Эхо прошлого

Пьеса в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

- АРТЕМ (28-30 лет): Внешне успешен, одет с иголочки, но в осанке и движениях читается хроническая усталость. Человек, который постоянно находится в напряжении и забыл, как расслабляться.

- ОЛЯ (28-30 лет): Выглядит стильно, но небрежно. Старается держать марку независимой и свободной творческой личности, но за сарказмом прячет глубокое эмоциональное истощение.

СЦЕНАРИЙ

Место действия: Заброшенная беседка в старом парке. Краска на деревянных столбах давно облупилась, крыша наполовину провалилась, вокруг разрослась дикая сирень. Поздний вечер, тускло светит единственный уцелевший фонарь на аллее. На старой скамейке сидит Оля. Она бездумно пролистывает ленту в телефоне, бледный экран освещает ее лицо с глубокими тенями под глазами. Слышны шаги по гравию. Появляется Артем. Он в дорогом пальто, галстук ослаблен, в руке кожаный портфель. Выглядит так, словно не спал неделю. Он останавливается у входа в беседку, заметив фигуру внутри.

АРТЕМ: Оля?
ОЛЯ: Артем. Какими судьбами?
АРТЕМ: Шел со встречи. Оставил машину у ресторана, решил пройтись пешком. Проветрить голову. Не думал, что эта рухлядь еще стоит.
ОЛЯ: Стоит, как видишь. Пережила нас с тобой и, кажется, переживет еще многих.
АРТЕМ: Что ты здесь делаешь в такое время?
ОЛЯ: То же, что и ты. Проветриваю голову. Спряталась от уведомлений.
АРТЕМ: Помогает?
ОЛЯ: Не особо. Они вибрируют где-то на подкорке. Даже когда телефон выключен.
АРТЕМ: Понимаю. Можно?
ОЛЯ: Садись, места много.
АРТЕМ: Сто лет здесь не был. Все такое… маленькое. Раньше эта беседка казалась огромной.
ОЛЯ: Мы просто выросли. Или это мир вокруг нас раздулся до неадекватных размеров. Ты отлично выглядишь, Артем. Прямо с обложки журнала про успешный бизнес.
АРТЕМ: Спасибо. Ты тоже… не изменилась. Все такая же независимая.
ОЛЯ: Врешь.
АРТЕМ: Вру. Ты выглядишь такой же вымотанной, как и я.
ОЛЯ: Спасибо за честность. Редкая валюта в наши дни. Обычно все вокруг «в ресурсе», «в потоке» и «на вибрациях успеха».
АРТЕМ: Ненавижу этот птичий язык.
ОЛЯ: Забавно. А в твоих соцсетях все именно так. Я иногда натыкаюсь на твои посты. Фото на фоне Москва-Сити, идеальная осанка, цитаты про то, что успех — это выбор сильных.
АРТЕМ: Это маркетинг, Оля. Личный бренд. Фасад для инвесторов и партнеров. Если ты не транслируешь безупречный успех 24/7, тебя просто сожрут конкуренты. Никто не понесет деньги уставшему человеку с мешками под глазами. Нужно улыбаться.
ОЛЯ: И как, челюсть не сводит от постоянных улыбок?
АРТЕМ: Сводит. Иногда хочется просто закрыться в темной комнате и чтобы никто меня не трогал хотя бы пару суток. Но у меня штат людей, обязательства, KPI. Я сам выбрал эту гонку.
ОЛЯ: Ну, зато ты победитель. У тебя есть статус, деньги, проекты. Все то, о чем нам кричали из каждого утюга: «добейся», «стань лучшей версией себя». Ты стал.
АРТЕМ: Знаешь, в чем ирония? Когда ты добегаешь до этой вершины, оказывается, что там холодно, одиноко и чертовски скучно. А ты? Свободный творец? Живешь по своим правилам?
ОЛЯ: Типа того. Я же всегда хотела быть независимой. Фриланс, отсутствие графика, творчество.
АРТЕМ: Звучит как мечта.
ОЛЯ: Звучит как проклятие, Артем. Отсутствие графика означает, что я работаю вообще всегда. В кафе, в метро, лежа в кровати в три часа ночи. Если я выпаду из ленты на пару дней, алгоритмы меня похоронят, охваты упадут, и заказчики уйдут к кому-то более продуктивному. Я продаю свою якобы «свободную» жизнь по кускам.
АРТЕМ: Мы превратились в тех самых скучных, замотанных взрослых, которыми так боялись стать в юности.
ОЛЯ: Мы хуже. Мы замотанные взрослые, которые делают вид, что живут лучшую жизнь, чтобы собрать побольше лайков от таких же несчастных людей.
АРТЕМ: Зачем мы это делаем?
ОЛЯ: Потому что поверили, что счастье выглядит именно так. Как картинка в интернете. А здесь… в этой беседке… когда-то нам для счастья хватало бутылки дешевого лимонада и разговоров до утра.
АРТЕМ: Да. Было время. Мы ведь тогда думали, что умнее всех. Что не попадем в эту мясорубку.
ОЛЯ: А мясорубка переживала нас и даже не поперхнулась.

Артем достает из кармана пальто зажигалку, долго вертит ее в руках, словно решая, стоит ли закуривать, затем убирает обратно. Оля выключает экран телефона и кладет его рядом с собой на скамейку. Тишина между ними становится тяжелой, требующей заполнения.

АРТЕМ: Знаешь, я ведь видел твое интервью на том модном канале полгода назад. Про жизнь без офиса и творческое выгорание.
ОЛЯ: И как я тебе? Убедительно вещала про осознанность и поиск себя?
АРТЕМ: Вполне. Девочка, которая смогла уйти от системы и теперь рисует крутые проекты, попивая матча-латте на побережье. Красивая история для тех, кто каждое утро давится в метро по пути на нелюбимую работу.
ОЛЯ: Это был холодный ноябрь, и я сидела в съемной студии с обогревателем. Но спонсорам ролика нужна была картинка идеального дауншифтинга и победы над рутиной. Я им ее дала.
АРТЕМ: А потом вернулась к реальности?
ОЛЯ: А потом выключилась камера. Потому что от тревоги за следующий заказ я не спала нормально неделями. Зато стабильно постила сторис с вдохновляющими цитатами. Мои подписчики были в восторге от моей продуктивности.
АРТЕМ: Лицемерие высшего сорта.
ОЛЯ: Чья бы корова мычала, Артем. Твой недавний пост про то, что экономический кризис — это просто время возможностей, я читала. Ты там призывал выходить из зоны комфорта и масштабироваться.
АРТЕМ: Это закон рынка. Ты должен излучать уверенность, даже если твой бизнес трещит по швам от новых вводных и кассовых разрывов. Если я напишу, что не спал трое суток, потому что пытаюсь спасти компанию от краха, от меня отвернутся все инвесторы.
ОЛЯ: Значит, ты просто врешь. Всем вокруг. Себе, клиентам, партнерам.
АРТЕМ: Я продаю стабильность. Люди хотят верить, что есть кто-то, кто держит все под контролем. Я играю эту роль. И она приносит деньги, которые покрывают мои счета.
ОЛЯ: И счастье? Оно тоже входит в твой квартальный план?
АРТЕМ: Счастье — это переоцененная концепция из дешевых мелодрам. Есть цели. Есть достижения. Есть уровень нормы, ниже которого я не имею права опускаться.
ОЛЯ: Звучишь как пластиковый бизнес-тренер из соцсетей. Ты сам-то в это веришь?
АРТЕМ: Я в этом живу, Оля. Каждый день. С восьми утра и до полуночи. У меня квартира в хорошем районе, машина, статус. Я достиг того, о чем нам твердили со всех экранов. Я стал успешным.
ОЛЯ: Мы мечтали не об этом.
АРТЕМ: Да неужели? А кто мне все уши прожужжал про то, что хочет посмотреть мир и ни от кого не зависеть? Ты хотела свободы — ты ее получила. Свободу работать по ночам, бояться алгоритмов и врать на камеру. Я хотел успеха — я получил статус кошелька, который всем что-то должен. Мы квиты.
ОЛЯ: Мы просто предали себя. Вот в чем правда. Мы гнались за тем, что нам навязали другие. Смотрели на этих глянцевых людей в интернете, читали статьи про обязательный успех до тридцати и думали, что с нами что-то не так, если мы не бежим вместе со всеми.
АРТЕМ: А надо было стоять на месте? Остаться здесь, в этой гниющей беседке, без копейки в кармане и жаловаться на несправедливость мира?
ОЛЯ: Надо было слушать себя. Я ненавижу свой свободный график. Я хочу стабильности, хочу просто закончить работу в шесть вечера, закрыть ноутбук и не думать о нем до утра. Но я не могу в этом признаться, потому что тогда мой образ независимой творческой единицы рухнет. Меня перестанут звать на эти дурацкие интервью.
АРТЕМ: А я хочу просто выключить телефон. Бросить всё это к чертовой матери. Уехать куда-нибудь, где меня никто не знает, и устроиться работать кем угодно, лишь бы не принимать решений. Делать что-то руками и видеть реальный результат, а не эти бесконечные цифры на экране.
ОЛЯ: И что тебе мешает?
АРТЕМ: Страх. Страх потерять лицо. Страх стать никем в глазах людей, на которых мне, по сути, глубоко плевать. Я стал заложником своей же идеальной картинки.
ОЛЯ: Мы оба заложники. Сидим в клетках, которые сами же себе старательно выстроили. Только у тебя клетка из обязательств и отчетов, а у меня из лайков и мнимой независимости.
АРТЕМ: Помнишь, как мы планировали открыть свою маленькую мастерскую? Ты бы рисовала свои комиксы, а я бы занимался организацией и печатью. Без безумных амбиций захватить мир. Просто делать то, что нравится нам двоим.
ОЛЯ: Помню. Мы тогда нарисовали наш бизнес-план прямо на стене этой беседки. Вон там, за твоей спиной. Наверное, уже всё давно стерлось под дождями.
АРТЕМ: Стерлось. Как и всё остальное.

Артем встает со скамейки, подходит к задней стене беседки и включает фонарик на телефоне, пытаясь рассмотреть что-то на потрескавшемся дереве. Оля наблюдает за ним, скрестив руки на груди. Ветер усиливается, шурша сухими листьями под ногами.

АРТЕМ: Ничего не осталось. Даже контуров. А ведь ты маркером рисовала. Толстым таким, черным.
ОЛЯ: Это было восемь лет назад, Артем. Дерево сгнило, краска слезла. Время вообще отлично стирает всё настоящее.
АРТЕМ: Я помню ту идею. Ты хотела сама всё делать — и рисовать, и писать сюжет. Мечтала создать свою мангу, огромную, масштабную историю, чтобы читатель погружался в нее с головой. Как те классические поэмы-эпопеи, только в современном графическом формате.
ОЛЯ: Да. У меня тогда в голове был целый мир. Сложные конфликты, герои, которые борются за свои идеалы. Я исписала три блокнота одними только диалогами и концептами персонажей.
АРТЕМ: А я клялся, что как только подниму первые серьезные деньги, открою издательство и напечатаю твою книгу первым же тиражом. Мы сидели здесь, пили остывший кофе из термоса и абсолютно искренне верили, что перевернем индустрию.
ОЛЯ: Перевернули, ага. Я теперь рисую минималистичные логотипы для барбершопов и оформляю карточки товаров для маркетплейсов. Знаешь, сколько платят за одну карточку для набора губок для мытья посуды?
АРТЕМ: Достаточно, чтобы купить себе кофе на кокосовом молоке и сфоткать его для сторис?
ОЛЯ: Именно. Мой потолок теперь — сделать так, чтобы текст «скидка 20%» не сливался с фоном. Масштабные сюжеты? Глубокие смыслы? Кому они нужны, если аудитория не может удерживать внимание дольше пятнадцати секунд.
АРТЕМ: Мы сами выбрали этот путь. Никто не стоял над нами с пистолетом.
ОЛЯ: С пистолетом — нет. Но стояли с микрофонами, экранами и красивыми графиками. Нам каждый день внушали, что если к двадцати пяти годам у тебя нет своего стартапа, инвестиционного портфеля и личного бренда, то ты — биомусор. Неудачник, который тратит жизнь впустую.
АРТЕМ: И мы испугались.
ОЛЯ: Я испугалась до одури. Когда мои однокурсники начали выкладывать фотки с Бали и рассказывать про свои «успешные кейсы», я посмотрела на свои блокноты с черновиками и почувствовала себя ничтожеством. Мне показалось, что я занимаюсь детской ерундой.
АРТЕМ: И ты взяла первый коммерческий заказ. Тот самый, на оформление меню для шаурмичной на вокзале.
ОЛЯ: Да. И мне заплатили. Я купила новые кроссовки и выложила их в сеть с подписью «первые плоды фриланса». Я получила сотню лайков. Это сработало как дофаминовая ловушка. Одобрение толпы оказалось важнее собственной мечты.
АРТЕМ: А я бросил универ и пошел стажером в отдел продаж. Надел галстук, который меня душил, и начал заучивать скрипты холодных звонков. Потому что «настоящие мужчины делают бизнес, а не витают в облаках».
ОЛЯ: И когда ты в последний раз витал в облаках, Артем? Когда просто смотрел в небо, а не в графики конверсии?
АРТЕМ: Не помню. Кажется, в тот самый день, когда мы в последний раз виделись здесь.
ОЛЯ: Мы предали не только свои мечты. Мы предали то чувство, когда нам было плевать на весь остальной мир. Мы променяли уютную темноту этой беседки на софиты, под которыми видно каждую нашу морщину.
АРТЕМ: Социальная гонка. Мы побежали марафон, даже не спросив, где финиш и нужен ли нам вообще этот кубок. А теперь бежим просто по инерции, потому что остановиться страшно. Затопчут те, кто бежит следом.
ОЛЯ: Знаешь, что самое обидное? У меня до сих пор лежат те блокноты с черновиками моей истории. В самом нижнем ящике стола. Я иногда открываю их, смотрю на своих персонажей, и мне кажется, что они смотрят на меня с презрением. Как на предателя.
АРТЕМ: Мои амбиции тоже смотрят на меня из зеркала каждое утро. И с каждым годом этот взгляд всё более пустой. Я построил компанию, которая производит цифровой шум. Мы ничего не создаем, мы просто перепродаем внимание людей. Я — пустое место в дорогом костюме.
ОЛЯ: Зато успешное пустое место.
АРТЕМ: Это уже даже не смешно, Оля. Мы выгорели дотла. Ради чего? Чтобы доказать людям, которых мы даже не уважаем, что мы чего-то стоим?
ОЛЯ: Выходит, что так.
АРТЕМ: Это какой-то массовый психоз. И мы в нем увязли по самое горло.
ОЛЯ: Мы могли бы выбраться. Тогда, много лет назад. Если бы держались вместе. Если бы ты не струсил.
АРТЕМ: Я?
ОЛЯ: Да, Артем. Ты. Мы сейчас так красиво философствуем о злом обществе и социальных сетях. Но давай будем честными. Наша личная катастрофа началась не из-за блогеров. Она началась в тот день, когда ты просто исчез.

Артем резко отворачивается. Он делает несколько тяжелых шагов к выходу из беседки, словно по привычке собираясь сбежать от неудобного разговора, но останавливается. Упирается рукой в гнилую деревянную опору и опускает голову. Оля смотрит ему в спину. Она не собирается отступать, ее голос звучит тихо, но режет без ножа. Воздух становится тяжелым, удушливым.

АРТЕМ: Я не исчез. Я уехал строить нашу жизнь.
ОЛЯ: Ты поменял номер телефона. Ты заблокировал меня везде, где только можно. Это теперь называется «строить жизнь»?
АРТЕМ: Я должен был сфокусироваться. Отрезать всё, что меня отвлекало.
ОЛЯ: Отвлекало? То есть я была для тебя просто помехой? Фоном, который мешал достигать великих целей? Трусость. Обычная, банальная трусость. Ты просто испугался.
АРТЕМ: Да! Испугался! Думаешь, легко было сидеть здесь, слушать твои гениальные идеи и понимать, что я не смогу дать тебе тот мир, который ты заслуживаешь?
ОЛЯ: Мне не нужен был мир, Артем! Мне нужны были только ты и наша маленькая мастерская!
АРТЕМ: На какие деньги, Оля? На стипендию? Мы бы сдохли от голода через пару месяцев. А потом ты бы возненавидела меня за то, что я утащил тебя на дно. Я смотрел на этих успешных парней в сети, на их машины, на то, как они решают проблемы одним звонком. И я чувствовал себя полным ничтожеством. Мальчиком на побегушках без будущего.
ОЛЯ: И поэтому ты решил уничтожить нас? Чтобы доказать каким-то незнакомым мужикам в интернете, что ты не ничтожество?
АРТЕМ: Я думал, что заработаю первые серьезные деньги, вернусь победителем и брошу всё это к твоим ногам. Я хотел стать тем каменным фундаментом, на котором ты сможешь безопасно творить.
ОЛЯ: Какой дешевый сценарий из плохой мыльной оперы. Ты сам-то слышишь, как это жалко звучит?
АРТЕМ: Я знаю! Но тогда мне это казалось единственным правильным решением. Я пахал как проклятый. Унижался перед инвесторами, предавал партнеров, лез по головам. Я выжигал в себе всё человеческое, каждую эмоцию, чтобы стать тем самым идеальным «эффективным менеджером».
ОЛЯ: И когда ты понял, что возвращаться уже не к кому?
АРТЕМ: На третий год. Когда купил первую нормальную квартиру. Я стоял посреди пустых комнат с панорамными окнами, смотрел на ночной город и понял, что мне некому даже позвонить, чтобы похвастаться. Я стал тем, кем хотел. Но внутри не осталось ничего. Одна выжженная пустыня.
ОЛЯ: А я ждала. Первые полгода я не жила, я просто существовала. Просыпалась, смотрела в пустой экран телефона, засыпала. Я искренне думала, что с тобой что-то случилось. А потом я увидела твои фото с какого-то столичного корпоратива. Ты смеялся, держа бокал шампанского.
АРТЕМ: Я был пьян и ненавидел всех вокруг.
ОЛЯ: Это уже не имело значения. В тот день я собрала все наши черновики, разорвала их и выбросила в мусоропровод. И взяла тот самый коммерческий заказ. Я убила в себе творца, потому что творец ассоциировался с тобой. А ты ассоциировался с невыносимой болью.
АРТЕМ: Получается, мы оба уничтожили себя из-за одного моего идиотского решения.
ОЛЯ: Выходит, так. Мы просрали лучшие годы. Мы проиграли, Артем. Подчинились этой мясорубке, поверили в чужие идеалы и потеряли всё настоящее, что у нас было.
АРТЕМ: И что теперь? Мне почти тридцать. Я не умею ничего, кроме как генерировать прибыль для чужих людей. Я разучился мечтать. Я даже спать нормально разучился.
ОЛЯ: А я разучилась творить. Мои работы мертвые. Как и я сама.
АРТЕМ: Значит, всё было зря. Вся эта гонка, бессонные ночи, стресс... Мы просто две пустышки в красивых обертках.
ОЛЯ: Пустышки. Которые пришли поплакать на руины своей юности. Какая жалкая, бессмысленная картина. Мы на самом дне, Артем. И самое страшное, что мы сами себя сюда загнали.

Тяжелая тишина. Где-то вдалеке монотонно гудит трасса, но внутри беседки время словно замерло. Артем медленно опускается на скамейку рядом с Олей, но оставляет между ними безопасную дистанцию. Он закрывает лицо руками, глубоко вдыхая холодный воздух. Оля больше не смотрит на него с вызовом. В ее позе пропадает жесткость, плечи устало опускаются.

АРТЕМ: Я устал, Оля. Я так чертовски устал притворяться.
ОЛЯ: Я тоже. Кажется, у меня больше не осталось сил держать этот фасад.
АРТЕМ: Знаешь, когда я шел сюда сегодня, я по привычке прокручивал в голове скрипты. Как правильно улыбнуться, как встать, чтобы казаться солиднее и успешнее.
ОЛЯ: А потом увидел меня?
АРТЕМ: И все скрипты полетели к черту. Потому что ты помнишь меня другим. Настоящим.
ОЛЯ: Того Артема давно нет.
АРТЕМ: Я знаю. Но сегодня… впервые за столько лет мне не нужно продавать себя. Это пугает.
ОЛЯ: Меня это тоже пугает. Я чувствую себя голой. Без своих фильтров, статусов и красивых легенд.
АРТЕМ: И меня. Я чувствовал себя пойманным в ловушку.
ОЛЯ: А теперь… теперь легче. Просто потому, что мы поговорили. Просто потому, что ты сказал… что тебе тоже было больно.
АРТЕМ: Да. Мне тоже. Я думал, что никогда не смогу это сказать. Мне было стыдно.
ОЛЯ: За что стыдно?
АРТЕМ: За свою слабость, за свой страх. За то, что я не был тем, кем ты меня считала. Тем сильным Артемом, который всегда знал, что делать.
ОЛЯ: Я никогда не требовала от тебя быть железным. Я просто хотела, чтобы ты был рядом.
АРТЕМ: Мне казалось, что если я покажу слабину, ты разочаруешься. Что общество меня спишет.
ОЛЯ: Обществу плевать на нас, Артем. Мы для них — просто трафик. Охваты. Целевая аудитория.
АРТЕМ: А мы положили на этот алтарь всё, что имели.
ОЛЯ: Да. Но знаешь что?
АРТЕМ: Что?
ОЛЯ: Это первый раз за три года, когда я дышу полной грудью. Мне больно, обидно, я злюсь на тебя до слез. Но это… по-настоящему.
АРТЕМ: По-настоящему. Не для красивой картинки в сети.
ОЛЯ: Мы сейчас сидим в разрушенной беседке, у нас разбиты жизни и нет никакого успешного плана на завтра.
АРТЕМ: Звучит как полный провал.
ОЛЯ: Звучит как свобода. Первая настоящая свобода за очень долгое время.
АРТЕМ: Думаешь, дно — это отличная точка для старта?
ОЛЯ: От дна хотя бы можно оттолкнуться. В отличие от мягких подушек в твоей идеальной квартире.
АРТЕМ: Ты права. В них просто тонешь. Медленно, комфортно и незаметно.
ОЛЯ: Мы сказали вслух то, чего боялись больше всего. Мы признали, что облажались по полной программе.
АРТЕМ: И мир не рухнул. Небо не упало на землю.
ОЛЯ: Только короны с головы слетели.
АРТЕМ: Туда им и дорога. Тяжелые были.
ОЛЯ: Что теперь будем делать со всей этой правдой?
АРТЕМ: Не знаю. Не хочу ничего планировать. Меня тошнит от бизнес-планов и стратегий.
ОЛЯ: И меня. Давай просто посидим. В тишине. Без уведомлений.
АРТЕМ: И без ожиданий.

Артем поднимает голову. Тишина больше не давит, она дает короткую передышку перед прыжком. Он смотрит на Олю уже без привычного прищура холодного переговорщика. В его взгляде появляется что-то давно забытое, уязвимая, но упрямая решимость. Он подается чуть вперед.

АРТЕМ: Знаешь, что самое страшное в том, чтобы признать поражение?
ОЛЯ: Необходимость что-то с этим делать.
АРТЕМ: Именно. Завтра утром прозвенит будильник.
ОЛЯ: У тебя в семь, у меня... как повезет.
АРТЕМ: И нам придется снова надеть эти костюмы. Мне поехать в офис, улыбаться партнерам. Тебе открыть ноутбук и гнаться за алгоритмами.
ОЛЯ: Мы можем этого не делать?
АРТЕМ: Я не могу просто так бросить компанию. У меня люди, кредиты, жесткие обязательства.
ОЛЯ: А я не могу перестать брать заказы, иначе мне нечем будет платить за съемную квартиру. Реальность никуда не делась, Артем. Мы не в сказке.
АРТЕМ: Реальность осталась. Но мы можем изменить то, как мы в ней живем.
ОЛЯ: Звучит как очередной лозунг с твоего бизнес-тренинга.
АРТЕМ: Нет. На этот раз нет. Я говорю про нас. Про то, что внутри.
ОЛЯ: И что внутри?
АРТЕМ: Та пустота, которую мы сегодня расковыряли. Я больше не хочу заполнять ее фальшивками.
ОЛЯ: Легко сказать. Мы разучились жить по-другому. Мы забыли, каково это.
АРТЕМ: Значит, будем учиться заново.
ОЛЯ: Как?
АРТЕМ: Снимем короны. Перестанем пытаться доказать всем вокруг свою исключительность.
ОЛЯ: Ты готов признать перед своими конкурентами, что ты не железный человек?
АРТЕМ: Я готов начать с малого. Признать это перед собой. И перед тобой.
ОЛЯ: Это страшно.
АРТЕМ: Страшнее проснуться в пятьдесят лет в своей идеальной квартире с панорамными окнами и понять, что ты так ни разу и не вздохнул полной грудью.
ОЛЯ: Что ты предлагаешь?
АРТЕМ: Перестать бежать.
ОЛЯ: И стоять на месте?
АРТЕМ: И посмотреть по сторонам. Оля, мы не вернем ту мастерскую. Мы не вернем те восемь лет, которые сожгли в этой бессмысленной гонке.
ОЛЯ: Я знаю.
АРТЕМ: Но у нас есть время сейчас. Я хочу попробовать.
ОЛЯ: Попробовать что?
АРТЕМ: Построить что-то настоящее. Не из юношеских иллюзий, они давно сгнили, как эти доски. А из того, что от нас осталось. Из этого битого стекла, цинизма и усталости.
ОЛЯ: Из битого стекла можно собрать только витраж. И он все равно будет хрупким.
АРТЕМ: Пусть хрупким. Зато он будет пропускать свет. Настоящий свет, а не экранный от смартфонов.
ОЛЯ: Ты опять красиво говоришь.
АРТЕМ: А ты опять прячешься за сарказмом. Оля. Я больше не хочу убегать. Ни от себя, ни от тебя.
ОЛЯ: Ты уже однажды ушел.
АРТЕМ: И это была самая большая ошибка в моей жизни. Я заплатил за нее сполна.
ОЛЯ: Я тоже за нее заплатила.
АРТЕМ: Я не прошу тебя забыть это. Я даже не прошу прощения прямо сейчас, потому что слова ничего не стоят. Я прошу только одного.
ОЛЯ: Чего?
АРТЕМ: Дай нам шанс. Не тем наивным детям из прошлого. А нам нынешним. Поломанным, выгоревшим, но настоящим. Давай попробуем не врать друг другу.
ОЛЯ: Просто не врать?
АРТЕМ: Для начала. Поверь, это уже намного больше, чем всё, что у нас было за последние годы.

Оля долго смотрит на Артема. Ветер стихает. Вдалеке, прорезая ночную тишину, слышен гудок электрички. Оля не спешит отвечать, она взвешивает каждое слово, понимая, что пути назад в привычную уютную ложь уже не будет.

ОЛЯ: Никаких побегов?
АРТЕМ: Никаких. Даже если будет очень хотеться спрятаться и выключить телефон.
ОЛЯ: И никаких красивых фильтров. Если мне будет страшно, я скажу, что мне страшно. Если ты облажаешься, ты признаешь, что облажался.
АРТЕМ: Договорились. Голая, неприглядная правда.
ОЛЯ: Знаешь, звучит как самый провальный бизнес-план из всех, что ты когда-либо предлагал.
АРТЕМ: Абсолютно нерентабельный. Без инвестиций и никаких гарантий успеха.
ОЛЯ: Зато честный.
АРТЕМ: Да. Впервые за долгое время.
ОЛЯ: Я не обещаю, что смогу сразу тебе поверить, Артем. Слишком много времени прошло. Слишком много всего мы успели сломать в себе и друг в друге.
АРТЕМ: Я не тороплю. У нас впереди вся ночь. И, если мы не струсим, весь завтрашний день.
ОЛЯ: Завтрашний день… Знаешь, а сейчас это звучит уже не так пугающе.
АРТЕМ: Так что скажешь? Рискнем стать теми, кем мы на самом деле являемся?
ОЛЯ: Обычными, уставшими людьми, которые просто хотят перестать бежать?
АРТЕМ: Ими самыми.
ОЛЯ: Хорошо. Давай попробуем. Но это место… эту беседку мы оставим здесь. Вместе с нашими юношескими призраками и грандиозными планами.
АРТЕМ: Согласен. Нам нужно новое место. Для новых нас. Без иллюзий.
ОЛЯ: Пошли отсюда, Артем. Я замерзла. И я хочу кофе. Обычного дрянного черного кофе на заправке, а не твой капучино на миндальном молоке из модного коворкинга.
АРТЕМ: Заметано. Идем?
ОЛЯ: Идем.

Они вместе выходят из полумрака разрушенной беседки на тускло освещенную аллею. Они не бросаются друг другу в объятия и не улыбаются лучезарными улыбками победителей. Они просто идут рядом. Впервые за много лет их плечи расслаблены, а в глазах нет лихорадочной тревоги перед завтрашним днем. Заброшенная беседка остается позади, растворяясь в густой ночной темноте.

ЗАНАВЕС