Глава 3. А мы толкаем сессию за сессией

Глава 3. А мы толкаем сессию за сессией

«А мы толкаем сессию за сессией,
Чтоб овладеть опасною профессией,
Чтоб где-нибудь, когда-нибудь и как-нибудь
Нам в пятом океане утонуть»
(Павел Сурмач)

Этот день никак не мог закончиться. После царского ужина мы потратили еще некоторое времени, чтобы перетащить свое барахло, брошенное прямо перед столовой, на наш второй этаж казармы. Шинели развесили в коридорных шкафах, каски сгрузили там же. Почистили оружие, сдали в ружпарк. Ставили в пирамиды уже с наклеенными бирками учебных групп и номеров оружия. Уже было темно, когда нашу роту такой же неимоверно уставший Бурнацев сопроводил в баню, где мы получили новый комплект белья и портянки. Помылись по-быстрому, у всех было единообразное желание – как можно скорее бросить свои кости на койку.
В казарме на койках уже были разложены комплекты нового постельного белья, матрасы предварительно были раскатаны, подушки уложены в изголовье. Об этом позаботился наш солдатик-каптерщик кудрявый Денис. Теперь у нас, вместо ватных подушек, будут перьевые, так положено по приказу и нашему статусу. На центральном проходе быстро зачитали списки вечерней проверки, и направившийся к выходу Бурый вырубил свет. Отбились мы около двенадцати ночи. Осталось только дежурное освещение в районе тумбочки дневального. Кстати, единственный случай за всю учебу, когда суточный наряд не был назначен. Наши с Жёриком сдвинутые койки стояли у окна, в изголовье через прикроватные тумбочки расположились Зия и его земляк из Калининграда Толик Жилинский, зачисленный на курс из резерва чуть ли не перед самой присягой. Так сказать, успел запрыгнуть на подножку уже уходящего поезда.
Я не почувствовал, как голова коснулась подушки. И сразу же услышал: - «Рота, подъем!». Что за хрень?! А, уже утро… Стоявший на центральном проходе Бурнацев был в повседневной форме, сменив на нее приевшуюся нашему взору полевую.
- Внимание! Получаем парадно-выходную форму и ботинки. Построение по форме одетыми через тридцать минут. Разойдись!
Парадно-выходная – значит, в ботинках и без ремня. Те «стекляшки», которые мы два месяца просаливали своим потом, умащивали суглинком и лесной хвоей, больше не увидим. Они будет списаны, а нам выдадут все новое. Кстати, этот вопрос в конце наших гончаровских мытарств волновал нас не на шутку, ибо ходить на лекции в высшем учебном заведении в угвазданной форме – конечно, было неприемлемо. То же самое касалось и сапог. Солдатские кирзачи, причем, категории б/у, не соответствовали нашему курсантскому статусу, хотя мне даже немного было грустно с ними расставаться – они отслужили отличную службу, не подвели меня ни разу, не дав заработать ни одной мозоли.
У нашего каптерщика сегодня будет насыщенный день и, возможно, бессонная ночь. Ему придется сортировать сданное нами обмундирование, раскладывая их в мешки и сверяясь с ведомостью, а также попарно связывать сапоги, сортируя их по размерам. Далее он пересчитает стальные шлемы, которые мы бессовестно свалили в шкафах для шинелей, а также сдаваемые вмести с ними на склад пехотные лопатки, котелки и плащ-палатки. Вещмешки с фляжками останутся в расположении казармы, как неизменный атрибут срочной службы. Их у нас заберут только через два долгих года, идущих в зачет срока обязательной воинской повинности.
Через тридцать минут, в вполне комфортных условиях, если сравнивать с лагерным санузлом, совершив утренний туалет и омовение, быстро оделись и замерли в строю напротив друг друга в три шеренги – первый взвод напротив нашего второго. Нас разделяла зеленая ковровая дорожка и растянутая на цепях перекладина. Бурый довел, что сегодня мы получим денежное довольствие за два месяца, но, мол, это не для проедания его чепках, а для приобретения общих тетрадей, подворотничков, носков, носовых платков, сапожных щеток и прочих мыльно-рыльных изделий. А также комсомольских значков на повседневку и парадку, чтобы каждый раз его туда-сюда не перекручивать. А курсантам Пожиткову и Зиядханов, к тому же, посетить училищное фотоателье и сделать фото три на четыре своего лысого обличья для будущего военного билета. Ну да, все остальные военники уже получили, сразу после присяги. Далее Бурый довел, что до двенадцати у нас ПХД, наводим порядок в казарме (ну как наводим, скорее, обновляем, так как в ней было все чисто, и месяц никто не жил), а после обеда первая и четвертая группы идут в увольнение в город.
- Отставить галдеж! – гаркнул Бурый на наше возмущенное «почему только они?!». – Вы уже должны знать, что в увольнение отпускается не более тридцати процентов личного состава! Остальные пойдут завтра, часть до обеда, часть после! А если будет хреновая дисциплина строя, лишу увольнений всю роту! Через тридцать минут, начиная с первой группы, подходим в ленкомнату и получаем денежное довольствие.
Мы отхватили «денежное удовольствие» в районе пятнадцати рублей. Кто поступил из армейки и имел воинское звание, отличное от рядового, получил больше – звание учитывалось. Тот же Коля Суков, всячески третировавший своего ефрейтора, так же за свою единственную «соплю» получил чуточку больше нас. Потом мы приводили казарму в порядок. Натирали «машками» пол, и для пущей ее эффективности на нее сажали самого легкого нашего товарища: прижатые к полу его весом щетки «машки» всего в один проход задавали заданную степень лоска натертого мастикой пола. Также до зеркального блеска отполировали латунные краны умывальника, мыли окна, подметали плац перед казармой. К обеду управились и, посетив столовую, первые наши увольняемые начали готовиться к самому желанному курсантскому мероприятию – выходу в город. Бытовка тут же была оккупирована, к утюгам образовалась нешуточная очередь. Армейцы учили премудростям привидения парадки в фильдеперсовое состояние – очень многие толком не умели погладить даже рубашку. Были и такие, кто переусердствовал, и просто их сжигал - бежали в военторг за новыми. Мы с Жёриком и Зией тоже посетили военторг. Он оказался очень небольшим и расположенным в старинном здании под сенью толстенных тополей вместе с почтой, парикмахерской, ателье и фотостудией. Которое мы с Рыжим, как говорится, «не отходя от кассы», тут же посетили, выполняя указание Бурого. Назад возвращались нагруженными общими тетрадями, сапожными щетками, зубными пастами и прочими атрибутами нехитрого армейского быта. Жёрик с Зией купили еще по одной рубашке. Я хотел тоже, но моего размера не было. Стандартные военторговские подворотнички приобретать не стали, на практике ощутив преимущество в подшивании полосками простыни. К тому же, у нас ее после Гончаровска еще немало осталось.
Итак, первая наша партия увольняемых стала счастливыми обладателями соответствующих записок, которые, кстати, не так просто было у Бурого получить. Сия процедура усложнялась тем, что необходимо было образцово выйти из строя, в соответствии со всеми требованиями строевого устава подойти к ротному, и с отданием воинского приветствия доложить: - «Товарищ майор, курсант Пупкин для получения увольнительной записки прибыл!». И если Бурнацеву что-то не нравилось в строевых приемах или во внешнем виде, невезучий соискатель понуро возвращался в строй, на ходу устраняя замечания. Причем, количество попыток было ограниченно, и в конечном итоге какая-то часть желающих сходить в увольнение этой возможности лишались. На первых парах, конечно, подобные проблемы были и у меня. Да что там кривить душой – они были практически у всех, даже у тех, кто поступил в училище из армии.
Остальные до ужина занимались «ничегонеделанием». Бурый после обеда великодушно разрешил дневной сон, но только в разосланной постели. Садиться на заправленную койку категорически запрещалось. Толик Жилинский сказал тогда фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь: «если бы мне разрешили курить лежа на койке в сапогах, я бы бросил курить». И еще, с сегодняшнего дня мы полноценно начинаем привлекаться к нарядам – вот уже первая группа заступающих пошла в ленкомнату изучать свои обязанности и готовиться к семнадцатичасовому общеучилищному разводу. Остро возник вопрос с одеждой для наряда по столовой – старое хэбэ мы уже сдали, а мыть посуду (первый курс традиционно заступал на посудомойку) в новенькой парадке, конечно, полнейшее кощунство. Проблему решил Бурый, дав указание каптерщику Денису выдать подменку.
Кстати, а где наши командиры взводов? Что-то их не видно? Оказалось, что Бурнацев их отпустил на выходные приходить в себя после нашего пешего перехода. А вы, товарищ майор, когда-нибудь отдыхаете? Видимо нет. Все четыре года Бурый будет рядом со своей ротой с подъема и до самого отбоя, причем, не всегда в статусе командира, а в качестве старшего товарища. Например, в новогоднюю ночь. Он спокойно, улыбаясь в свои буденовские усы, будет сидеть рядом с нами за столом, пить чай и смотреть «Голубой огонек». Рано или поздно мы поймем, что основной его семьей были мы. В ущерб его собственной. Я, кстати, и не помню, чтобы он за четыре года хотя бы один день не был на службе.
Воскресенье впервые прошло без спортивного праздника, что очень даже обрадовало и вселило надежду на дальнейшую стабильность этого факта. Мы с Зией пытались записаться в список увольняемых, однако Бурый сразу же отмёл наши кандидатуры, сославшись на то, что мы еще не приняли присягу. Понуро проводив счастливчика Жёрика, попросили принести нам по мороженому. Ха! Попросили! Жёрика! С ума сошли?!
- Где вы видели собаку с колбасой на шее? – потом Жёрик безжалостно нас обломает.- Оно же таяло! Пришлось съесть.
Вечером воскресенья мы получили полевые сумки для конспектов и прочих учебных принадлежностей. Помню, в детстве была мечта – ходить в школу с такой военной сумкой с целлофановыми перегородками под карты, патронташем для ручек, карандашей и резинки. Как видим, мечты, хоть и с опозданием, но сбываются.
Понедельник начался с общеучилищного развода, где, наконец-то, появились Войтенко с Усовым. Причем, развод училища был под оркестр. И такие утренние мероприятия с музыкальным сопровождением будут проходить пять раз в неделю все четыре года. Так сказать, логичное сочетание  торжественной части с ежедневной тренировкой по строевой подготовке. Кузюбердин поздравил нас с началом учебного процесса, акцентировав внимание на очередной  трудности, свалившейся на наш курс: из-за сожранного Гончаровском лишнего учебного месяца мы капитально вывалились из учебного графика. Который до первой сессии в январе нам придется форсировано наверстывать. И поэтому  несколько дней в неделю нас будут ждать целых пять учебных пар – три до обеда и две после.
Самая первая пара по истории КПСС была общекурсовой и прошла в одной из больших аудиторий нового УЛО. Вел ее начальник кафедры полковник Белов. Слушали, конспектировали, пытались ответить на вопросы - тема предмета была частично знакома еще со школьной скамьи. И обо всех этих «плехановых», «игнатовых», «засуличах», «дейчах» и «аксельродах», организовавших первую российскую марксистскую партию, я знал еще со школы. Кстати, если составить в определенном порядке первые буквы фамилий сиих отцов-основателей, получится очень неприличное слово. Что наглядно продемонстрировал Белов на доске, вызвав у нас смех. Зато так их легко было запомнить. Потом мы переместились в старое УЛО, где были пары по высшей математике и физике. Кстати, я целый год ждал когда, все-таки, начнется эта «высшая математика»? Однако до самого экзамена второго семестра она шла как повторение школьного курса. Причем, основы «теории игр», которые я изучал в школе, здесь в ВУЗе я так и не дождался. Физика также не отличалась от школьного уровня, разве ж только более глубоким погружением в тему предмета. После обеда нам было предоставлено время самоподготовки, или, как здесь сокращенно принято называть – «сампо».
Неожиданным было то, что нам пришлось проходить внеочередную медкомиссию. Ее затребовал начальник медицинской службы училища, и не напрасно: пять человек списали – они подорвали здоровье во время курса молодого бойца. Были безжалостно отчислены и направлены для прохождения дальнейшей срочной службы в училищные полки. Масло в огонь негодования подлило собрание с нашим курсом в Доме офицеров, которое инициировал лично Кузюбердин. И я хорошо помню, что он тогда говорил. А говорил он о том, что мы, конечно, молодцы, раз по напряженности и насыщенности курса молодого бойца переплюнули даже Рязанское училище ВДВ, итогом чего получили убыль в виде курсантов, комиссованных по здоровью. И в его словах четко угадывался сарказм, мол, «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет». Интересно было то, что Хотеев тогда даже и глазом не повел. А Череп, как выяснится несколько позже, делал на наших костях карьеру, и писал диссертацию, темой которой была как раз полномасштабная общевойсковая подготовка курсантов лётного училища. Но был и большой плюс всего этого непотребства - через полтора года от нас с повышением его переведут в Киев. А еще спустя четыре года, когда мы с Санькой Жижко уже в лейтенантской форме неожиданно встретим его возле штаба, он спросит: «ведь гениально же было, когда я до упора закручивал гайки, и народ уходил пачками? Это же правильно, что остались самые упорные, и до выпуска дошли самые достойные? Что вы на это скажите, товарищи новоиспеченные лейтенанты?» На что я ответил: а не задумался ли он, господин хороший, сколько потенциальных летчиков он этой дуростью тогда угробил? Так что, очень сомнительным это было достижением. Тем более что курс молодого бойца такого уровня вскоре после нас закончился, обратно вернувшись в привычные для лётного училища рамки. Череп ничего не ответил, развернулся и быстро пошел прочь. Больше мы его никогда не видели.
Перед началом занятий нам присвоили третью группу секретности и приказом по УЛО в каждой группе назначили секретчиков. Им вменили в обязанности получать чемодан с секретной литературой и засекреченными тетрадями для занятий по предметам, имеющим соответствующие сведения. С первых дней у нас начались лекции по тактике ВВС и общей аэродинамике полёта. Кроме того, мы приступили к изучению теоретической механики и практическим занятиям по инженерной графике, попросту говоря – черчению. Если с черчением со школьной скамьи все было более-менее понятно, единственное отличие – мы рисовали сложные объемные чертежи с различными сечениями, да еще и на настоящих конструкторских пульманах. А вот теоретическая механика вызывала нешуточную тревогу, так как была испещрена трехэтажными формулами, и нашего уровня для внемления в их суть, явно было недостаточно. Хорошо, что гражданский преподаватель это прекрасно понимал, и успокоил нас тем, что у него получить на зачете «хорошо» вполне возможно, достаточно только продемонстрировать нормально отработанный конспект. Он был веселым жизнерадостным человеком и очень любил называть местных девчонок «мартышками». При всем при этом он входил в Совет училища, уполномоченного определять судьбы курсантов – карать или миловать. Кстати, свое обещание на счет оценок он сдержал.
Второй день учебы начался с пары на кафедре авиационного вооружения и боевого применения средств поражения (АВиБПСП). Вел занятия веселый моложавый подполковник, и запомнился мне он тем, что коллекционировал крылатые фразы, а за самые понравившиеся щедро премировал «пятерками». И вот одна запомнившаяся, хотя она несколько неприличная, но, зато, универсальная к применению - «каждый гондон считает себя дирижаблем». Любил он задавать вопросы на эрудицию, и также ставил «отлично» за правильные ответы. Как-то отличился и я, заработав незапланированную высшую отметку, правильно ответив на вопрос «почему двенадцатый калибр охотничьего ружья больше шестнадцатого?». Причем я, всю свою осознанную жизнь друживший книгой, это знал с самого раннего детства. Ну, и на всякий случай, если кто-то не в курсе. Калибр охотничьего ружья по старой традиции до сих пор определяется количеством круглых пуль, которые можно отлить для данного ствола из фунта свинца. Чем меньше пуль можно отлить – тем, естественно, больше будет калибр. Заодно он объяснил нам, неучам, чем пуля отличается от снаряда. Наш ответ «калибром?» был неверным, так как пуля может быть двадцатимиллиметровой, как и двадцатимиллиметровым может быть снаряд. Оказалось всё просто. Пуля – это стальной сердечник в мягкой свинцовой облатке, плотно входящей в ствол. На этой свинцовой оболочке возникают нарезы при движении в канале. В снаряде взаимодействие с каналом ствола организовано несколько иначе. Корпус снаряда стальной, а на него надеты латунные кольца – бандажи. Именно они создают заданную плотность контакта и вращение от нарезов. В результате чего минимизируется сила трения при движении массивного снаряда в канале ствола - достигается максимально-возможное сохранение начальной скорости и сопутствующая этому дальность стрельбы.
Предмет АВиБПСП мне очень нравился, и не только возможностью на халяву получить отличные оценки, а самой его сущностью – мы изучали боевую оснастку своих самолётов в постоянном сравнении её с супостатовским. И это сравнение далеко не всегда было в их пользу. Нас заставляли наизусть зазубривать многочисленные характеристики всех видов авиационного вооружения, условия и способы их применения. Все это шлифовалось многочисленными летучками и контрольными работами. И очень часто в начале пары звучало:
- Курсант Пупкин! Тактико-технические характеристики изделия «шестьдесят два»!
И попробуй по памяти не вспомнить хотя бы одну цифру. Очень импонировало то, что преподавание велось с перспективой – живые изделия опытных образцов вооружения в аудиториях были в необходимом объеме, и на занятия строжайше было запрещено проносить фотоаппаратуру. Причём, как было заявлено, этими образцами могли похвастаться только наша Чвача, Липецкий центр подготовки летного состава, имевший научно-исследовательский статус, да еще Монинская академия ВВС.
Большое количество учебных часов в этом семестре было отведено на историю КПСС и физику, так как на ближайшей сессии мы эти предметы итоговыми экзаменами полностью закрываем. Например, физики нам нарезали целых четыреста часов. Чуть меньше по истории – триста восемьдесят. Так что, занятия по этим дисциплинам были, практически, каждый день. Интенсивно прогонялся иностранный язык. Причем, здесь его преподавалось четыре: понятное дело, основной язык вероятного противника - пиндосовский, далее менее популярные - фашистский, французский, и изюминка – итальянский. Были и у нас свои «макаронники». Кафедрой иностранных языков заведовала молодая дама. Несмотря на свою молодость и очень привлекательную внешность, была жесткой и непримиримой, за что получила прозвище «Айрон Мэйден» или «Железная Дева». Но влюбчивые курсанты чаще с придыханием называли её «Мальвиной». И чтобы получить у Мальвины оценку «хорошо», надо было реально вкалывать. Благодаря ей к концу первого курса мы без словаря читали журнал «Флюгер Ревю» и целую пару могли общаться на английском, не прибегая к родному и могучему. На языке вероятного противника были способны рассказать о супостатовских самолетах, их характеристиках, а также о тактике натовской авиации. Я уже не говорю о знании фразеологии вражеского радиообмена.
Училищная аэродинамика была совсем не похожа на аналогичные занятия в аэроклубе, хотя ранее полученные знания, несомненно, пригодились. Постоянные семинары, контрольные и лабораторные работы, и тесты на машинах КИСИ. Кроме этого, непременные летучки в начале каждой пары под жестким надзором полковника Васенина. Проходили они следующим образом: Васенин заходил в аудиторию, медленно шел вдоль парт, раздавая листочки с вопросами, где нужно было написать пару-тройку профильных формул, нарисовать несколько графиков аэродинамических характеристик, и схему сил на каком-нибудь маневре. Обойдя аудиторию по кругу, он, не останавливая движения, начинал собирать листки обратно. И на наше возмущенное: «Товарищ полковник! Времени мало вы нам даёте!», нудным менторским тоном рубил: «Ну, вы же лё-ё-ё-тч-ч-ч-чи-ки!», мол, должны успевать. И вот это его «Ну, вы же лё-ё-ё-тч-ч-ч-чи-ки!» сопровождало нас все четыре года, поначалу шокируя, потом возмущая, а в конце - уже с юмористическим восприятием. Хороший он был мужик и классный преподаватель. Был способен разжевать до мельчайшей подробности и вбить в самую тупую голову самую авиационную науку.
Много было малочасовых предметов, которые тут же завершались зачетами –  это азы по электротехнике, радиотехнике, азбуке Морзе. Кстати, с тренажа по которой начинался каждый учебный день. Все четыре года. Учебные диктанты транслировались через громкоговорящую связь, оконечные устройства которой были в каждой аудитории обоих УЛО. Мы, позевывая с утреца, занимаем свои парты, раскрываем специальные журналы, напечатанные для этих целей в училищной типографии. И слушаем нудный голос из динамика: «Здравствуйте, товарищи курсанты! Начинаем тренаж по азбуке Морзе. Первый диктант – тренировочный, второй – зачетный». Далее идут три положенных с начала радиопередачи буквы «ж» и минут десять мы лихорадочно все эти «точки» и «тире» переводим в буквы. И с нетерпением ждем, когда зазвучит удлиненная «к», у радистов означающая конец передачи. Скорость подачи, конечно, была небольшая – привычные двадцать пять знаков в минуту. Однако вести журнал радиотренажей надо было обязательно - это был допуск на любой зачет или экзамен, хоть малейшим образом связанный с отраслью «радио» и «авиационное оборудование», преподаваемых на одной кафедре. Причем, все четыре года. Но мне было довольно просто – «морзянку» я вызубрил на пять еще в аэроклубе.
Однако вернемся к первой недели нашего пребывания в стенах Чвачи после триумфального возвращения из Гончаровска. С понедельника, как и положено в Советской армии у нас опять начались утренние физические зарядки, причем, по различным вариантам. Над тумбочкой дневального эти варианты находились в специальных окошках для документации, напечатанные на стандартных листах. Их было всего четыре. Причем, четвертый был предназначен для самой зимней и студеной погоды, и являл собой пешую прогулку в шинелях на свежем воздухе. В первом варианте зиждились общеукрепляющие упражнения – махание конечностями и даже элементы рукопашного боя, которые в лётном училище, естественно, не преподавались. Зато мы выполняли специальные упражнения на укрепление вестибулярного аппарата, по типу: «палец в небо (в землю) ставь! Двадцать оборотов вокруг пальца влево (вправо)!» и после чего надо удержать равновесие в позе «ласточки». Рекомендую всем, кто страдает кинетозом. Самым скотским вариантом утренней физической зарядки был второй - только бега. До самого посинения, все пятьдесят минут. Причем, бегать по стадиону такой толпой было проблемно: первые шеренги догоняли крайние, создавая, таким образом, своеобразный «уроборос». И, заодно, дурацкий «паровозик», когда, чтобы не наступить на крайние шеренги, приходилось тормозить, а потом резко ускоряться, сокращая постоянно варьирующуюся дистанцию. Поэтому мы, в основном, бегали вокруг училища, и два круга, примерно, соответствовали стандартной «трешке». И в мою память навечно врезались впереди мелькающие сапоги сорок седьмого размера Коли Лысенко из пятой группы. Кстати, из-за чего ему вместо курсантских юфтевых сапог выдали яловые офицерские – данного размера в училище нашлись только такие. Третий вариант зарядки был комплексным, относительно демократичным, и мы, пробежав один кружок вокруг училища, занимали спортгородок, на котором подтягивались, крутили подъемы переворотом, отжимались на брусьях. Ну и прочие силовые упражнения. Но и этот вариант также становился проблемным, когда наступали холода - за стальные перекладины голыми руками долго не подержишься. А подтягиваться в рукавицах – дело крайне неблагодарное. Четвертого варианта утренней физической зарядки я не помню вообще.
Проблемой зарядки в холодное время года было еще и то, что выход из казармы осуществлялся только через одну узкую дверь. И первые группы здорово мерзли, ожидая, когда из казармы выбежит наша крайняя «шестая». Ну, и таким же был обратный процесс заполнения казармы. На этот раз отдувалась уже наша группа, с уличного мороза крайней пересекающей казарменные двери. В первое время зарядки с нами проводил Череп, причем, вполне себе по погоде одетый. И его издевательский тон помню до сих пор: «на улице два градуса жары, а вы трясетесь!» - до самого конца ноября мы выходили на зарядку по форме «номер два», а это, кстати, голый торс. За что с легкой руки и получили от старших курсов прозвище «Рота полярных летчиков».
В среду 7 октября был праздничный день – день Конституции СССР 1977 года образца. В армии, как и во всей стране, в этот день был выходной. И опять, что, конечно следовало ожидать, нас ждал очередной спортивный праздник – набивший оскомину трехкилометровый кросс. Хэбэшки нам к тому времени еще не выдали - бегали в парадках и ботинках. Но и норматив из-за этих ботинок был совершенно другой, и чуть ли не на полминуты меньше. По традиции бегали по дороге, ведущей на аэродром. Через полтора километра от старта, который обозначал собой Пал Силыч, разворачивались и бежали обратно. В тот раз Дюков решил принять общекурсовой зачет – это когда стартуют всем скопом, а секундомер включается по первому и выключается по крайнему финишировавшему. Помню его счастливого и радостного, когда на финише крайний выдал оценку «отлично». И им, кстати, был далеко не я - у меня тогда результат получился в районе одиннадцати сорока - чуть ли не какой-то спортивный разряд. Но именного с этого памятного забега начнется мой устойчивый откат назад, И вскоре на кроссовом финише я займу свое постоянное почетное место среди самой отстающей тройки - после Жёрика перед Зией. Иногда Бурый брал у Дюкова его велик, и ехал за мной, непрерывно бурча: «Пожитков! Дыши рот-нос! Работай руками! Вентилируй легкие! У тебя скрытый потенциал! Ты же хорошо раньше бегал!». Ага, очень меня это тогда умиляло – этот «скрытый потенциал»… В общем, так и проживал эти кроссы, пересекая финишную черту, когда Дюков уже давно выключил секундомер, ибо что-то там фиксировать уже никакого смысла не имело. Но иногда помогали летчики местного полка, отъезжавшие на полеты – останавливались и подвозили.
И вот сегодня, в день Конституции, мы с Зией, наконец-то, приняли присягу. По этому поводу Бурый появился в роте в парадной форме, дав указание нам с Рыжим привести себя в аналогичный вид. Парадная форма в армии того образца – белый ремень и сапоги. Где-то еще на себя цепляют аксельбанты, но, слава богу, этот вариант не про нас. Среди еще не вывезенных на склад сапог не без труда отыскали свои, начистив их до максимально-возможного эстетического состояния, получили оружие. Бурый, построив нас в колонну по одному и по ранжиру – меня первым, повел в штаб, где в фойе второго этажа находился пост номер один – знамя училища. Которое, в такой же, как у нас парадной форме, бдительно охранял солдатик, бешено таращившийся красными от недосыпа глазами. Мы с Зией по-очереди из красной папки прочитали текст присяги, расписались в какой-то ведомости, и получили поздравления от Кузюбердина, по этому случаю, а, может, и случайно, мимо проходившему. У Виктора Романовича была очень крепкая и мозолистая лапища. Бурый вывел нас из штаба и повел обратно в казарму.
- Товарищ майор, а сегодня нам можно будет пойти в увольнение?
- Зиядханов!!! В армии нет слова «можно»! Будешь уставы зубрить, пока все не выучишь! Ладно, - Бурый смягчился, - раз сегодня такой день – день присяги… После обеда вдвоем подойдете в канцелярию роты за военными билетами. На счет увольнения я подумаю.
В назначенное время максимально наглаженные, мы робко стояли на первом этаже казармы у двери комнаты с табличкой «Командир роты».
- Разрешите? Курсант Пожитков прибыл для получения военного билета!
- Курсант Зиядханов прибыл для получения военного билета!
- Вот, уже лучше. А то, понимаешь, «можно»… В армии, Зиядханов, можно только машку… по полу таскать, - Бурый из сейфа достал две новенькие пахнущие коленкором красные книжки, - расписывайтесь здесь и здесь. Поздравляю, теперь вы настоящие военнослужащие. И отношение к вам будет соответствующее!
Я с любопытством рассматривал новоявленный документ, имеющий статус и все привилегии паспорта гражданина СССР. В нем красовалась моя лысая фотография (и будет там красоваться до самого выпуска, вот, блин, досада!), а в соответствующем разделе уже были вписаны номера оружия и противогаза. Именно с этим АКМ я притопал из Гончаровска.
- Товарищ майор, а как на счет нашего увольнения? Вы обещали…
- Зиядханов!!! Опять не по-уставному обращаешься?! Накажу! Ладно, будет вам увольнение. Раз обещал, - Бурый критически осмотрел наш внешний вид, поправил у меня «птичку» на петличке. – Ходить только по людным местам, в конфликт с местными не вступать, если что – вас не просто так учат бегать. Про спиртное не говорю вообще – сразу на отчисление, и пойдете служить два года в роте охраны. Вести себя культурно, вежливо, в городском транспорте место женщинам и пожилым людям уступать. Помните, что вы - будущие офицеры. Вот ваши увольнительные записки. Запишитесь в журнале увольняемых у дежурного по роте. После прибытия сдадите ему эти записки. Напоминаю, что время окончания увольнения для вас – двадцать часов. По истечению крайней минуты, Пожитков, вы должны быть в казарме перед глазами дежурного по роте! Не на КПП училища, Зиядханов, или где-нибудь еще на территории! Это будет считаться опозданием с последующими выводами. Если хоть где-нибудь сегодня напортачите  – забудете про увольнения до конца первого курса. Вопросы?
- Товарищ майор, а куда в городе можно сходить?
- Знакомство с новым городом культурные люди начинают с посещения музеев, театров. Можете погулять по Детинцу, по парку Попудренко, или, например, сходить в кино. Что не придумаете, как время провести? Может, тогда и увольнения вам не нужны? Кругом, на выход бегом марш!
Мы пулей вылетели из канцелярии, отметившись в журнале дежурного по роте, и рванули по центральной аллее на КПП, помня, что одиночные хождения (до четырех человек) должны быть только бегом. К счастью, в училище сегодня был выходной день, так что рутинного обилия погон с большими звездами не наблюдалось. На КПП дежурный проверил наши увольнительные записки и в каком-то своем журнале записал фамилии, проставив время.
Вот и состоялся наш первый выход в город после четырехмесячного затворства в чертогах Чвачи и дебрях Гончаровска! Ну что, Чернигов-град, пойдем с тобой знакомиться!
А древний город уже накрыла красивая и уютная осень, и город невероятно преобразился. От того зеленого буйства, которые я созерцал через пыльное окно рейсового автобуса «Мена-Чернигов» ничего не осталось. Газоны и клумбы покрылись ковром из разноцветных листьев. Каждый двор, каждая аллея стала частью картины, где главные краски – жёлтые, оранжевые и красные. По совету Бурого мы сразу же посетили Детинец, где сейчас было особенно красиво. Детинец… Именно здесь изначально был основан Чернигов. А упоминание Детинца в «Повести временных лет» в 907 году в переизданной украинскими историками хронике стало новой отправной датой возрастного отчета древнейшего города. Благодаря чему форпост южной Руси вынужден был помолодеть на два века. Но оставим это на их совести.
Это место коренные черниговцы  называют попросту «Вал», поскольку высокая насыпь над речным берегом - это все, что осталось от древнерусской крепости-детинца, неоднократно отстроенной и вновь уничтоженной очередными супостатами. Главная достопримечательность Вала - двенадцать чугунных пушек на железных лафетах, глядящих своими жерлами на Десну. По одной из версий, орудия цитадели подарил царь Петр Первый после Полтавского сражения, по другой — это остатки крепостной артиллерии екатерининских времен. На лафеты они поставлены только в 1911 году, а до этого просто валялись в траве. Наши местные уже поведали нам о разводе  для приезжих от городских девушек, приглашающих на свидание возле тринадцатой пушки. Кто не знает эту динамо-историю – будет целую вечность искать тринадцатый чугунный ствол среди существующей дюжины.
Некоторое время мы бродили по тенистым аллеям и любовались монументальным Спасо-Преображенским собором - одним из старейших белокаменных соборов на Руси, заложенного в одиннадцатом веке, и самого старого из сохранившихся в почти первозданном облике. Считается, что его строителями были те же, кто строили Софию Киевскую. Посетили Борисоглебский собор - усыпальницу черниговских князей, а также визитную карточку города - Екатерининскую церковь, возведенную в память об участии казаков во взятии турецкой крепости Азов. Поржали над мемориальной табличкой дома Лисогуба (кстати, именно на средства его семьи была построена Екатерининская церковь)  - «Дом командира черниговского полка», мол, ни хреново живет командир нашего учебного полка в Певцах! Понимая, что за один день все достопримечательности обойти невозможно, решил, что обязательно бывать здесь буду как можно часто, так как очень любил древние места, особенно истории, вьющиеся вокруг них.
Побродив с Зией еще какое-то время по Детинцу, попутно читая встречающиеся мемориальные таблички и памятные знаки, очень жалел об украденной у меня «Смене». И, тем самым, определил себе задачи на ближайшую перспективу – приобрести фотоаппарат, да покруче «Смены», ибо нам даже деньги здесь платят! А сэкономить – дело техники. Задачу упрощало то, что я не курил, в отличие от Зии, который только что купил в ближайшем киоске очередную пачку авиационных «стюардесс».
Не спеша вышли на Красную площадь, все-таки в то время официально называвшейся «площадью имени Куйбышева», минули слева сквер Попудренко, с краю которого была братская могила защитников города в годы войны, с еще тогда полыхающим Вечным огнем. Справа полюбовались громадиной театра имени Шевченко, афиши которого, почему-то, были исполнены на украинском языке, и наконец-то вышли к кинотеатру имени Щорса, очень популярного в нашей курсантской среде. Ну, хоть тут анонсы фильмов были на русском!
- Пойдем в кино? – предложил я Зие.
- Что-то неохота время тратить. Увольнение скоро закончится, а сеанс будет только через час. Давай лучше вон в ту кафешку сходим.
И вправду, справа от кинотеатра располагалось заведение общепита и, что примечательно, там были наши «минуса»! То есть, наши коллеги по первому курсу. Ну, сам бог велел туда зайти. Тем более что ужин мы пропустим - своеобразная плата за увольнение. Но зато создавались благоприятные условия для праздника живота тому, кто оставался в расположении, и считалось сверхнеприличием, если увольняемый появлялся на ужине. Кстати, очень хорошее подспорье для первокурсника особо не горевать о наказании в виде лишении очередного увольнения, или прозябания выходных дней в наряде. А в кафе продавщицей работала, как оказалось, мать одного нашего курсанта из местных. Так что, пирожное и чай нам сегодня достались на халяву. Спасибо ей за это. Помню до сих пор.
Темнело быстро, и мы, помня предупреждения Бурого на счет опоздания, заранее взяли курс на базу, дождавшись полупустого троллейбуса «семерку», который неторопливо повез нас по улице Ленина на север города. В роте сдали увольнительные записки, отметились в журнале, стали готовиться к отбою, застирав воротник рубашки, надеясь, что он высохнет к утру. Эх, как плохо без подшивы… Когда же нам, наконец, выдадут хэбэшки?
Подходил к концу вечер выходного дня, и завтра нас ждала учебная рутина, к которой мы стали быстро привыкать. Кроме того, с завтрашнего дня нас ждет репетиция парада по поводу очередного выпуска летчиков-инженеров, традиционно проходящего на Красной площади. А первый курс, то бишь мы, еще будем исполнять дефиле с завыванием патриотической песни военного характера – «Мы от солдата и до маршала – одна семья». И несносный Жёрик эту фразу тут же нецензурно зарифмовал. Для этих целей специально обученный прапорщик из училищного оркестра поделил нас на голоса, что бы, понимаешь, петь акапельно в малую…, да что там, в малую! В самую, что ни на есть, большую мажорную терцию!
Грандиозное «получательство» случилось уже в следующую субботу. Только вместо хэбэшек нам выдали «пэша» (обмундирование полушерстяное), так как через пять дней армия переходит на зимний вариант формы одежды. Кроме того, нас отоварили шинелями, тяжеленными юфтевыми сапогами (кирзачи были ощутимо легче), которые Зия тут же смял в дичайшую гармошку, за что получил от Усова три наряда вне очереди. А также двумя зимними шапками: одна солдатская - для повседневного ношения, другая офицерская – для ношения в увалах и на торжественных мероприятиях. Тут же обеспечили необходимым количеством фурнитуры и зимним комплектом нательного белья, включая белоснежные подштанники с рубашкой, и офицерский байковый голубой комплект. И венчали эту гору военных шмоток пара коричневых шерстяных перчаток. Кстати, портянки тоже выдали зимние – фланелевые с начесом. Проблему с размещением всего это решили штатно, обеспечив каждого индивидуальным шкафчиком в каптерке, вход в которую был жёстко регламентирован в будние дни, и немного лояльнее в выходные – в дни увольнений. Но особо приближенные к заднице каптерщика имели свои привилегии, и располагали безлимитным доступом в кладовую в любой момент при условии отсутствия командиров. На каждый шкафчик наклеили бирку с фамилией, а командиры учебных групп (коими стали бывшие «замки») по указанию Бурого произвели сбор денег на чемоданы – для хранения остатков гражданских вещей, которые мы должны будем увезти домой в ближайшем отпуске. Ну и для самих будущих отпускных дел. Чемоданы были приобретены одинаковые, и для их идентификации также снабжены именными бирками. Наш быт постепенно утрясался, сглаживался и становился более понятным.
Черепа, по-прежнему, было «очень много». Он присутствовал, чуть ли не на каждом подъем-отбое, и в редких случаях мы поднимались и отбивались с первого раза, растягивая эту процедуру до получаса. Был забавный случай, когда ночью в казарму в поисках места для зимовки залетела летучая мышь. Соседство, конечно, было не из приятных, и наша братва с гиканьем и воплями какое-то время ее безуспешно ловила, дабы эвакуировать животное из нашего жилого помещения. Все это действо обнаружил Череп - жил напротив в общаге. Естественно, не преминул тут же заявиться и объявить всеобщее построение на центральном проходе. Помню, как он тогда орал: «Может, мне вам нужно принести летающего кота?!». А затем следовали «полеты» часов до двух ночи.
С каждым разом становилось всё очевиднее, что Череп отрывался только на нашем первом курсе, так как физических возможностей «шатать» через неделю выпускающийся четвертый у него, понятное дело, не было. Позорный пример чего последовал незамедлительно. Как-то раз в процессе очередного выедания мозга на вечернем построении у казармы (а вечерние поверки до самых морозов мы проводили на улице) мимо нашего строя шатающейся походкой, держась за стены, продефилировал очередной «без пяти минут» лейтенант. И как раз в момент апофеоза речи Черепа на счет строжайшей дисциплины.
- З-з-з-з-д-р-р-р-р-ав-в-вия-я, ик, ж-ж-желлаю, тов, ик, п-п-п-полковник! Р-р-раз-з-зр-реш-шит-т-те, п-п-пр-р-ройт-т-ти? Ик, й-й-я с-с-с-п-п-пать…
Очень провокационно получилось, особенно на фоне только что произнесенной пафосной речи Хотеева на счет жесточайшего уставного порядка, который ему удалось создать в вверенном батальоне, включая выпускающийся курс. Так что, униженному Черепу ничего не оставалось, как только выдавить из себя:
- Войтенко, проводите… А вы не смотрите на это… У вас такого никогда не будет…
И только Бурый, особо не маскируясь, ухмылялся в усы. Выпускников, особенно, если они уже дошли до «золотого карантина», наказывать было не принято. И чревато. Особенно, выпускников Чвачи - самого блатного лётного училища страны.
Вторая половина октября перешла в фазу поздней осени с нулевыми температурами в темное время суток. Бурый провел строевой смотр в зимней форме одежды, особое внимание уделил шинелям, точнее, их длине. Я уже раньше упоминал, что курсанты – модники, и на счет шинелей тоже существовали определенные принципы из разряда шика - чем длиннее, тем круче. Больше всего следованиям курсантской моде страдал Зия, имея самую длинную шинель в роте (уговорил кладовщика выдать на размер длиннее) и смятые в гармошку сапоги до состояния ботинок. И чтобы надурить Бурого, ходившего с линейкой и замеряющего расстояние от полы до пола (опять каламбур?), которое не должно было быть менее тридцати пяти сантиметров, внутри сапог встал на носочки, аки балерина. За что этой же линейкой тут же отгреб по голове от Бурого. Кстати, шинелями мы на территории училища практически не пользовались, всю зиму ходили в пэша, и из зимних аксессуаров у нас были только шапка-ушанка и шерстяные перчатки. Почему так было принято в Чваче, однозначного ответа не существовало. В каждом УЛО существовала раздевалка с необходимым количеством вешалок, но нас упрямо все зимы продолжали морозить, из-за чего училищный лазарет никогда не пустовал. Особенно тоскливо было на утренних разводах в январе-феврале, когда морозы за двадцать становились обычным явлением, а нам на плацу приходилось до получаса ждать команды «Училище! К торжественному маршу…». Спасались тем, что прижимались друг к другу максимально плотно, как здесь говорили – «приармянивались», было теплее. Интересно то, что учебная группа в этот момент умудрялась разместиться на площади в пять-шесть квадратных метров.
Большая загруженность теорией повлияла на количество пар, выделяемых на физическую подготовку, что крайне здорово волновало нашего спортсмена майора Дюкова. Для компенсации чего весь первый курс для нас перед обедом устраивали километровый кросс. После третьей пары мы выстраивались у центрального КПП, стартовали, добегали до нашей казармы (она хорошо просматривалась от КПП), разворачивались и бежали обратно. Затем взмыленные, с изрядно подорванным аппетитом, пытались что-то на обеде проглотить. Помню, один раз нас заставили бежать трёшку по дичайшему гололеду в шинелях, причем, с противогазной сумкой через плечо. Я не помню, сколько раз тогда упал, но отлично помню, что отбитые ребра, колени и локти болели пару недель. Хорошо, что хоть тогда не на время бежали, а то бы последствия были непредсказуемыми.
В субботу 24 октября состоялся очередной выпуск летчиков-инженеров, чью освободившуюся нишу теперь заняли мы. Примечательно то, что с некоторыми сегодняшними выпускниками я встречусь в дальнейшем по службе, и даже буду дружить. Ну, а пока мы созерцаем эту пропасть – пропасть между нами и ними, абсолютно не понимая того, как за четыре года учебы может так перековать людей! Вон, как дети, обзывают друг друга Жёрик и Зия, постоянно сорясь и ругаясь. А наш балагур Санька Жижко опять пошло хохмит в строю, вызывая приглушенное ржание. Ну и как, поясните мне, из этого материала слепить таких вот респектабельных уверенных в себе мужчин, уже завтра займущих свою нишу в славной когорте летчиков-истребителей? Я вас умоляю… Вот, только Дима Клочков и Коля Суков осуждающе шикают на них, призывая к порядку. Вот из них что-то однозначно получится, и годков у них как раз вровень с выпускающимися сегодня лейтенантами.
До Красной площади Училище шло пешком, построившись в коробки парадного расчета. Из курсантского состава в общем строю присутствовали только наш первый курс и несколько недель назад вернувшийся из отпусков второй. Третий и четвертый курсы еще долетывали свою годовую программу в учебных полках. Шли под барабанный бой – впереди маршировал наш оркестр и задавал ритм. По обочинам центральной улицы стояли горожане и вели себя по-разному. Дети просили патроны (откуда они у нас?), молодые мужики смотрели насторожено и недружелюбно (для местных девчонок они, благодаря дислоцированному в городе военному лётному училищу, были вторым сортом). Девушки кокетливо вглядывались в лица, то ли пытаясь кого-то опознать, то ли банально привлекали внимание. Перед самой Красной площадью оркестр взял первые аккорды, и на древнюю брусчатку мы уже выходили под торжество военных маршей. Для окончательного сражения местной публики, оккупировавшую площадь, сюда были отбуксированы боевые и спарки МиГ-23 и МиГ-21, Л-39, и куча специальной аэродромной техники, которую, как муравьи, уже облепили местная ребятня. Вскоре прилетела вертушка, и на брусчатку площади был выброшен десант местных ПДСников на «матрасах», выписывавших всё то, на что были способны. Забавен был Усов, с умным видом пытающийся всё это дело комментировать и оценивать. Да только зря. У нас были парни с прыжками поболее егойного. Тот же Иванишин и Трухов имели их за далеко сотню. А я, пережив в аэроклубе международный чемпионат по парашютному спорту, видел еще и не такое.
В общем, выпуск состоялся. И был он таким, каким и должен был быть – блестящим, элегантным, торжественным и немного грустным. Вчерашние курсанты – сегодняшние офицеры выходили к столам, покрытым красным бархатом, получали дипломы и нагрудные знаки, возвращались в строй. Затем был проведен трогательный ритуал прощания со знаменем училища. И весь выпускной строй под удары барабанов одновременно снимал головные уборы, вставал на правое колено, преклоняя головы. В это время перед строем, сопровождаемая барабанной дробью, четко чеканя шаг, шла училищная знаменная группа. И вот под завершающий удар оркестрового бас-барабана строй одновременно встал. Ветер унес бумажные рубли, традиционно подложенные под правое колено – на потехе ребятне, тут же ринувшейся их подбирать. Сегодня - исключительный случай, когда тожественным маршем после знаменной группы первыми в парадном строю шли выпускники, и под свое громогласное «И все!!!» подкидывали вверх металлические рубли, серебряным звоном окропивших древнюю брусчатку площади. Это был тот самый знаменитый прощальный салют офицеров-выпускников, олицетворяющий благодарность земле, давшей крылья и россыпь звезд на погоны. А потом, по старой русской офицерской традиции, новоиспеченные лейтенанты одаривали металлическим рублем первого, кто отдал ему воинское приветствие.
Сегодня после торжественных банкетов молодые офицеры, окончательно простившись с альма-матер, убудут в обязательные отпуска с положенным двухмесячным денежным довольствием. А затем их ждут кабины боевых самолетов в строевых частях великой и необъятной страны. Некоторые уже оформили загранпаспорта – их предписания выписаны на западные группы войск. Но будут и такие, которые наденут комбезы инструкторов, и через год-полтора начнут обучать лётном ремеслу уже нас.
А нам завтра предстоит великое переселение на первый этаж. Точнее, не нам, а первому взводу. Что было крайне позитивным моментом, так как жить теперь мы будем на койках в один ярус. Плохо только то, что наряд по роте удваивался – по комплекту дневальных на каждый этаж.
Невероятная загруженность учебой (шутка ли – три дня в неделю по пять пар!) отягощалась еще и этими самыми многочисленными нарядами. Самым тяжелым был наряд по столовой, как писал выше, первый курс традиционно заступал на посудомойку. Да, в нашей столовой была посудомоечная машина, но я не помню ни одного случая, чтобы она четко отработала всю смену, и ни разу не вышла из строя. И тогда в руки бралась старая добрая посудная щетка, а производительность труда уменьшалась десятикратно. Немного подслащало пилюлю то, что в училище одновременно все четыре курса присутствовали считанные месяцы, и это приходилось на конец ноября и декабрь, в период самого короткого семестра. Вот тогда наряд на посудомойке был, по-настоящему, каторжным. И нормальным явлением было то, что мы не успевали домыть посуду после завтрака, как уже начинали наваливать обеденную. Вся посуда должна была быть вымыта к моменту сдачи наряда. Но почти всегда это оказывалось нереальным, так что, по негласному договорнячку приемо-передача посудомойки осуществлялась при горе еще невымытой посуды. Иначе никак. Конечно, и среди нас встречались отморозки, принципиально до самой ночи не принимавших объект, пока не будет вымыта последняя ложка. И их подобным «принципиальным образом»  потом жестко наказывали – предыдущий наряд специально заступал на следующие сутки.
Наряд по роте был не столько тяжелым, сколько нудным. Два часа стоять на тумбочке и орать «Смирно!» или «Дежурный по роте на выход!» через каждые пять минут – Череп, Бурый и командиры взводов постоянно шатались по этажам, тоже радости не добавлял. Кроме того, натирка пола спального помещения и приборка в умывальнике и туалете – тоже святое дело внутреннего наряда, так как сей объект следующим заступающим надо сдать непременно блистающим. Иначе принявшему наряду придется все эти недостатки искоренять: Усов или Череп обязательно засунут свой нос во все пыльные и грязные щели. В общем, на первых порах на почве приемо-сдачи нарядов возникали нешуточные конфликты. И эти невеселые процессы будут длиться довольно долгое время, пока мы окончательно не притремся друг к другу. И не избавимся от лишних, чего уж тут…
Самым простым и престижным считался наряд по учебно-летному отделу. Традиционно первый курс заступал дневальными в новое УЛО вместе с дежурным, который назначался из училищных прапоров. Так что, дневальные по старому учебному корпусу, а туда заступал второй курс, практически полные сутки были предоставлены самим себе. Хорошим подспорьем наряда по УЛО было то, что дежурный на ночь отпускал спать в казарму. Постамент на входе занимался только с началом учебного дня, и задачей дневального было приветствовать всех входящих и выходящих преподавателей. А при прибытии на объект «шишки» от начальника УЛО (полковника Боханова) и выше орать - «дежурный по учебно-летному отделу на выход!». Ну, и прибраться в сортирах, которыми, в принципе, редко пользовались, и уборка касалась, в основном, курилки. Кстати, именно из-за этого и вошла в армейский быт крылатая фраза, что «в армии некурящие собирают окурки, а импотенты – презервативы». Я, например, никогда не курил. Но курилок за свою жизнь наубирался – мама не горюй.
Здраво понимая ситуацию с учебой, старался заступать в наряд по выходным, убивая сразу нескольких зайцев. Прежде всего, учебу не пропускал, а нас активно начали заваливать семинарами, различными контрольными и лабораторными работами, отсутствие на которых однозначно тащит за собой «хвост». Кроме того, это помогало мне избегать воскресных кроссов, как же я их ненавидел! Ну, и еще вволю потрескать в столовой за товарищей, сваливших в увольнение. Вот такие меркантильные результаты я, таким образом, тогда достигал. Но от этого был и вред - я очень давно не отдыхал. И это все накапливалось еще со школы, когда я два крайних года, практически, жил в аэроклубе, без остатка жертвуя всеми своими каникулами во имя учебы и полетов. И вот он, без передыху, его величество первый курс. Суровый и непримиримый.
До нового года мне довелось сходить в караул на гарнизонную гауптвахту. Сложность сего действа заключалась в том, что можно было на этой «губе» запросто остаться. Старшина этого армейского пенитенциарного учреждения имел огромные полномочия, и за любую провинность снимал с наряда, тут же оформляя на «кичу». Были и такие неоднократные случаи на нашем курсе. Запомнился мне тот караул тем, что в это время там мотал срок Олег Морозов, первым на нашем курсе от Черепа отхвативший пять суток ареста. Ну да, кто-то и в этом должен был быть первым. И еще тем, что мне пришлось побыть в шкуре выводного, обязанности которого - сопровождать арестантов при их перемещении за пределами «губы», а также при выполнении ими различных хозяйственных работ. И вот я, еще лысый в топорщащейся шинели, конвоирую в пять утра одного такого борзого дембеля с веником – он должен почистить от снега плац возле КПП комендатуры. Он, конечно, сразу же пытался взять меня в оборот, видя на моем рукаве «минус», и оценивая мой не очень презентабельный армейский интерфейс. Конечно же, наслушался я тогда, и «душара», и «салабон», и что он «дедушка, и ему класть на меня, и на всех месте взятых». Я  молчу, разговаривать мне с ним запрещено. Закончилось это тем, что он бросил лопату и сказал, что желает пойти на хату к другим дедам, видите ли, курево у него закончилось. Кстати, вот за это вот «курево» выводной мгновенно может оказаться рядом с ним на одной шконке. Но у меня за плечами был Гончаровск, научивший тому, что иногда полезно быть в меру злым.
- Стой! Назад!
- Да, ты, охренел, салага?! Да я тебя сейчас….
Спокойно снимаю с плеча свое верное «весло», подсоединяю магазин, устанавливаю предохранитель на автоматическую стрельбу, досылаю патрон:
- Стой, стрелять буду! – и целюсь ему в лобешник.
Вот так он у меня все три час шуршал, обещая страшную вендетту. Но, при этом, обиженно попискивая, истерически косясь на дульный срез, прицельно отслеживающий все его перемещения. На предохранитель оружие я так и не поставил, как бы он не умолял, и не грозился пожаловаться на меня старшине «губы». Только перед самой сдачей этого дебила в камеру отсоединил магазин, а в тамбуре караулки, чтобы никто не видел, аккуратно выщелкнул патрон из патронника. Не знаю, пожаловался ли он на меня тогда, но до конца караула я дотянул без приключений и спокойно, без всяких арестов уехал в родные чвачинские пенаты.
Также раз в две недели, в выходные дни, наш курс подменял роту охраны, заступая в караул на аэродром. Свой первый караул в Певцах я запомнил тем, что охранял склад АТИ (авиационно-техническое имущество). И то, что накануне был обильный снегопад -  всю ночь на посту я слушал рев чистящей полосу тепловой машины, оборудованную движком от МиГ-17.
 На своих зимних белых конях приближался Новый год, и нам было поручено организовать что-то вроде праздничного вечера, который первый курс традиционно устраивал в спортзале. Туда же в это время открывался вход молодому женскому населению, однако существовал институт пригласительных билетов, и действовал он жёстко. Для этих целей была организована бригада художников под руководством Клочкова. Кто-то из местных принес рулон веселых обоев со звёздочками, который изрезали на бланки будущих пригласительных, и каждый из них был красиво оформлен вручную: цветных принтеров тогда еще не существовало даже в фантастической перспективе. Та еще работёнка на несколько бессонных ночей! На один курсантский нос полагался один такой пригласительный. Кто уже обзавёлся в городе зазнобами, понятное дело, находили, куда его применить. Но у, так называемых «холостяков», эти пригласительные выпрашивали училищные офицеры, в том числе, преподаватели, в семьях которых подрастали девицы на выданье. Девицы хотели замуж, а их папаши были далеко не дураками. И вариант в нашем лице их более чем устраивал. Говорят, что обе дочери Кузюбердина также в своё время захомутали по курсаку. Так что, многие училищные офицеры терзали Клочкова, как предводителя художественной артели, мол, а не найдется ли у него для очередной многочисленной племянницы лишнего пригласительного?  Ну, и Димку, видимо, в качестве поощрения, командование курсом решило сделать ещё и Дедом Морозом. И он с наклеенной бородой обошел все четырехэтажное офицерское общежитие, вручая командирским отпрыскам новогодние подарки. В результате всего этого из-за бутафорской породы получил сильнейшее разращение подбородка, переросшее чуть ли не в фурункул, и полноценный ларингит из-за вынужденного хрипения при имитации старческого голоса.
Каждый взвод должен был соорудить по несколько номеров. Наша группа совместно с пятой готовила сценку об итальянской мафии на фоне популярнейшего тогда диковинного сериала «Спрут». А образ крёстного отца идеально подходил Юре Асееву. Он был маленький, кругленький, со щегольскими усиками и черными прилизанными волосами – чистый «макаронник». К тому же, обладал отличной размеренной дикцией и солидным баритоном, не смотря на свой небольшой размер. Но у каждого мафиози должен быть телохранитель. Роль, которого, безоговорочно была нарезана мне: я уже умудрился набрать неплохую рельефную мышечную массу, и в режиме «полу-ню» смотрелся довольно эффектно. И с учетом предполагаемого присутствия немалого контингента женского населения, на него рассчитывали произвести эффект, мол, «у нас в училище все такие». Сценка для Юрика была довольно масштабной, но моя роль в стиле «аля Шварценеггер» заключалась в нахождении рядом со своим подопечным мафиози с самым тупым видом, обязательно сдобренного солнцезащитными очками, и выдвинутой вперёд нижней челюстью. Остро встал вопрос: телохранителю нужно оружие. Подходить к Бурому с разрешением выдать мне автомат побоялись, ибо знали, что за тупую инициативу и глупые мысли он с легкостью мог расщедриться на петрофан нарядов. Да и кого удивишь нашим «веслом»? Нет, нужно что-то оригинальное и гротескное. Мы принялись искать решение. Что можно использовать из спортзального инвентаря? Швабру? Лыжную палку? Гриф от штанги? Мысль пока не роилась. И неожиданно идеей озарился Саня Жижко. А мы как раз на кафедре боевого применения авиационных средств поражения проходили авиационные пушки. И аудитория, отведённая им, была щедро снабжена соответствующими охолощенными экспонатами:
- Слушай, Серый! А если попробовать выпросить у оружейников пушку ГШ-23? Прикинь, а?! Ты с этой бандурой! Вот было бы ржачно!
Я почесал затылок. Хоть двуствольная ГШ-23Л была самая легкая из располагаемого арсенала, но весила она, ни много, ни мало, целых пятьдесят один килограмм.
- Ну и что? – не унимался Шурик, - мы с тобой в качалке от груди уже почти под сотню жмём! Справишься!
- Ну, и как мы ее выпросим? Как ты себе это представляешь?
- Пошли к Бурому. Объясним ситуацию. Может, поможет…
С опаской постучали в дверь канцелярии роты. Оттуда буркнуло: «Кто там? Входи!».
Мы долго объясняли ротному, зачем это нам нужно. Поначалу он на нас, как на идиотов, таращился, негодующе шевеля усищами, и хотел просто выставить за дверь, для острастки вкатав какое-нибудь взыскание. Однако Жижко обладал природным даром убеждения, и вскоре Сергей Николаевич обречённо сдался:
- Ладно… Я позвоню Боханову, поговорю с ним… Идите с глаз моих долой, артисты, бл…!
Накануне нашей вечеринки во время самоподготовки мы с Жижкой поднялись на третий этаж нового УЛО, где располагалась соответствующая кафедра. Нас сопровождал прапор с этого учебного подразделения, по совместительству сегодняшний дежурный по учебному отделу. Бурый сдержал обещание и вопрос решил. Прапор гаечным ключом открутил от стенда моё будущее ружжо – изделие Грязева-Шипунова за индексом «9-А-472», и наставил:
- Только не потеряйте! Головой отвечаете!
Ага, смешно, «не потеряйте»… Я ее поднял, несколько секунд подержал, тоскливо прикидывая вес. Однако… С грохотом опустил на пол.
- Может, ну, его на хрен?! Как я это буду таскать?!
- Да ты охренел?! Такое дело выгорело! Бурый с Бохановым договорился! А ты сразу в отказку идешь! Короче, справишься. Кроме тебя, это никто не потянет. Давай, потащили…
Кряхтя и через каждые двадцать-тридцать метров останавливаясь, мы эту самолетную двустволку с горем пополам доставили в казарму. До которой переть с полкилометра. По двадцать пять кэгэ в руках. По гололеду. Да ещё и хитропопый Жижко сразу же ухватился за стволы, а мне, как всегда, досталось самое тяжёлое – казенник орудия. В общем, без потерь донесли, но задолбались изрядно, оттянув руки до самых колен. Под изумлёнными взорами пацанов спрятали пушку под мою койку, где она проведет ночь.
Тридцатого декабря вечеринка удалась на славу и мне она запомнилась на всю жизнь не только исполненной ролью телохранителя. Мы вышли под занавес представления - звезды всегда  зажигаются в конце. Сразу после монолога Сани Жижко – его всё-таки раскрутили спародировать Ефима Шифрина с его бессмертным «Аллё, Люся!». Шурик под непрекращающийся ржач эффектно исполнил свою роль, параллельно жуя полагающийся  к сценке реквизит – яблоко.
Юрка Асеев в образе мафиози был неподражаем. Он вышел в белоснежной рубахе под жилетом от костюма-тройки, с запонками о каменьях на манжетах рукавов. На шее болтался галстук-бабочка, а сверху над пижонскими очками-капельками его венчала широкополая фетровая шляпа. На ногах сверкали лакированные длинноносые туфли с высокими каблуками – не хватало только шпор. В карман жилетки вела золоченая цепочка, к концу которой явно были прицеплены часы-луковицы.  На пальце блестела солидная золотая печатка. И такие же золотые зубы в ощеренной бандитской улыбке, которыми он жевал что-то отдаленно очень напоминающее сигару. Одной рукой он перебирал чётки, а в другой держал хрустальный бокал с соломинкой, и я не удивлюсь, если там был настоящий банановый дайкири - любимое пойло Дона Карнеоле. Так мы себе тогда представляли образ сицилийского крёстного отца. А моё немое присутствие с грозной подругой из оружейной стали в руках, да еще и в полуобнаженном виде, вызвало истерически-восторженный вой как среди нашей курсантской братвы, так женской братвы с улицы. Надо ли говорить о том, что вокруг моей подопечной тогда была создана самая востребованная фотозона?
Помню, как наши командиры взводов стаскивали с батута и отвязывали от лопингов размалеванных поддатых девок, которые даже не удосужились снять свои шпильки. А самых разудалых под шумок тихонько выводили из спортзала и отеческим пинком под зад отправляли восвояси.
Но этот вечер на всю жизнь, как писал выше, мне заполнился не только моей феерической ролью. Не прошло и полугода, как мне, наконец-то, придумали погонялово. Или кличку. Или курсантский позывной – кому как больше нравится. И произошло это благодаря нашим курсовым художникам, увешавшим своими работами все стены спортзала, не оставив ни одного пустого клочка. Рисовали они всякую всячину из разряда шаржей, карикатур и забавных моментов курсантской жизни. Среди всего этого чётко проявлялись образы наших ротных командиров. Но, слава богу, у них с чувством юмора всё было в порядке, что даже Войтенко попросил кое-какие работы ему презентовать. Но был один плакатик, уж не знаю, чьей кисти, может, Клочкова? Ну, очень он любил изображать своих товарищей вот в таких вот комичных вариантах. Так вот, о том плакатике. На нем был изображён здоровенный мужик в «обрывке шкуры мамонта вокруг могучей талии» с дубиной в руках. И с подписью «Лёлик – телохранитель». С него и началось…
- Лёлик!!!- орал восторженный Жёрик, указывая на меня, и прыгая от счастья, -  Ты же Лёлик!!!
Вот и всё… На всю оставшуюся жизнь. Под этим курсантским позывным меня, спустя многие годы, знали далеко за пределами моих частей, где проходил военную службу. А наш экипаж в училище вскоре стал на слуху, как «экипаж Лёлика-Жёрика».
Бурый договорился со спортзальным начальством, и в конце вечеринки мою пушку под замком закрыли в кабинете начальника кафедры физподготовки и спорта. Там она пробыла до утра второго января, когда мы её с Жижкой, вместо зарядки, оттащили обратно в УЛО. На ближайшем семинаре я по этой пушке получу пятёрку – подполковник, обладающий хорошим чувством юмора, специально меня поднимет. И заострит внимание на доказательство того, что знания прекрасно доходят также и через физические нагрузки. Ну, а то наше выступление на новогодней вечеринке второго курса стала классикой, и в будущем, на форуме, и во время юбилейных встреч, мы будем об этом с теплом вспоминать.
Постепенно приближалась первая в нашей жизни экзаменационная сессия. В этом семестре мы полностью закрываем физику и историю КПСС - сдаем экзамены. А также теоретическую механику – зачёт с оценкой, что также равносильно полноценному экзамену. И, честно говоря, до сих пор не могу понять разницы между экзаменом и зачётом с оценкой. Те же билеты, та же экзаменационная комиссия. Разве ж только то, что для подготовки к зачёту, в отличие от экзамена, выделяется меньше времени - это ситуацию еще и усложняло. Ну, и конечно, кучу остальных зачётов, в большей мере по двухбалльной системе – «зачёт-незачёт». А так же нам предстоит сдача ФИЗО, и хорошо то, что это пройдет по зимнему варианту – в спортзале. Лыжной подготовки, кстати, у нас, почему-то, не было, хотя снега в Чернигове всегда было навалом. Все эти полгода Пал Силыч натаскивал нас по упражнениям на гимнастических перекладинах и брусьях. Мы, как остервенелые, всё свободное время крутили лопинг – спецупражнение, и с ним шутки плохи. А на зачете Толик Жилинский – земляк Зии, навернется с турника и сломает себе руку. Рука срастется неправильно и Толик будет списан по здоровью. И так, к сожалению, бывает.
Перед началом сессии Череп собрал нас в большой аудитории нового УЛО и довёл, что в отпуск он отпустит только тех, у кого средний балл за сессию составит  не менее четырёх. Это было странно и несправедливо, так как на других курсах отпускали всех, кто не имел «хвостов». А величина оценок за экзамены и зачеты должна была быть положительной, то бишь, не ниже «удовлетворительно». На этот случай в курсантском обиходе существовал термин «ПЗО», что аббревиатурно обозначает «пиндец зимнему отпуску». Ну, или ПЛО, в отношении летнего. Зимний отпуск короткий, проездные документов на него не положены, так что билеты приходилось брать за свои деньги заранее, еще до начала сдачи сессии. Что, конечно же, было полноценной лотереей: а вдруг ПЗО?
Но, как всегда, существуют определенные нюансы. Пример одного такого. На курс старше учился некий курсант Васильев с логичным прозвищем «Вася», но если полностью, то «Вася-Шлагбаум». Был он неимоверно длинного роста – далеко за метр девяносто, что также вызывало недоумение: как же его приняли в Чвачу, если верхняя ростовая планка для летчика-истребителя составляет сто восемьдесят шесть сантиметров? Все оказалось банально просто и очевидно: Вася - сын крутой военной шишки, и, если мне не изменяет память – командующего ВВС 16 Воздушной Армии. А это, ни много ни мало, авиация Московского военного округа. Но парень он был нормальный и правильный. Летал неплохо, не зарывался, и в силу своих возможностей помогал товарищам. Пока Вася сдает сессию – сессионный «шлагбаум» не закрывается (отсюда и прозвище), и все двоечники пользуются этим моментом, подчищают свои «хвосты». И Вася, если всё ещё существовала необходимость, для этого специально продолжал заваливать свои экзамены. После того, как самый последний раздолбай получал вожделенный «трояк» и иммунитет от отчисления по неуспеваемости до следующей сессии, Вася благосклонно соглашался сдать свою. «Шлагбаум» закрывался, и он преспокойно ехал в отпуск. Хотя отпуска, кстати сказать, к тому времени, как правило, уже заканчивались, и начинались занятия следующего семестра. Но для Васи-Шлагбаума это не было помехой.
Как и ожидалась, почти треть нашего курса по результатам сдачи первой сессии остались на ПЗО. Я же это горнило проскочил внатяг, получив трояк по истории КПСС. Возможно, тогда на мне отыгрался полковник Петров, не забыв, что на вступительных экзаменах я ему лично дважды сдавал историю. Но, благодаря тому, что физику закрыл с оценкой «отлично», заработал общий балл за сессию ровно четыре. В отпуск летел утренним рейсом через киевские «Жуляны», едва ли успев запрыгнуть в крайний вечерний автобус до Киева. Чему предшествовало получение отпускного билета, сопровождавшееся скрупулезным инструктажем. Да еще придирками Бурого к моему внешнему виду, недостатки которого тут же пришлось оперативно устранять. И вот я в отпуске, впервые получив полноценный отдых за прошедших два с половиной года! Кстати, после первой сессии у нас с курса отчислили человек тридцать. Это были, в основном, армейцы и оставшиеся «братья-неславяне». И теперь к началу второго семестра в роте нас числилось чуть более полутора сотен.
Ну, а у наших ПЗОшников были свои забавные истории, которые, конечно, вскоре становились всеобщим достоянием. Вот одна из них, хотя произошла она несколько позже, уже на старших курсах. Юра Сафонов – он же «Толстый» и Жека Надежкин – он же «Компас» на одной из зимних сессий не смогли избежать ПЗО. Первый вечер после отбоя они оккупировали бытовку, разгоняя депрессию, строгали модельки Л-39. Настроения у пацанов, естественно, никакого. И тут появляются их счастливые друзья-товарищи Серёга Михайлов – «Михалыч», Шурик Юдин – «Томкэт», и еще какая-то группа сочувствующих, приехавших навестить горемычных соратников. И были  они уже изрядно накатившими, так как редкий курсак уезжал в отпуск в первый же день, не отметив его, как следует, с сотоварищами в гостинице «Градецкая». В качестве успокоительного средства притащили с собой полбутылки водки. Хотели, конечно, целую, но дороге периодически прикладывались. Тому очередное логичное подтверждение аксиомы: «а где вы видели собаку с колбасой на шее?». Тем не менее, радостная встреча состоялась, все остались довольными, а Толстый с Компасом до слёз растроганными. Но тут курсантский эфир доносит, что в казарме вот-вот появятся ещё гости, правда, нежелательные и с большими звёздами. Ну и с такими же дисциплинарными полномочиями. Это были комбат подполковник Слон (занял должность после ухода Черепа) и замполит батальона майор Ульянов. Народ кинулся врассыпную прятаться, а порядком осоловевший Шурик-Томкэт, и по этой причине крайне нерасторопный, в последний момент успел завалиться в раскочегаренную до состояния сауны сушилку, примыкавшую к бытовке. Комбат с замполитом вошли в бытовку и завели разговоры, мол, пора уже спать, хватит мусорить стружкой, и всё такое. Минут десять было посвящено вполне душевной беседе, как вдруг замполит решил заглянуть в сушилку! У Толстого с Компасом сердце в пятки! Они-то знали, что в сушилке, кроме некондиционного Шурика, ни хрена больше нет! Все же в отпуска разъехались! Ну, все, хана Томкэту! Однако вышедший из жаркой преисподней замполит, как ни в чём небывало, прикрыл дверь и продолжил мирно беседовать! Для порядка поторчав в бытовке ещё минут пять, батальонные «шишки» удалились, пожелав спокойной ночи. И тут открывается дверь, откуда на четвереньках в предкоматозном состоянии выползает Шурик – шутка ли пробыть двадцать минут при банной температуре, да еще и в таком состоянии! Оказалось, что когда Санька ввалился в сушилку и обнаружил ее совершенно пустой, за исключением одиноко висящей на вешалке шинели и стоящих под ней сапог какого-то ПЗОшника. Моментально оценил ситуацию, вскочил в сапоги, влез в шинель и её запахнул. Замполит вошёл, включил свет, глядит - висит шинель, под ней сапоги. Всё чин-чинарём, всё штатно: в сушилке порядок и пахнет портянками. И с чувством исполненного долга удалился.
Вот, где он начал проявляться, это треклятый чвачинский профотбор! Человек мгновенно, независимо от своего физиологического состояния, грамотно проанализировал обстановку, принял единственно верное решение и хладнокровно его реализовал! Нет, я не хочу преувеличивать уровень родной альма-матер, или принижать другие, но по долгу службы в дальнейшем, общаясь с выпускниками различных летных и штурманских училищ, до сих пор абсолютно уверен, что такой элегантный выход из совершенно матовой ситуации мог найти только курсак из Чвачи. А, может, судьба туда только таких и вела? Примеров будет достаточно. Ладно, вот еще один.
Произошла эта история с камышанином Олегом Поповым. Он тогда стоял в наряде по старому УЛО. Олег свалил в самоход, переодевшись в гражданку, которую принес к забору училища в чемодане. А когда несение службы нарядом пошел проверять Усов, самоходчика благополучно успели перехватить и предупредить. Олег спешно перемахнул через забор обратно. Где-то под тем же забором в кустах переоделся, сложил вещи в чемодан, но по пути обратно был задержан Усовым. Чемодан досмотрели, Олега сняли с наряда, а утром заставили писать объяснительную. Когда Бурый ее прочитал, до слёз ржал, и передал ее Усову для ознакомления:
«Я, курсант Попов О.В., вчера собрался совершить самовольную отлучку из расположения училища. Взял свой чемодан, где хранил гражданские вещи, и подошел к забору. Но вдруг почувствовал угрызения совести. И я задал себе вопрос: «Что я делаю?! Это же вопиющее нарушение воинской дисциплины! Я не могу себе этого позволить!». Развернулся назад и со своим чемоданом направился в расположение роты. По пути был остановлен капитаном Усовым».
Естественно, Бурый его наказал, можно сказать, «в шутку» всего лишь пятью внеочередными нарядами по службе. А ведь за такое на первом курсе отчисляли без разговоров.
За полгода учебы постепенно образовались обособленные круги общения. И у нас образовался свой - я, Жёрик и Зия. Эти два недоросля всегда старались надо мной подтрунивать – по сравнению с ними, как им казалось, я был увальнем. Так всегда бывает в дружеских отношениях между недомерками и оглоблей. Но иногда я выходил из себя, и в дальнейшем, встречаясь на юбилеях, Жёрик очень любил умиленно вспоминать: «а помнишь, как ты меня бил?». Конечно помню! По одному разу на каждом курсе, обеспечивая себе спокойную жизнь минимум на неделю. Но потом Жёрик прекращал дуться, и все начиналось заново. Наш рыжий друг Зия от него не также отставал, но бить его мне было жалко. Как-то раз процесс воспитания прошел через вырванные клоки нательного и шерстяного белья на спине, когда он от меня убегал, а я его, таким образом, поймал. Ему пришлось в этом белье с оторванной спиной до следующего банного дня еще целую неделю ходить. Ну и еще помню случай, когда он валялся на полу, и с забавной ноткой интеллигентности орал на всю казарму, держась за ступню ноги, когда я его за нее все-таки поймал:
– Негодяй! Ты лишил меня возможности передвигаться! - фраза изложена в оригинальном тексте.
Во втором семестре у нас появилось больше спецдисциплин, и самой сложной на тот момент считалась «Термодинамика и теория реактивных двигателей», которую читали на кафедре конструкции и эксплуатации авиационной техники (КЭАТ). В курсантском обиходе ее называли «Железной кафедрой». Славилась эта кафедра еще и очень жестким отношением к знаниям по своему предмету, принципиальной позицией при приеме экзаменов и зачетов. А также еще и тем, что именно из-за этой кафедры были наиболее частые случаи отчисления по неуспеваемости. Руководил кафедрой полковник Старовойтов по кличке «Старфайтер», которого боялись как огня, особенно его появления на экзамене, ибо это заканчивалось для всей группы половиной двоек. Причем, двойки регулярно отхватывали даже признанные круглые отличники. Термодинамику и теорию реактивных двигателей читал подполковник Тофановский – он же «Тофик». Очень вежливый и интеллигентный офицер, что не мешало ему выставлять кучу неудовлетворительных оценок. И даже были случаи, когда учебная группа на зачете, в полном составе получив двояки, отправлялась на второй круг.
Еще добавился в копилку сопромат и его авиационная адаптация – «Конструкция и прочность самолета» (КИПС). Но, вопреки общепринятому студенческому утверждению, что если «сдал сопромат – можешь жениться», для нас он пролетел легко. Преподаватели были гражданскими, прекрасно понимали, где этот сопромат должен быть у лётчика. Так что, единственным требованием для успешного завершения курса этой непонятной науки – опять же наличие отработанного конспекта и стопроцентное присутствие на занятиях. Я, вообще, нагло проспал все лекции за первой партой. Но, благодаря тому, что КИПС во многом переплетался с аэродинамикой, особенно в сфере воздействия моментов сил, вызывающих нехорошие аэродинамические крутки, и автоколебаниям типа «флаттер», и «шимми», сдал зачёт на «отлично». Вытащил билет с предложением рассказать о принципе работы автомата регулировки управления, что, вот, буквально вчера на аэродинамике отвечал Васенину. И тогда преподаватель сопромата Полунин, усмехнувшись, сказал: «видимо и через глубокий курсантский сон знания тоже неплохо доходят. Надо подумать о диссертации».
Учеба шла плотным потоком, разбавляемая службой и редкими увольнениями, так как каждый раз Бурый изучал оценочную ведомость, и безжалостно отправлял назад двоечников. Меня он не пускал в увалы из-за того, что я плохо бегал кроссы. В конечном итоге я плюнул и перестал записываться в книгу увольняемых, предпочтя этому физические занятия на казарменном спортгородке. Бурый поначалу внимания не обращал, но спустя несколько месяцев внимание обратил, и, буквально, стал меня выгонять в город. Но я окончательно перегорел, и установившийся затворнический образ жизни меня полностью устраивал, тем более что я стал ощущать реальные успехи в деле «железного спорта». А это затягивает. В конечном итоге Бурый махнул рукой, буркнув: «Когда созреешь – подойдешь…».
Военный быт становился понятным, привычным и уже не шокировал – мы, притираясь, обтирались. И только периодически возникающие ситуации несколько взбадривали, заставляя встряхнуться. Один из таких случаев произошел с Саней Жижко. И пострадал человек из-за группы тупорылых шутников, трусливо ушедших в тень, когда по поводу сотворенного ими крайне неудачного перфоманса произошли разборки. Данная группа любителей розыгрышей после отбоя решила пошутить над дежурным по роте. Они взяли ПШ мирно спавшего Жижки, откуда-то приволокли заднюю чашку от автомобильной фары, к которой крепится отражатель и лампа. Приторочили ее к «плечикам», и повесили на них вышеупомянутую форму. На чашку от фары надели зимнюю шапку, к штанам привязали сапоги. Всю эту конструкцию подвесили к перекладине турника. В полумраке четко угадывалась человеческая фигура. Но всегда что-то не срастается. Вместо дежурного по роте после отбоя в расположении появился Бурый. По-настоящему испугался, чуть не рухнул, захромал к выключателю, врубил свет. Естественно, был общий подъем, на полночи разборки. Виновные, как всегда не нашлись. Бурый, не долго думая, назначил крайнего - объявил трое суток ареста совершенно  невиновному Жижке, чья форма  висела на перекладине. После того случая у Саньки Жижко на полевой сумке появилось слово «Пачиму?» - любимое словцо Черепа. И на одном из утренних осмотров, ну любил Череп это дело проводить с нашим курсом, будто у него других дел не было, решил проверить содержимое наших сумок. Дает команду: «сумки к осмотру» роется в них, и везде вставляет свое любимое «ПАЧИМУ?!». Да, вот, на Санькиной сумке он осёкся. Промолчал, и продолжил движение к следующей жертве.
Ну, а Санька всегда поражал нас своей оригинальностью и то, как он ею, загоняя в полнейший ступор отцов-командиров, умел выкручиваться из различных ситуаций. Так как одиночные хождения разрешались только бегом, и если тебя в этом непосредстве отлавливал кто-то из наших ротных начальников, то однозначно возникали «тёрки». И, вот, как-то раз ловит Бурый Жижку в районе спортзала по вышеозначенному факту одиночного хождения – Санек перемещался в район лётной столовой.
- Курсант Жижко! Что за одиночные хождения?!
- А я не один! Я с сумкой! – моментально и уверенно ответил Жижко. И охреневший от наглого, но вполне логичного ответа, Бурый отпустил его с миром. А ведь ротный очень любил за такие вот мелочи раздавать наряды, и его минимальная норма была «пять». Кстати, и законом положенные его властью трое суток ареста тоже от него можно было отхватить влегкую, так что «губа» на первом курсе постоянно была обитаема нашими юными коллегами. Но было у Сергея Николаевича одно очень правильное качество, достойное подражанию: он на дух не переносил влияние извне. Был такой случай с тем же Саньком Жижкой. Как-то на разводе Кузюбердин отметил его очередной залет – Санек где-то умудрился серьезно влететь, да так, что это дошло до начальника училища, и дал указание Бурому наказать своей властью. Бурый, как положено, ответил: «Есть!», и на этом все закончилось. У Бурнацева была четкая позиция – «в своей семье буду разбираться сам, без посторонних».
Прикольных ситуаций было много, но некоторые из них, по-настоящему, креативными. Подчас возникал вопрос к непосредственному действующему лицу: на хрена ты пошел в лётное училище? Может, твое место в каком-нибудь ГИТИСе? Или, накрайняк, в Щукинском? Учился в нашем курсе Вася Сатышев из Салехарда. Его одногруппник Саня Анисимов – «Аниськин» прикупил жутко редкую и престижную вещицу в то время - плеер с наушниками. Васёк вьюном за ним увивался и однажды-таки выклянчил, заступив в наряд по роте. На следующий день народ приходит с обеда и, как заведено - в туалет, покурить. Тут блатняцкой походкой вваливается Васёк. Рожа заспанная, ремень, пардон, на тестикулах, с сигаретой, плеером и наушниками на ушах. Крутит связку ключей на пальце, блаженно улыбаясь, что-то упоённо насвистывает. Постоял, посвистел,  прикурил, нажимает кнопку на плеере, снимает наушники, отдаёт плеер Аниськину со словами: «Классный у тебя, Саня, плеер!». Шура принимает аппарат, нажимает кнопку и надевает наушники. А там тишина!
- Васька, гад, чё с плеером?!
- А чё такое?
- Не играет!!!
- Как не играет? Только - что играл! – Сатышев опять цепляет наушники на уши, жмёт кнопку, невозмутимо насвистывает, в экстазе закатывая глаза, снимает плеер и опять отдаёт Саньку - Всё работает!
- Чё ты гонишь? – Аниськин опять жмёт кнопку, а в наушниках полный «швах»!
- Сань, не знаю, чего ты там нажал, только что работал. Пацаны, вы же все видели, что работал? – невозмутимо продолжал гнуть свою линию Васёк.
Все в ауте от смеха, а Аниськин в ярости, понимая, что плееру пришли кранты. Потом он отдал аппарат Ричардасу  Мутерлявичусу (нашему ротному радиолюбителю) на проверку. Тот прозвонил цепи и выдал свое резюме, что Васька умудрился спалить блок питания. Там как-то напряжение переключалось по-хитрому, а он что-то перепутал. Но, надо отметить, что это был своего рода шедевр – то, с каким невозмутимым спокойствием он сыграл эту сцену возврата. Станиславский бы однозначно оценил.
Своеобразным человеком был этот Сатышев. Будучи дневальным по учебному корпусу на звонки отвечал коротко и начальственно – «Сатышев». И как-то раз у него на том конце трубки несколько секунд было многозначительное молчание, потом прозвучало: «Ну, тогда Соболев. Передай-ка, дружочек, трубку дежурному, да собирай вещички - с наряда снимаю». Второй курс Сатышев не пережил – был списан «по нелетке».
В середине февраля к нам в Чвачу зарулил Герой Советского Союза генерал-майор Антошкин Николай Тимофеевич, будучи на тот момент начальником штаба ВВС Киевского военного округа. Он был известен тем, что первые десять суток аварии на ЧАЭС осуществлял непосредственное руководство по закупориванию реактора, лично вылетал на сбросы груза, и провел над вскрытым четвертым энергоблоком в общей сложности более десяти часов. Но, вроде как вину за ту разбившуюся вертушку Ми-8, ему тоже предписывают. И еще он славился своим дурным характером, что пересекаться с ним крайне не рекомендовалось, особенно, на нашем уровне. Но, раз он приехал, то по этому поводу решил встретиться с курсантами первого и второго курсов, единственными, кто в тот момент обитали на центральной базе. Нас построили в две шеренги на первом этаже нового УЛО. Антошкин, заложив руки за спину, вышагивал вдоль строя в хромовых сапогах и портупее, что было большой редкостью для авиационного генерала. Рассказывал свою биографию, о своем послужном списке, о Чернобыле, а также о том, что в свои сорок шесть лет он, по-прежнему, являет собой мощного разносторонне развитого спортсмена. Довольно долго мы получали ценнейшую информацию о том, сколько раз он отжимается, подтягивается и жмет полуторапудовую гирю. И то, что в его спортивной копилке уже целых двадцать восемь спортивных разрядов. В завершении чего аналогично-логичный вопрос был направлен в нашу сторону:
- А у вас, товарищи курсанты, есть спортивные разряды? Вот вы, товарищ курсант, - Антошкин ткнул пальцем в стоящего на вытяжку во фрунте Саньку Юдина, - имеете спортивные разряды?
- Так точно, тащ генерал-майор! – гаркнул Шурик. - Третий разряд по парашютному спорту!
Мы надорвали животы от смеха. Антошкин укоризненно посмотрел на него и сказал, что он не это хотел услышать.
В начале марта второй курс, отгуляв зимний отпуск, уехал на полеты. Теперь на нашу долю добавилось еще два наряда: в старое УЛО, и в столовой, помимо посудомойки, на овощерезку. И теперь так будет, пока не наберут новый первый курс нам на замену. Но задачу упрощало то, что в училище остались только мы – все остальные курсы летали.
На овощерезку попасть было относительно престижно, хоть там работы бывало, завались, особенно, если выходит из строя электроагрегат по очистке овощей. И тогда мы, вооружившись ножиками, садились вокруг огромной столитровой кастрюли, и до самого позднего вечера чистили картофель с морковью, свеклами и прочими корнеплодами. Главной в этом процессе у нас была еще молодая женщина, поведавшая интересную историю о том, как происходит набор женского персонала в нашу столовую. Не секрет, что попасть в курсантскую столовую лётного училища для девчонки с улицы делом было крайне престижным, и исключительно «по блату», так как туда существовала длинная очередь с вероятным на конце будущим замужеством за будущим лётчиком. Поэтому, в зале работали только юные и симпатичные. Но существовало большое «НО»: если красна девица за определенное время не решит вопросы компетенции Гименея, то ее из обеденного зала переводили на кухню. Или на овощерезку. Или она увольнялась. Так сказать, освобождала место для следующей соискательницы. Вот такое «внутреннее государство» существовало в отдельно взятой курсантской столовой. Правильно? Неправильно? Гуманно? Жестоко? Затрудняюсь с ответом. Но это была та жизнь во всех своих проявлениях.
Как-то раз попал я на овощерезку вместе с Жёриком. Мы всегда с ним старались попадать в одни и те же наряды – так жить веселее. И опять не работал этот дурацкий электроагрегат очистки, что вот уже шестой час кряду мы орудуем тупыми столовскими ножами, кромсая изрядно подпорченный картофель - был прошлогодним, и его выгребали из остатков. Вскоре в наш овощной цех залетает жизнерадостный румяный дежурный по столовой в звание старшины и сообщает радостную весть о том, что сейчас подойдет КАМАЗ с кирпичом (к столовой сооружали какую-то пристройку), и что нам нужно быстро-быстро его разгрузить. Очень трудолюбивый Жёрик весьма нелицеприятно выразил свое мнение к предстоящей работе, и в состоянии крайней досады воткнул свой ножик в лавку. Рукоятка ножика была металлической и мокрой, а лавка твердой. В общем, кровь ручьем, вопли Жёрика и его экстренная эвакуация в лазарет с наспех сделанной перевязкой. Хирург лазарета – почтенный старец Шульман сделал заключение, что Жёрик умудрился перерезать сухожилие правого мизинца. И в попытке сшить его, Ермачина был срочным порядком прооперирован – шов был вдоль всего пальца. Но восстановить дееспособность жёриковского digitus minimus manus (по медицинскому это «мизинец», если кто-то забыл латынь) не удалось, и Жёрик теперь вынужден этот отросток, если сжимал кулак, ставить в заданное положение при помощи другой руки. Но, слава богу, его тогда не списали, и летал он с ним, оттопыренным, всю жизнь. И он, укоризненно торчащий вперед, постоянно напоминал ему то, что ножики - детям не игрушки.
Незаметно началась весна и быстро достигла своего апогея, а нам на смену ПШ выдали новенькие хэбэшки и пилотки. Ну, а у меня случился восемнадцатый день рождения, и вроде как наступило совершеннолетие, что, прежде всего, давало право участвовать в голосованиях и выборах. Ну и остальные сопутствующие гражданские привилегии взрослого человека. Но тут меня ждал нюанс:
- Думаешь, Лёлик, ты достиг совершеннолетия?
- Да, оно, вроде ж, с восемнадцати?
- Нет, Лёля, в нашей стране совершеннолетие наступает после двадцати одного. Когда тебе разрешено продавать водку.
Скромно с друзьями эту отправную дату отметил в чепке, да сходил в ближайшие выходные в увольнение.
В мае наш курс участвовал в параде Победы на Красной площади. Как уже известно, в Чернигове была своя Красная площадь, но все равно звучало помпезно. Мне от муштры удалось отмазаться – при полном параде с оружием стоял в почетном карауле в сквере имени Попудренко у Вечного огня.
К концу мая наша курсантская столовая встала на ремонт, и мы переехали в лётную, что за плацем. Теперь на завтрак туда приходилось перемещаться через все училище. Зато на обед ходить было близко – оба УЛО располагались в прямой видимости. Ну, а летная столовая по приказу приравнивается к ресторану второго класса, так что первый этаж был оформлен в дизайнерском стиле, с причудливыми мозаиками, витражами из цветного стекла и настоящим фонтаном с рыбами. А сервировали столы, как положено, на четырех едоков, с подтарельниками, подставками под приборы и стаканами в ажурных подстаканниках. К тому же, в этой столовой питалось командование училища, и мы, пока никто не видел, по-очереди примеряли громадную шитую на заказ фуражку Кузюбердина, которую он опрометчиво всегда оставлял в гардеробе на первом этаже.
В связи с тем, что наступила теплая часть года, и на улице было пыльно, субботние ПХД стали проходить с капитальным отмыванием полов чуть ли не каждую неделю – зимой такого не было. Мы стаскивали койки в один угол и вооружались битым стеклом, а также щётками с водой и порошком. Объём работ был нешуточным, но стимул в виде субботних увольнений в город делал свое продуктивное дело – научились справляться с этой работой за пару-тройку часов. После чего Бурый оглашал её завершение своим громогласным: «Построение для увольняемых в город через пятнадцать минут!». Данный процесс уже стабильно шел по накатанной дорожке: строевые приемы становились безупречными, а парадки мы давно научились содержать и правильно носить. Так что процедура получения увольнительных записок стала менее категоричной и более доступной. Но и крайне щепетильной – многие из парней уже обзавелись в городе подружками. Периодически случались забавные ситуации, когда залётчики уговаривали Бурого наказать их, пусть даже пятью внеочередными нарядами по службе, но только не ЛОУ – «лишением очередного увольнения». Это «ЛОУ» стало обиходным определением, и из уст Усова часто можно было услышать подобное:
- Зиядханов, Пожитков, Ермак – ЛОУ!
В конце мая у нас состоялись прыжки. Для кого-то первые, но для нашей аэроклубовской массы – очередные. Сначала с нами начпрыг училища подполковник Войцеховский в своем прыжковом царстве пару недель проводил наземную подготовку. Всё было знакомо, кроме парашюта: нам здесь предстоит прыгать с куполом Д-1-5, а у кого есть десять прыжков, тому Войцеховский обещал предоставить возможность сигануть с Д-1-5у, где «у» обозначает «управляемый». Ну, как управляемый, очень условно – можно развернуться вдоль его продольной оси. Зато появились новые непонятные термины, как «большой снос» и «малый снос». Если на обычных «дубах» мы перед приземлением, крест-накрест перетянув лямки, должны с подвесной системой развернуться против набегания земли, то на «ушках» необходимо было стать на малый снос против ветра, компенсируя, таким образом, встречную его составляющую: парашют имел собственную поступательную скорость порядка двух-трех метров в секунду. А вот потом, если земля набегает со спины, следовало привычным макаром развернуться против ее движения. Из нашей группы Д-1-5у обещали предоставить только десантнику Лёхе Борисову. У него как раз должны были быть девятый и десятый прыжки.
Первый училищный прыжок двадцать первого мая мы совершили с Ан-2 на аэродроме местного ДОСААФ «Чемер», куда выехали с самого с ранья. Накануне временно выдали видавшие виды комбезы, и они были не лётными, а технарскими. Д-1-5 оказался очень неплохим парашютом, обеспечивавший достойное мягкое приземление. И этому было объяснение: знакомый мне с аэроклуба армейский «дуб» Д-5 был дешёвым из перкаля, и считался одноразовым. Зато Д-1-5, а тем паче, Д-1-5у, были дорогими, пошитыми из авиационного шёлка, и предназначались для тренировки парашютистов. Второй прыжок мы совершили через неделю двадцать восьмого числа уже на своем аэродроме «Певцы» с училищного Ми-6, куда в один подъем легко входила треть курса. С него не очень было приятно прыгать, так как почти под дверью находилось его громадное колесо. И если от борта оттолкнуться не особо сильно – существовал риск его зацепить. Потом было помпезное награждение парашютными значками, или как их у нас обзывают «тошнотиками». На плац перед казармой вынесли столы с красной скатертью аки на присяге, пофамильно вызывали, и Войцеховский лично вручал заслуженную награду, жамкая руку и благодаря за службу. Большинство из нас эти «тошнотики» так и не нацепят, помня, что среди курсантов лётного училища это считается моветоном, а свой значок через некоторое время я за червонец загнал какому-то солдату-дембелю. После чего всем желающим было предложено регулярно прыгать по программе подготовки парашютистов в качестве нештатных членов поисково-спасательной службы. Ну и, вроде как, с перспективой получения звания «парашютист-инструктор». Меня это предложение, понятное дело, не заинтересовало, а, вот, Зия с Витьком Шейко согласились, и теперь их каждую субботу ждал подъем с петухами, да иногда еще и поздний отбой – они также прыгали ночью.
В первый день лета наш курс с утра в лазарете прививался от столбняка. И этот день влетел в мою жизнь на черных крыльях трагедии. Стою, ожидаю своей очереди - за дверью в процедурном кабинете беспрестанно пшикает прививочный пневмопистолет. Двигаемся быстро. Вдруг в коридоре появляется Усов.
- Пожитков, прививку сделал?
- Нет еще, очередь не подошла.
- Так, пропустите его! – Усов подталкивает меня к двери. - Жду тебя на улице.
В полном недоумении захожу в процедурную, получаю свою дозу анатоксина, выхожу из лазарета.
- Пошли в роту. Прыгал с парашютом?
- Прыгал.  На прошлой неделе.
- С Ми-6?
- Первый с Ан-2, второй, да, с Ми-6.
- Ну, и как, нормально?
- Нормально…, - начинала роиться какая-то нехорошая мысль. Усов мне специально зубы заговаривает!
Проходим мимо штаба училища.
- Жди здесь, я быстро.
Через десять минут он выходит с папкой подмышкой. Идем дальше. Заходим в казарму и, почему-то, сразу на первый этаж, вместо родного второго.
- Дежурный по роте, на выход! – орет дневальный первого этажа.
- Отставить! Майор Бурнацев в роте?
- Так точно, у себя. В канцелярии.
Заходим в канцелярию.
- Пожитков, присядь.
Сажусь.
- Плохая новость… Сегодня умер твой отец. Вот телеграмма. Соболезную… Крепись… Тебе предоставлен отпуск по семейным обстоятельствам на десять суток.
Усов достает из папки уже знакомый бланк с печатями и передает его Бурому.
- Вот твой отпускной билет. Проездные документы на такие случаи не положены, придется ехать за свой счет. Если у тебя туго с деньгами – говори, деньги найдем. Переодевайся в парадно-выходную форму, и в дорогу. Василий Иванович, ты же его земляк, из Жданова? Подскажи, как ему лучше ехать.
- Самое выгодное по времени - через Городню. Вечером через нее идет поезд «Минск-Жданов». Но в Донецк он не заходит, и выходить придется в Ясиноватой, это пригород Донецка. До Городни надо добираться автобусом.
- Товарищ майор, - пересохшим сипящим горлом зачем-то спрашиваю я, - а как же зачет по ТРД? Он у нашей группы будет завтра...
- Будешь сдавать с другой группой. Разберемся…, - Бурый сделал какую-то пометку в блокноте. – Иди, Сергей, переодевайся, ни о чем больше не думай. И не забудь в отпускном билете отметки комендатуры поставить.
На ватных ногах я поднялся на свой второй этаж. Меня встретили мои одногруппники, уже вернувшиеся после прививки, а Лёха Борисов протянул пилотку, доверху наполненную мятыми ассигнациями.
- Держи, на скорую руку собрали, - я знал, что подобную трагедию Лёха Борисов пережил всего лишь пару месяцев назад, и мы ему тоже тогда скидывались.
- Спасибо… пацаны… я отдам…
- Нет. Такие деньги не возвращают.
В Городню от автовокзала ближайший автобус идет только через три часа. А там еще непонятно как добираться до вокзала.
- Куда тебе, товарищ военный? – подошел местный «бомбила», показно вращая ключами на пальце. 
- В Городню.
- А в Городне куда?
- На вокзал.
- Смотри, какой расклад. Автобус будет ехать часа два, и ближайший придется ждать до вечера. Да и в Городне от автостанции до вокзала почти шесть километров, а транспорт там не ходит. Так что, поехали. Всего тридцатка «рябчиков».
Мне в том моем состоянии откровенно было всё равно, дорого это, или нет, тем более что пацаны мне собрали довольно солидную сумму, спасибо им за это.
- Поехали…
- Не переживай. Доедем быстро, и сразу на вокзал.
До Городни с учетом движения по Чернигову, добрались, примерно, за час с хвостиком. Я смотрел на небольшой приземистый городок, в котором, вполне возможно, через полгода мне придется летать. В боковом окне мелькал вездесущий зеленый малороссийский частный сектор, и деловитые утки-гуси, ковыряющиеся в пыльных обочинах. А вот и пятиэтажки просматриваются! И, не доезжая их, я слева по борту увидел белое КПП с Л-29 на стеле. На нем был бортовой номер «45». За забором из аэродромной «американки» просматривался спортгородок. Это же наш училищный 703 учебный авиационный полк! Подтверждением тому была группа парней в комбезах с пилотками и прозрачными планшетами, строем шествующих по направлению к воротам КПП. Через пару километров справа проехали одинокий домик, окрашенный в бело-черную шашечку. Над ним были растянуты тросы антенн. Это, я уже точно знал, был ближний привод аэродрома. За ним вдали виднелись входные призмы ВПП, а еще чуть дальше – множество камуфлированных и серебристых самолетных килей, стоящих в несколько рядов. Через пару минут мы остановились у вокзала.
К вечеру следующего дня я уже был в Донецке. А когда шел с похорон, в военной форме проводив отца в последний путь, встретил какого-то майора с черными погонами, ведущего за ручку маленькую девочку. За три метра, как положено, перехожу на строевой шаг, отдаю воинское приветствие.
- Добрый день, - майор с эмблемами инженерных войск на петлицах окинул взглядом мои голубые погоны и лётные крылышки - понятно, что я не из местных, - что-то ещё рановато для отпусков?
- По семейным обстоятельствам…
- Понятно. Плохой повод для отпуска....
Неделю спустя через Киев я вернулся в Чернигов. На следующее утро, так и не отошедший от перегнанных через себя вёдер адреналина, с первой группой сдавал зачёт по теории реактивных двигателей. Всё еще находящийся в состоянии стресса организм заставил мозг работать на предельном режиме, благодаря чему сдал зачет с первого раза на «отлично». Причем, даже получил благодарность лично от  самого Тофановского, чего, как мне сказали, никогда ещё не было. Это был последний отцовский подарок.
Профессия летчика, а, тем паче, обучение этому, зачастую выходит за тепличные рамки, и четырнадцатого июня мы были ошарашены трагической новостью: на аэродроме «Климово» во время тренировочного полета погиб курсант второго курса Евстратов. Скупые сведения об обстоятельствах происшествия дошли и до нас. В полете в воздухозаборник попала птица, в результате полученных повреждений движок остановился. Курсант принял ошибочное решение сажать самолет на грунт, что для Л-39 за пределами аэродрома категорически запрещено. Инструкция в этом случае предписывает однозначное – катапультирование. Внизу - бескрайние брянские лесные дебри. Местом для вынужденной посадки была выбрана лесная просека. В последний момент курсант обнаружил, что снижается на линию электропередач, для чего, собственно говоря, эта просека и была создана. Принимает хаотичные меры по избежанию столкновения с проводами и опорами, хотя возможность благополучного покидания самолета все еще существует. В результате неосознанных действий теряет скорость, заваливается на крыло, и в момент, когда это уже было бесполезно, приводит в действие средства спасения. Из-за недостатка высоты для полноценного наполнения купола спасательного парашюта при ударе об землю погиб. Гроб с его телом привезли в Чвачу, выставили в Доме офицером для прощания. Событие можно охарактеризовать как деморализующее, но вполне присущее для профессии летчика, поэтому, приемлемое. И это мы уже понимали. А сколько такого нам предстоит в дальнейшем пережить – можно только гадать.
Я, наконец-то, осуществил свою давнюю мечту и купил фотоаппарат «Зенит ЕТ», откладывая для этого от стипендии почти целый год. А стоил он по тем деньгам немало – сто пять рублей. И этот верный безотказный фот, пока еще была актуальна химическая фотография, в течение многих лет сопровождал меня везде, и даже в полетах.
Мы продолжали грызть гранит науки, попутно сдавая множество зачетов в преддверии итоговой летней сессии, венчающей первый курс. С некоторой тревогой наблюдали многочисленное количество второкурсников, понуро возвращающихся на центральную базу с учебных полков – это были списанные «по нелётке», которым придется побыть еще около пары месяцев в распоряжении училища, чтобы полностью закрыть срок срочной службы. С некоторыми из них общались, и слышали почти одну и ту же причину списания. Конечно же, был виноват инструктор, и куча остальных проверяющих, не оценивших лётные таланты данного персонажа.  Удручало еще и то, что списанных по летной неуспеваемости реально было очень много. Чуть ли не четверть, а то и треть курса. Отдельным из них предлагали продолжить обучение по нелетному профилю – на наземное управление воздушным движением, но соглашались единицы.
В конце июня нас посетил очередной неприятный момент – окружной смотр физической подготовки. Для этих целей к нам из штаба Киевского военного округа пожаловала целая бригада спортивных эмиссаров с погонами разных достоинств. В смотре в полном составе принимали участие наш курс, и еще пара эскадрилий выпускного четвертого, которые летали на центральной базе в Певцах. Из всего этого непотребства меня волновал, конечно же, предстоящий кросс «трёшка». Но очень повезло в том, что система учёта выполненных нормативов была не балльная (обычные оценки), а очковая. То есть, сдавая нормативы, получаешь определенное количество очков, и чем твой результат лучше – тем больше очков уходит в твою копилку. Прекрасно отработав на лопинге, и существенно перекрыв нормативы всех силовых упражнений, да еще и пробежав на разряд стометровку, я заработал достаточно большое количество призовых очков, что неожиданно вписался в категорию «кандидат мастера спорта по военно-спортивному комплексу». Абсолютно правильный и объективный подход. И, кто бы что ни говорил, до сих пор считаю, что индивидуальная способность бегать кроссы – не есть итоговая характеристика всей физической подготовки человека.
Завершающийся июнь был отмечен еще одним интересным мероприятием, причем, уже в преддверии предстоящих полётов будущего второго курса – учебно-тренировочными катапультированиями на тренажере НКТЛ 29-39. Наземный катапультный тренажер летчика находился за новым УЛО и представлял собой имитацию кабины «элки». В ней были настоящая приборная доска, ручка управления и штатное кресло Л-39 - ВС-1БРИ. Кресло установлено на направляющей рельсовой балке. Для учебного катапультирования применялись пиропатроны с перегрузкой восемь или двенадцать «g». С учетом того, что реальное самолетное кресло при катапультировании дает пинок под зад на уровне двадцати «g», то можно считать, что главный наземный курсантский аттракцион был вещью вполне гуманной. И угадайте, кто у подполковника Войцеховского выпросил самый мощный пиропатрон? Конечно же, наш военный неформал Зия!
Процедура была несложной: сидишь, привязанный к креслу, с настоящим лётным шлемом на голове, и по команде инструктора «приготовиться к прыжку» принимаешь безопасную для катапультирования позу. По команде «прыжок!», зажмурившись, со всей дури выдергиваешь из гнезда сдвоенные ручки катапультирования, или, как их обзывают в авиации – «держки». И подлетаешь вверх метров на пять-шесть, в зависимости от веса. В общем, для всех всё прошло успешно, и только лёгкий Зия, выклянчивший свой вожделенный двенадцатикратный патрон, чуть не вылетел с кресла, основательно долбанувшись вместе с ним в ограничитель подброса. И сим он, конечно, был безмерно счастлив. В моем фотоархиве где-то есть фото, на котором он радостно лыбится, сидя в кресле на самом конце десятиметрового рольганга.
Однако события с НКТЛ 29-39 еще имели продолжение. Как-то сидим мы на общекурсовой лекции в большой аудитории УЛО, и с изумлением слушаем характерные «ба-бахи» от срабатывания катапультных пиропатронов. В училище на тот момент квартировал только наш первый курс - все остальные были в учебных полках на полетах. И вот этот первый курс в полном составе в данный момент находится перед недоумевающим преподавателем, мирно конспектируя лекцию.
- Сидите тихо, я сейчас, - полковник Васенин быстро покинул аудиторию.
Что в конечном итоге выяснилось. Предприимчивые прапора с ПДС устроили небольшой бизнес, заключавшийся в немедицинском прерывании беременности: восьмикратный пиропатрон под задницу – и стопроцентный выкидыш обеспечен. Спрос был беспрецедентно высок, и бизнес шел вполне успешно. Но после того случая его, конечно же, завернули, и, вроде, как даже были заведены уголовные дела. Чем процесс окончательно закончился – мне неизвестно.
В те времена в СССР День Молодежи праздновали в крайнее воскресенье июня, и наша братва с нетерпением ждала его в предвкушении увольнений в город. Однако командованием училища сиё событие уже несколько лет традиционно отмечалось шефской помощью подшефному колхозу. В связи с чем, вожделенные увольнения в город в этот день были полностью отменены. Не было пределу нашему разочарованию, как и нежеланию работать на полях каких-то там «подшефников». До крайности злые, мы погрузились в «Уралы», причем, форму одежды для этого мероприятия нам установили парадно-выходную. Мол, подшефному колхозу надо будет продемонстрировать еще и номера нашей художественной самодеятельности. Вообще, трындец… Делать нечего, взяли с собой каптерщика Дениса, уже собиравшегося на дембель, и относительно неплохо игравшего на гитаре. Приехали, разгрузились. Кстати, колхоз был не из бедных, и мог позволить себе настоящий ипподром с конями. Председатель безапелляционно заявил, что «сначала в поле, потом всё остальное». Выдали нам каждому по тяпке и выгнали на объект работы, конца и края которому не было видно: придется до горизонта пропалывать сахарную свеклу. И вот тогда родилась знаменитая фраза Зии, когда его пытался «построить» председатель колхоза: Зия, вырвавшись далеко вперед, тупо рубил сорняки вместе со свеклой.
- Как же ты летаешь, если даже не умеешь  работать тяпкой?!
- Если бы вы умели так летать, как я умею работать тяпкой, тогда нам было бы о чем разговаривать! – последовал чёткий и невозмутимый ответ.
Золотые слова! Но то, что Зия даже к полетам на тренажере еще не приступил, он, конечно же, скромно умолчал. Главный местный колхозник, плюнув, в сердцах удалился, наказав сворачиваться, ибо «убытков от вас больше, чем пользы».
Надо отметить, что в поле работали мы не одни, вместе с нами в большом количестве трудились и общительные деревенские молодухи, сразу со всеми нами перезнакомившимися. И до нас потихоньку стало доходить, почему данная трудовая акция была спланирована именно на День Молодежи. Потом нас от души накормили, и, соблюдая конспирацию, молодые колхозницы из-под фартуков разливали местный самогон. А кое-кто (не будем показывать пальцем на Зию и Жёрика), его очень даже неплохо попробовали. Потом был небольшой импровизированный концерт, где каптерщик Денис, взяв в помощники пару человек в качестве примитивного бэк-вокала, на дощатой сцене исполнил несколько песен, в том числе, очень популярную в то время композицию Криса Кельми «Замыкая круг». В общем, основная миссия Дня Молодежи в подшефном колхозе была выполнена, и кто-то даже уединился с местными красавицами, налаживая неформальные отношения. Ротные командиры были довольны: посильную помощь колхозу, ну, какую смогли, курсанты, все-таки, оказали, при этом никуда не встряли, и вели себя вполне прилично. А молоденькие селянки, провожавшие наши пылящие «Уралы», вслед махали платками, вытирали ими влажные глаза и приглашали приезжать как ним можно чаще.

Продолжение
http://proza.ru/2025/08/01/999