Живите долго

                Живите долго.
 
   – Просыпайтесь, больной.
  Открываю глаза: горит неяркий, прикроватный дежурный свет, на краешке кровати сидит медсестра. В руке шприц, вытянутый вдоль иглы палец прижимает к её кончику ватку, смоченную спиртом. Я сгибаюсь в пояснице, усаживаясь на кровати.
   – Как спали? - спрашивает она, натирая на моём плече место для укола. 

   Неделю назад я вошёл в приёмный покой этой клиники. Прошёл процедуру оформления документов, переоделся и, препровождённый на девятый этаж, был усажен для ожидания завотделением на диванчик в помещении предназначенном для встречи родных и близких с больными. Просторное, отделённое от коридора коротким простенком так, что слева и справа от простенка образовались широкие, арочные входа, и от этого оно — помещение, как бы становилось местом для уединения и в то же время — открытости. Три мягких кожаных диванчика, плетущиеся по стенам плети комнатных растений; яркий, февральский солнечный свет, льющийся из двух под потолочных фрамуг и заливающий всё. Беззвучно работающий телевизор, бок огромного аквариума, виднеющийся через дальний арочный проём — всё это настолько «не больнично», что забывается, для чего ты здесь.
   На соседнем диванчике двое, думается — отец и взрослый сын; одеты так, что понимаешь — они посетители. Старший негромко рассуждает о порядке дел, какие следует выполнить в первую очередь, и из его рассуждений я понимаю, что у них, кто-то не проснулся после операции. И с этой догадкой, с осознанием, что всё может случиться — ощущение праздности улетучилось, и с этого момента я потерял сон.
   Уже в канун операции подготавливающий меня врач, обговаривая со мной различные аспекты завтрашнего операционного дня, задала вопрос о том, как я сплю.
   – Да как можно спать?! — Поразился я.
   – А почему Вы молчали? — Она ушла и вернулась с таблеткой и стаканом воды.
   – Пейте — снотворное.
Я выпил и через пару минут уснул.

   – Отлично выспался — ответил я. Игла вошла в плечо, говорят, этот укол лишает воли к борьбе, а мысль «сбежать» как-то посещала меня.
   – Обязательно в туалет, даже если не хочется. Вычистить тщательно зубы, возможно в реанимации задержитесь и не затягивайте — скоро ребята с каталкой придут.
   – Всё будет хорошо — уже в дверях добавила она и, улыбнувшись, ушла. Каталка приехала скоро, ребята попросили раздеться полностью и, накрыв меня простынёй, мы тронулись.
   Выехав из палаты, мы поехали по коридору. Кто-то из больных уже в такую рань меряющих шагами коридор, пытается заглянуть мне в глаза, но я не свожу взгляда с потолочных светильников. Останавливаемся у дверей грузового лифта. В лифте я закрываю глаза и чувствую, что холодею. Пожаловаться ребятам? Но не станем же возвращаться за одеялом, возможно и операционная где-то рядом, нужно всего лишь немного потерпеть. Я задремал и очнулся от скрипа закрываемой двери, где-то в коридоре. «В операционную» — сообщил один из сопровождающих меня мед братьев другому, и каталка, тихо поскрипывая, покатилась дальше.

   –  Почему так долго?! — Строгий женский голос заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. По многоламповому светильнику под потолком, я понял, что мы въехали в операционную.
   – Да, там что-то решали, по поводу операции, — оправдывался мой сопровождающий.
   Ну вот, они до сих пор не разобрались с моим сердцем, отстранёно подумал я, вспомнил тех двоих на диванчике и решил что это был знак.
   Каталка встала вровень с операционным столом. Надо мной склонился анестезиолог.
   – Так, Анвар, перебираемся на стол, — бодро предложил он.
   – Доктор, я замёрз, — разлепив спёкшиеся губы, прохрипел я.
Анестезиолог широко улыбнулся, подсунул под меня свои тёплые руки и почти всего перенёс на операционный стол, я лишь немного помог ему. Каталка скрипнув уехала.             
   – Какой ты национальности? — всё также бодро поинтересовался он.
Его широкая улыбка, тёплые руки и простой, человеческий интерес ко мне вдруг вернули меня к жизни.
   – Папа — узбек, а мама русская, из города Брянска.
Я ожидал следующего вопроса, чтобы рассказать про мамину эвакуацию, но анестезиолог молчал. Тогда я попросил: «Доктор, поговорите ещё, со мной, всё, время, как-то...», и провалился в небытие. 

   Я рос немым ребёнком. По этой причине в уличных играх участия не принимал, а только стоял среди играющих, старался понять правила да слушал яростные споры. Детские игры — вечные споры: «Попал — не попал, заступил — не заступал» и т. д. А если ты нем, то какой из тебя игрок. По этой же причине у меня не было друзей-товарищей.
   Утром папа уходил на работу, брат с сестрой в школу, в доме оставался я и мама на которую возлагалось ведение домашнего хозяйства. А ведение домашнего хозяйства в ту пору было довольно тяжким трудом. Сготовить обед или погреть воду можно было только на керосинке или керогазе. Бельё стиралось вручную, стиральные машины только-только появлялись в продаже, да и то в городах.
 
  Я был предоставлен самому себе, был бесконтролен, а большое желание знать «что и как устроено» и одновременное неумение говорить, а значит — задавать вопросы, на которые получал бы разъясняющие ответы, приводили к тому, что я разбирал, или разламывал, когда не хватало терпения, как на «Ваньку-встаньку» в желании завладеть одним из его «колокольчиков». То аккуратно, по клеевому шву, кончиком ножа вскрыл гармошку брата, желая выяснить, что именно в ней издаёт звуки. Я даже сломал мамины наручные часы, которыми она гордилась, ведь только у неё, из всех известных мне мам, были наручные часики. Много чего я разбирал и ломал, но ни разу не был наказан за своё чрезмерное любопытство.

   В доме читали все. В дальней комнате дома, в которой папа работал за двухтумбовым письменным столом, стоял книжный шкаф с застеклёнными дверцами. Две верхние полки почти полностью заполнены книгами родителей. Ниже, полка сестры с десятком книг, ещё ниже полка брата, тоже начинающаяся заполнятся. Затем моя полка с одиноко стоящей книжкой о храбром петушке, с толстыми картонными страницами и красочными рисунками. Дно шкафа полностью заставлено тяжёлыми фолиантами «Технической Энциклопедией», на каждую букву алфавита по тому, а то и по несколько.

   Довольно часто я снимал с полки книжку о петушке, шёл с ней к сестре или маме — кто был свободен, тыкал ею, давая понять, что прошу её почитать, и мне в тысячный раз читали сказку о храбром петушке, прогнавшем лису. И это чтение было для меня логичным — несколько строк текста внизу страницы всегда соответствовали рисунку на ней.
   Как-то мама при чтении своей книги заплакала. Я, незаметно заглянув в раскрытую книгу, не увидел рисунка и это меня заинтриговало. Алька при чтении, довольно часто смеялся на весь дом. Теперь, заслышав его смех, я опрометью мчался в дальнюю комнату, где на диване, всегда лёжа на спине, Алька читал книги. Прибегал, протискивал свою головку прижимаясь к Алькиной щеке, чтобы увидеть рисунок над которым он так весело смеётся. Но и здесь, рисунка не было. Я отлистывал предыдущую страницу, перелистывал следующую — Алька добродушно это позволял — но и там рисунков не было. Вот только папа и сестра читали без эмоций, но и это было для меня загадкой.
   Само чтение казалось мне делом «наживным». Меня ещё не было на этом свете, когда мама помогала моему брату и сестре читать по слогам. У меня не было такого жизненного примера, и я считал, что чтение придёт так же, как умение ходить. Надо только немного потерпеть.
   В какую такую школу ходят брат с сестрой и для чего, я не знал, а спросить не мог. Мир для меня ограничивался знаниями из разговоров окружающих, догадок я почти не строил в виду ничтожно-малого жизненного кругозора.
   Вдруг на моё счастье и на радость всем, папа покупает радиолу «Беларусь». С утра до вечера я щелкал её клавишами, нажимал маленькие кнопочки, назначение которых не знал, и крутил ручку настройки — ловя различные станции на незнакомых языках.
   Мама на кухне жаловалась Альке, что я могу её сломать. «Не сломает», — уверенно отвечал он. «А вдруг? Такая дорогая покупка» – «Да, там ломать нечего». Но все же пришёл в комнату, постоял рядом, спросил: «Нравится?». Я кивнул головой. «Заднюю стенку не снимай». Я кивнул ещё раз.
   Ну, а после того, как мне показали волну на которой в определённое время транслировали детские передачи, радиола стала моим товарищем.
 
   Мама при чтении пользовалась в качестве закладки старой денежной купюрой . Как-то она застала меня за её изучением. Тонкие папиллярные линии и мелкая прорисовка привлекли моё внимание. Усадив меня на колени, она стала объяснять, что это деньги, правда, старые, но к ним нужно относиться бережно — вдруг объявят, что и эти «карбованцы» обменяют на новые. Тут же стала объяснять назначение денег. И мне открылось, что когда в магазине она спускала меня с рук на кафельный пол, и я рассматривал сквозь стекло холодильника разложенные в нём различные продукты, в это же время мама отдавала деньги за покупки, а не  просто так забирала их, как мне казалось. Свойства денег поразили меня, обладать ими стало ещё одним из множества моих желаний.

   Заговорил я в один момент. Сразу полностью строя предложения и правильно называя имена всех детей нашей улицы. Радость переполняла мою семью, я был центром вселенной, меня тискали, целовали, подбрасывали и хвалили на все лады. Но через несколько дней всё улеглось, а мне так хотелось продолжения праздника и, возможно, по этому за ужином я сообщил, что умею читать. Мама ахнула и поверила чмокнув меня в макушку, папа с Алькой промолчали, а сестра потребовала доказательств. Я принёс книжку о храбром петушке и, делая вид, что читаю, стал произносить текст сказки, заученный за многократные чтения наизусть. Но сестра, указав на одно из слов в тексте, попросила его прочесть. Прочесть я не смог, и обман был раскрыт к разочарованию мамы. Через какое-то время сестра принесла букварь и стала обучать меня чтению. Довольно быстро я научился читать, и тут выяснилось, что читать мне нечего, папа, узнав об этом, пообещал с нового года подписать меня на какой-нибудь детский журнал.

   Меня, уже умеющего читать, заинтересовала книжка на полке сестры. Это была книга Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц». Я пытался её читать, но ничего не понимал, а вот из-за рисунков в книге я решил переставить её на свою полку. Посмеивались ли над моим поступком — не знаю. И тут я вспомнил про мамину денежную закладку. Желание обладать деньгами вновь завладело мной. Утром, как только в доме остались мы с мамой, я направился в дальнюю комнату к книжному шкафу. Подставил стул, водрузил на него пять-шесть томов «Т.Э.», чтобы при своём росте достать до полки родителей. Взобрался на них и начал методично, по порядку, извлекать книгу за книгой и каждую пролистывать в поисках денег. Так как книги тяжёлые, то с каждой спускался и листал их, уложив на стопку «Т.Э.». Вдруг мне попалась книга, строки которой разбиты на два вертикальных столбца. Это было необычно и заинтересовало меня. Забыв о деньгах, я принялся изучать увиденное и внезапно понял, что в моих руках клад, клад знаний — это был «Справочник иностранных слов». В то время, когда мои сверстники узнавали значения незнакомых слов у своих сестёр мам и пап, я был вынужден бесполезно напрягать мозг в попытках нахождения ответа. А вот теперь передо мной открывались все тайны мира.
   Я с нетерпением дождался прихода со школы сестры чтобы поделиться с ней своим радостным открытием. Сестра, удивившись и порадовавшись за меня, тут же объяснила как пользоваться сокращениями. Теперь усаживаясь вечером за радиоприёмник для прослушивания детских передач, я держал на коленях «Справочник иностранных слов».
   По прошествии некоторого времени мысль о поиске денег вновь возвратилась ко мне и, глянув для оценки на верхние полки, я увидел ещё один точно такой же тёмно-коричневый том. Обрадовавшись, установил стул и достал... «Справочник сельского фельдшера».
   Наш папа покупал кучу справочной литературы, был даже справочник по деталям, как мне помнится, легковой машины, возможно «Победы». Ну какая «Победа», если по улицам ездила конная повозка с бочкой, развозившая на продажу керосин? У папы даже была тонкая, тёмно-зелёная, плотного тиснения книжка переписки Сталина с Рузвельтом и Черчиллем.
   За перелистыванием «Справочника сельского фельдшера» меня застала пришедшая со школы сестра.
   - Анварка! Не читай, всё, что прочтёшь, на тебе выскочит!
Её взволнованный голос, широко раскрытые глаза, сильно напугали меня, и с этого дня я, сталкиваясь с медицинской темой, будь то статья в журнале или книга, тотчас перелистывал страницу или откладывал книгу.

   Папы не стало когда мне было шесть лет. До своей кончины он успел купить нам стиральную машину, телевизор и холодильник.
   Года через три к нам приехал мамин папа — мой дедушка. Приехал, чтобы помочь по хозяйству, пришедшему в запустение. В первую же неделю на кухне он строго выговаривал маме.
  - Аля, у тебя в холодильнике, кроме кастрюли с компотом, ничего нет! А в то же время корреспонденция уже в почтовом ящике не помещается. Её вам в форточку забрасывают.
  - Якуб умирал, — чуть не плача, отвечала мама, — наказывал: «Дети должны много читать».
   Нам выписывали журналы: «Весёлые картинки», «Юный Техник», «Моделист конструктор», «Техника Молодёжи», «Ровесник», «Юность», «Наука и Жизнь» и «Вокруг света» с приложением «Искатель». А после смерти папы, поступления брата в институт и отъезда сестры в город Брянск, в поисках работы, мама будет выписывать «Ю.Т.», «Юность», «Н. и Ж.» да несколько газет.
   В «Н. и Ж.» печатались, кроме всего прочего и литературные произведения. В этом журнале я прочитал продолжение трилогии А. Волкова: «Огненный бог Маранов» и «Жёлтый туман».
   И в нём же прочту повесть Н. Амосова «Мысли и сердце». Подрос ли я и ушли мои детские страхи или повесть начиналась как-то «не по медицински»,  но только я окунусь в неё «с головой».
   Дядя Лёша, брат моей мамы был токарем высокого класса. Он присылал нам различные приспособления, изготовленные им самим,  для кухни. Я, захваченный темой повести, мечтал стать токарем, как дядя Лёша, чтобы придумать и выточить самый лучший в мире сердечный клапан.
   Токарем я не стал, а повесть «Мысли и сердце» стала единственным литературным произведением медицинской тематики, прочитанной мной.

   Моё кардиологическое отделение. Просторный, длинный больничный коридор, в одном его конце лифты: грузовой и пассажирский, в другом — лестничные марши. В него смотрит целый ряд широких арочных входов. Это входы в смежные помещения. Вы входите в один из них, и перед вами три двери; налево и направо — это входа в душевую и туалет, у одной из них бытовой холодильник, а широкая дверь прямо — вход в палату. В палате четыре койки, большие светлые окна, под потолком телевизор — замечательная, скажу я вам, «вещь», дающая, хоть ненадолго, отвлечься от «серых мыслей».

   Восстановление после операции проходило тяжело: болела разрезанная, а теперь зашитая толстыми нитками, грудь. Ныла спина, возможно, из-за того, что грудную клетку раздвинули во время операции, чтобы добраться до моего сердца. Не хватало питания. Я был единственным в палате, а может, и в отделении, худым пациентом. «Тощак» сказал, задолго до операции, осматривающий меня хирург. А как гласит поговорка: «Там где полный сохнет — худой дохнет», и я решил дополнить питание продуктами из небольшого магазинчика. Но, то ли я был напичкан лекарствами, то ли продукты были не свежими, ничто из покупного не нравилось мне на вкус. Покупки я не выбрасывал, а аккуратно упаковывая, складывал в холодильник в надежде на восстановление моего вкуса.
   Как-то, засовывая в холодильник очередную покупку, я обратил внимание, что одна из полок почти полностью заполнена коробками с молоком. Но мы все дружно ходим в столовую и я не припомню, чтобы кто-то его пил.
   – Парни, а чьё молоко в холодильнике? — спросил я, войдя в палату.
   –  Моё — ответил Рома, высокий, стройный парень, про оперированный до меня. — Мама приносит, я ей говорю: «пить не буду», но она всё равно несёт.
   – Хочешь, пей — добавил он.
   – Спасибо — поблагодарил я и вернулся к холодильнику.
   Молоко оказалось вкусным, и я выпивал коробку в день. Я бы выпивал и две, но наука утверждает, что чем больше потребляется жидкости, тем больше в организме образуется крови, а чем больше объём крови, тем больше нагрузка на сердце. А моё сердце всё в порезах, только начинающих заживать.

   В послеоперационный период нам была предписана дыхательная гимнастика и ходьба. Для восстановления дыхательных функций в полном объёме был предназначен специальный аппарат, но все старательно надували детские пляжные мячи. Надутый мяч более наглядно демонстрировал выполнение упражнения, я правда, надувал детский спасательный круг. А вот для ходьбы я выбрал лестничный марш, в то время как все пользовались больничным коридором. И в выборе коридора был свой резон: случись что с тобой в нём, то десяток пар глаз заметят это и примут меры. В то  время как лестничные марши пусты — все пользуются лифтами.
   Широкие, со ступенями из светлого камня, с гладкими перилами, вечно пустые, ярко освещённые дневным светом из окон, они ощущались как бы парадными и тем самым приглашали к прогулке.
   Первое время, после операции, на лестницу я ходил с соседом по койке, тот ещё только подготавливался к операции и был курильщиком. Ну, а где можно незаметно покурить? Конечно же на лестнице, сигаретный запах буквально растворялся в огромном прямоугольном лестничном пространстве двенадцатиэтажного здания. В последствии я ходил один — соседа прооперировали, а у меня восстановились силы и появилась уверенность в работе искусственного клапана.
   Как-то, возвращаясь с прогулки, я застаю у распахнутого холодильника Ромину маму. Её лицо, подсвеченное светом из холодильника, озарено счастливой улыбкой. Я, понимая причину её радости, чуть слышно произношу: «Здрассте» и серой мышью проскальзываю в палату. Только дохожу до своей кровати, как приоткрывается дверь и в неё, с той же счастливой улыбкой, заглядывает мама Ромы. «Ещё раз до свидание», — обращаясь ко всем нам говорит она, затем продолжительно смотрит на Рому и удаляется затворяя за собой дверь.
   – Рома, — выждав минуту, вполголоса заговорил я, — представляешь, возвращаюсь с прогулки, а у раскрытого холодильника твоя мама, да с таким счастливым лицом.
Я не удержался и расплылся в улыбке.
   –  Не будем разочаровывать мою маму, — улыбнувшись в ответ предложил Рома.
   – Конечно, конечно, — поспешно заверил его я, и мы все заулыбались нашему заговору.
Всё же счастье, что половина человечества — женщины!

   Любуемся ли мы заревом заката, ищем ли взглядом, на ряби воды, поплавок или утыкаемся щекою в подушку мы нет-нет а вспомним вас всех.
От маленькой кишлачной больнички до «Российского научного центра хирургии», от технички намывающей пол в палате, до директора клиники совершающего утренний обход в окружении студентов-медиков. Многие лица с кем приходилось сталкиваться уже стёрты из памяти, но живы разговоры и ситуации. Мы помним вас, мы благодарны вам, — живите долго.