса из алых лилий, и его корни тянулись в воду, как жаждущие губы. Экипажом служили ростки с глазами, а капитан, по виду похожий на астрагал с лицом старого библиотекаря, почтительно поклонился.
— Принцесса Илерия ждёт вас, О Владыка Великой Воды.
;
Планета называлась Сайлинна, что на их языке значило «Дышащее небо». Она парила в пространстве, как бутон, наполненный светом. Здесь города были не построены, а выращены. Купола домов шевелились, словно дыхание спящих гигантских орхидей. Дороги были живыми лозами, по которым можно было ездить на гусеничных бабочках. Воздух звенел ароматом мёда и тишины.
Когда Ведьмак ступил на территорию королевского сада, его окружили не воины, а хоры пчёл и певчие бутоны. Принцесса Илерия была высокой, как кипарис, с кожей цвета светлого мха, а её волосы представляли собой каскад фиолетовых вьюнков. Она не шла — она прорастала, ступая босыми корнями по земле.
— Ты изменил планету, — сказала она, — но ты всё ещё один.
Он ничего не ответил. Он только посмотрел на её глаза, в которых, казалось, было зелёное эхо Земли, которой он когда-то хотел помочь.
В этот вечер устроили бал в зале-плоде. Огромный гранат, наполовину раскрытый, стал дворцом. Его стены светились, и сок, капающий с потолка, превращался в музыку. Все гости — наполовину растения, наполовину люди — кружились в танце: кусты с руками, деревья с глазами, розы с голосами. Некоторые плакали, другие пели о грусти листопада и вечной весне.
Но всё это было не притворством. Это был народ, у которого не было слова "зло", потому что фотосинтез исключал жестокость. Им было чуждо понятие лжи: они питались светом и откровенностью. Им не нужен был суд, потому что споры решались, кто дольше и красивее цветёт.
— Ты мог бы остаться, — сказала Илерия, касаясь его руки своей ветвью, — и стать тем, кого будут называть «садовником Вселенной».
Он посмотрел на свою ладонь — ту самую, что однажды опустила бактерию в реку. А теперь, может быть, должна была пустить ростки по всей галактике...
Где крокодилы обнимают поросят»
Сначала учёные думали, что это массовый психоз. Потом — что выброс в стратосферу психотропных веществ. А потом перестали думать вовсе, потому что медведь-гризли из Канады по имени Бум-Бум прислал в ООН письмо с просьбой официально признать Права Лесных.
С тех пор всё пошло по-другому.
Животные — сначала медленно, будто нехотя, а потом с энтузиазмом и цветами в зубах — перестали охотиться друг на друга. Хищники растеряли аппетит к мясу, словно кто-то невидимый вложил им в головы знание, что боль — это не пища, а пепел. Львы, чьи гривы раньше развевались на фоне африканских закатов, теперь расписывали стены своих логов картинками, изображающими пасторальные сцены: стадо антилоп в венках из лавандового мха, играющее в прятки с гепардами.
В Индии леопард по имени Шамбху открыл первую бесплатную школу для козлят. В Австралии кенгуру устроили массовую акцию "Обними крокодила". Один особенно впечатлительный крокодил по имени Роджер влюбился в толстую розовую свинку по имени Люлу и стал писать ей стихи из болотных кувшинок.
Даже акулы перестали быть тем, чем были. Они выстраивались в подводные хороводы, пели ультразвуковыми вибрациями, которые океанологи записывали и крутили по всему миру. Название первого хита? "Прости меня, скумбрия".
Пауки плели теперь не сети, а кружевные навесы от солнца для птичек. Волки пасли овец, а овцы, в свою очередь, учили волков вязать.
А однажды в Сибири засняли, как снежный барс и ёжик едят из одной миски, где лежали кубики арбуза, политые облепиховым сиропом.
Экологи плакали. Не от ужаса, нет. От счастья. Даже микробы в кишечнике перестроились — теперь они синтезировали витамин радости. Так, по крайней мере, утверждал профессор Сорбель из Цюриха, пока кормил белку с руки и читал ей Пруста.
И вот тогда, когда всё живое перестало бояться, прятаться, убивать и шипеть, — тогда Ведмак, что жил на острове, понял: мир действительно стал похож на книгу Брэдбери. Только ещё страннее. И, возможно, лучше.
Как крокодилы перестали плакать»
А животные… Ах, животные! Те самые, кто веками сжирал, душил, преследовал, пожирал, жевал и вновь пережёвывал друг друга на глазах у телезрителей канала Discovery, вдруг — будто по щелчку древнего алхимического пальца — вспомнили, что зубы можно использовать не только для того, чтобы рвать глотки, но и для того, чтобы открывать кокосы.
В Саванне Лимпопо лев ежедневно расчесывал гриву зебре, и та хохотала, как девчонка на свидании. Вечером он носил ей бананы. Да-да, лев, бананы — они шли ему к лицу. На стенах саванных пещер появились наскальные рисунки новой эры: гепард, спящий рядом с антилопой, и леопард, поливающий из лейки клумбу с розами.
В Андах кондор отказался от сурков и стал преподавателем воздушной поэзии. Он летал в небе, рисуя крыльями стихи. На каждую миграцию слетались лягушки, ламы, и даже медведи — сидели в тишине, внимали, иногда даже плакали. Хотя нет — это дождь шёл. Или плакали? Кто теперь разберёт.
На берегу Амазонки крокодил по имени Диего играл на арфе. Его лучшие друзья были трое поросят — Пако, Нино и Сэб. Они устраивали концерты на закате: Пако читал рэп о дождевых облаках, Нино танцевал танго, а Сэб декламировал Бодлера, конечно, в оригинале. Крокодил же пел басом — и слёзы его больше не были горькими. Они были сладкими, как сироп.
В океане акулы переживали экзистенциальный кризис. Некоторые ушли в монахи. Другие стали экскурсоводами и показывали туристам затонувшие корабли, приговаривая:
— Тут мы раньше устраивали ужины. Но, вы знаете… вкусы меняются.
Слоны в Индии занялись психоанализом. Один стал гештальт-терапевтом для тигров:
— Итак, Радж, когда ты в последний раз чувствовал себя услышанным? — мягко спрашивал он, отпивая из чашки с ромашкой.
— В детстве… — шмыгал носом тигр.
На далёком острове, где теперь жил тот самый ведьмак — уже полубог, полу легенда, — к нему приходили даже бывшие комары. Они больше не пили кровь, а приносили письма и пыльцу в знак благодарности. Однажды один из них даже устроил выставку акварелей: «Ночная капля на стекле».
Звери, птицы, рыбы, букашки и даже бактерии — всё живое будто вспомнило, что оно одно. Что нет «слабых» и «сильных», нет «жертвы» и «хищника», а есть только жизнь. Всеобщая, трепещущая, загадочная.
И только человек... А что же человек? Он стал слушать. Слушать деревья, слушать животных, слушать даже тишину. И в этой тишине вдруг впервые за тысячелетия услышал самого себя.
Весь животный мир — от мелких тварей пустынь до белых медведей Арктики — внезапно пробудился от древнего инстинкта хищничества, как от страшного сна. Пантера сидела рядом с козлёнком, а в Ботсване видели, как стая львов несла на себе слепую черепаху к озеру, чтобы та могла искупаться.
На равнинах бегемоты стали мастерами скульптуры — лепили из глины кубистские фигуры, а стая шимпанзе в Конго ставила спектакли по Брехту, где играли не по ролям, а от сердца. Белые акулы прекратили охоту, стали странствовать по коралловым рифам и нашёптывали клоунам-рыбкам философские мысли, которые те записывали в пузырьках.
; В дельте Ганга жили Крокодил Сахар и Поросёнок Моти. Они стали друзьями после того, как выпили из той самой воды. Сахар перестал быть хищником. Он сказал:
— Я был страшен. Я ел не из голода, а потому что так было велено природой. Но теперь я понял: быть страшным — значит быть одиноким.
И Поросёнок Моти, который раньше каждое утро в панике проверял берег, теперь жил прямо в пасти Сахара — как в уютной комнате с видом на воду. Там он устроил библиотеку из водорослей и читал Сахару «451° по Фаренгейту» каждый вечер, пока тот не засыпал.
; В Австралии кенгуру перестали прыгать в спешке, а стали танцевать — причём вальс. Их научили павлины, прилетевшие из Индии с красочными костюмами. На островах Тихого океана вараны исполняли музыку, используя свои хвосты как барабаны, а лемуры с Мадагаскара стали учителями медитации.
— Ом-мм… — тянули они, сидя в позе лотоса, — все формы жизни — это просто танец бактерий.
; В Индии слоны стали психологами. Их медленное дыхание и тёплые уши успокаивали даже самых тревожных мышей.
— Скажите, — говорил слон пациенту, — что вас гложет?
— Я боюсь быть съеденным… — шептал мышонок.
— Теперь это невозможно, — мягко отвечал слон. — Мир стал местом любви. Пойдём, я покажу тебе, как рисовать мандалы.
; В небе птицы начали слагать поэмы, каждая стая — свой жанр. Журавли писали хокку, воробьи — рифмованную прозу, а вороны в городах стали стендап-комиками.
А под водой…
; Дельфины начали преподавать семинары по архитектуре кораллов. Кальмары изобрели цветную письменность: они оставляли сообщения прямо в воде, играя чернилами как художник краской. А медузы начали светиться в такт симфониям, доносящимся с поверхности. Особенно они любили Моцарта и Джона Кейджа.
Пока Земля спит
Деревни стали городами, города — садами.
Никто не работал по необходимости, всё создавалось разумной симбиотической сетью, зародившейся из той самой бактерии, что когда-то алхимик из Кахетии впустил в Мировой океан.
Люди жили долго, очень долго. Одни уходили в леса и превращались в деревья. Буквально — их кожа становилась корой, волосы листьями. Такие бывшие люди стали священными дубами, соснами, акациями. Ветви их тянулись к звёздам, и они шептали стихи на ветру, как старые поэты.
Другие предпочитали стать скульпторами реальности — они строили города-ощущения, где здания могли плакать, мосты пели колыбельные, а фонтаны смеялись так заразительно, что у пролетающих чаек сбивалось дыхание.
Дети не рождались — больше не было необходимости. Каждый живущий был — навсегда.
Но человечество научилось перерождаться внутри себя: однажды художник просыпался архитектором, а повар — птицей. Да-да, были и такие, кто превращался в журавлей, чтобы видеть мир сверху. Это было не модой — а поиском нового смысла.
Прошли столетия.
Империи растворились, названия стран забылись. Люди больше не умирали. Первое время они пытались сохранить привычки: создавали пенсионные фонды, писали завещания, даже продолжали страховать жизнь. Но всё это вскоре стало нелепым анахронизмом — как зонтики на Венере или зимняя резина в аду. Бактерия, пущенная в воду ведьмаком из Кахетии, изменила саму ткань мироздания. Она не просто исцеляла: она уводила тело за пределы распада. В нём больше не копился мусор времени.
На десятом столетии после "Пробуждения", как теперь называли тот день, когда вода стала вечной, люди начали догадываться — смерть не просто ушла, она исчезла из кода самой материи.
**
Старость исчезла. Клетки не старели, не теряли упругости, не копировали ошибки. Даже мысли больше не умирали. Люди помнили свои сны десятилетиями. Музыкант из Японии продолжал одну симфонию 672 года, и всё ещё называл её "черновиком". Писатели создавали романы, чья длина превышала орбиту Плутона — читатель мог зайти в текст и жить там.
Не было больше убийств, не было страха. Убийство стало невозможным: даже в сердце проткнутом мече человек возвращался, словно из дремоты. Несколько фанатиков пытались всё же «освободиться» от бытия — их находили через столетия, живущими в глубинах вулканов, беседующими с лавой. И лава их слушала.
**
На одиннадцатом столетии после Пробуждения в человеческом языке появилось новое слово — "ультожизнь". Оно означало существование за пределами цели. Люди больше не рождались, но и не нуждались в рождении. Их было достаточно. Не слишком много. Они расселялись по океанам, под облаками, в кронах деревьев, создавали висячие сады из городов и обустраивали себе жилища внутри комет.
**
Животный мир стал хороводом нежности. Крокодилы воспитывали гусят. Волки охраняли стада оленей. Медведи строили дома из снежных цветов. Всё изменилось, потому что никто больше не хотел крови. Даже растения перестали бороться — в тропиках папоротники держались за руки, словно родные.
**
Эпилог
На острове, где ведьмак из Кахетии построил себе дом среди лазурных цветов, по-прежнему стоял ветер. Время обходило его стороной. Он читал Брэдбери. Он беседовал с бактерией, как с дочерью. Он смотрел на звёзды и знал, что где-то там — она, принцесса с полу растительной планеты, всё ещё помнит его.
И вдруг — однажды, спустя ровно 1371 год с момента их последней встречи — небо распустилось, как лепесток, и на берегу вырос изумрудный цветок. В нём сидела она. И у неё было предложение...
Оно было простым, как солнечный свет, и в то же время невозможно сложным — как музыка сфер, которую она одна могла слышать.
— Если ты всё ещё помнишь моё имя, — сказала она, смотря на него глазами, в которых отражалась бесконечность, — пойдём со мной. Не как спутник. Не как воин. А как тот, кто умеет забывать время.
Он долго молчал. Ему казалось, что слова застряли между веками, как пыль в складках космической перчатки. Он уже не был тем, кто ждал её. Он стал деревом, рекой, облаком, но она... она осталась лепестком первого чувства.
— А куда мы пойдём? — наконец спросил он.
Она улыбнулась — и в этой улыбке была весна, доисторический свет и лёгкая грусть забытых богов.
— Туда, где больше нет разлук, — ответила она. — Где каждое «прощай» превращается в «здравствуй», и где ты снова научишься быть человеком. Не героем. Не легендой. А просто тем, кто держит чью-то ладонь, когда всё рушится.
Он закрыл глаза. Почувствовал, как с плеч соскользнула тяжесть столетий, как пальцы отвыкают от оружия, а дыхание становится лёгким, как у мальчика, который впервые в жизни влюбился.
Он шагнул в лепесток.
И ветер над морем вдруг замер, словно хотевший тоже услышать, что произойдёт дальше.