На всех не хватит

НА ВСЕХ – НЕ ХВАТИТ
(Свадебный вертолётчик Петров)

Таксолёт у Петрова старенький.
Да и сам он немолодой: одинокий старик с неудавшейся судьбой.
Одних такой итог на дно жизни, в бомжи, в подвалы бросает.
А Петров вот умудрился от тоски и безденежья в «поднебесье» забраться. Купил по случаю квартирку на «чердаке» – на тридцать первом, последнем этаже неудачной «высотки», которой пытались в своё время украсить силуэт его грязного южного города.
Внизу, у входа в дом, Петров не бывает месяцами.
Да и зачем? Пылью дышать, шумом «наслаждаться»?
В злые, напряженные лица вглядываться на фоне серых домов и ярко-зелёных – мертвых, искусственных кустов и деревьев?
Город он не любил.
х х х
На крыше дома – «посадочная площадка».
Там – главное, что осталось у Петрова от длинной, бурной и… в паузах рутинной жизни – небольшой пассажирский вертолёт.
Побитый жизнью не меньше, чем сам Петров.
Когда погода портится, и ночью огненно ноют суставы, Петров не спит. Помыкается-помыкается в своей «одиночке», выйдет в коридор, превозмогая боль в коленках, одолеет двадцать три пожарных ступеньки наверх – на крышу дома.
Поёжится от холода. Ветер здесь – хронический.
Но зато звёзды.… Если облаков нет – здесь они всегда большие.
Посмотрит Петров на них, посмотрит с понятной только ему, особой тоской, на это «безобразие».
И уткнётся надолго взглядом в невидимый в темноте Горизонт.
Потом обойдет винтокрылую машину с пучеглазой кабиной и повисшими, как уши у плюшевого зайца, лопастями.
Не спеша проверит причальные крепления таксолёта.
И в который раз убедится, что тот тоже не «спит». Скрипит, потрескивает, постанывает «на погоду».
Как живой…
А вообще-то, таксолёт для него действительно, как живое существо.
Да и работа у них общая, одна на двоих: ждать нужного клиента.
…Петров возил по «ближнему небу» не каждого.
У него хобби – молодые пары. Желательно сразу после регистрации, в разгар свадьбы. Так сказать, накануне новобрачной ночи.
В этом – вся фишка!
И маршрут у него особый, с властью согласованный.
На юг, подальше от серого города.
Поближе к остаткам настоящей – Живой Природы.
Ещё не раздавленной прогрессом. Чтоб ему провалиться!..
х х х
Полтора часа полёта по знакомому маршруту.
Сперва – над степью. Потом – над невысокими, покрытыми лесом, горами.
И наконец, вот оно – Ущелье Счастья.
Труднодоступное местечко на склоне необычного горного хребта.
По природе – вроде ничего особенного: лес как лес – «южная тайга». Весь фокус – в другом…
Если спуститься вниз, по петляющей лесной тропинке на узкое «донышко» ущелья, и отважиться заночевать там, у Водопада Мудрости, тогда ночью в хорошую погоду можно увидеть Чудо.
Чистое спокойное небо –
такое, как было раньше: миллионы и миллиарды лет назад.
…Как такое получилось – понять трудно.
Теперь на небе везде, куда ни посмотришь, между звёзд снуют светлячки спутников и транспортных кораблей, научных, экскурсионных и военных орбитальных «модулей».
Этот суетный «белый мусор» разрушает саму суть ночного неба,
которому от создания положено быть «неподвижным».
А здесь, над Ущельем Счастья, такого нет.
Чудо, невероятное для наших времен, – неподвижные звёзды.
Спокойные, без людской, тщеславной космической суеты.
Такие, под которыми тысячи лет любили и творили из Любви детей те,
кто жил до нас на Земле раньше.
х х х
И в этот раз все было вначале, как обычно.
Утром Петров высыпал в чашку кипятка остатки кофе из банки. Посмотрел зачем-то на опустевшее зеркальное дно жестяного сосуда.
Понял: зачем – пошёл бриться. Как и многие мужчины, он мог делать это практически на ощупь. Но, какое-то неосознанное предчувствие заставило его сегодня всмотреться в зеркало.
Там узловатая от набухших вен рука привычно очищала лицо от короткой седой щетины. Разглаживала неясные, но… яркие морщины.
В итоге получилось свежее, чем спросонья, лицо.
Но, всё равно: не то, что… старьё, но уж… уныниё – точно.
«Дурак!», – сказал вслух сам себе Петров в ответ на свои мысли.
И вернулся в комнату. Посмотрел сквозь мутное холостяцкое окно на чистое, без облаков небо.
Надел на белоснежную рубашку синий пиджак. Выбрал тёмно-вишневый галстук. Пора – на работу!
…С высоты город смотрелся неприятно.
Частоколы разновеликих многоэтажек обтекали широкие реки медленно идущих рядами «в затылок» друг за другом машин. С отдаления их разноцветные, отблёскивающие крыши смотрелись, как рябая чешуя.
«Как «змеи прогресса»…», – подумал про эту «картинку» Петров.
– Змеи.., – повторил он тихо вслух.
Сплошные пробки на улицах выхолащивали городские блага. Но люди, непонятно почему, терпели это
издевательство сверхновых: сплошь автомобильных в городах времён.
На огромной центральной площади города, превращенной, как и другие, в пассажирские вертолётные стоянки, подошли к нему два смущённых «человечика».
– У нас свадьба завтра… в одиннадцать… Мы хотели бы сразу после – часа в три… с вами улететь в Ущелье. И … остаться там. На… ночь.
Девчонка мнётся. Но, говорит чётко – видно сразу, кто в семье головой будет. Но в глаза не смотрит. Стыдно про реальную новобрачную ночь говорить.
И откуда теперь такие берутся?
Сохранившие себя для Любви…
Не запачканные до срока грязью нашего совсем уже нравственно опустившегося мира?
– Да о чём речь?
Петров знал, что отвечать и как улыбаться, чтобы не отпугнуть клиентов.
– Украдем со свадьбы. И – прямо в небо. Утром верну вас родителям.
х х х
Сказано – сделано!
Свадьбу играли на террасе шикарного загородного ресторана на берегу широкой мутной реки, по которой чуть ли не «в затылок» друг другу шли двумя встречными рядами, вверх и вниз по течению, грузовые теплоходы.
…Гости после очередного тоста разом задрали головы и хором разинули рты от удивления.
Такого на свадьбе никто не ожидал.
Раньше, чем обещали всяческие ритуалы, внезапно, как свадебный сюрприз, из-за соседней рощицы резко вывернул таксолёт.
Петров в секунды красиво посадил его невдалеке от ресторана на берегу реки.
Из кабины таксолёта было видно, как молодые заулыбались.
Как девчонка, придерживая одной рукой фату, второй подхватила белый кружевной «торжественный» подол, подбежала к кому-то из взрослых (к матери, наверно), поцеловала её в щеку. Что-то шепнула ей на ухо.
Потом свежеиспеченную тёщу обнял, тепло и значительно, новорожденный зять.
И молодые, держась за руки, на глазах у свадьбы,
которая ждала продолжения сюрприза
обязательно со своим участием, побежали к открытой двери таксолёта.
Петров быстро её закрыл, увеличил обороты. Оторвал машину от земли. Гости повскакивали с мест. И кто-то даже рванулся в сторону вертолёта.
Но как говорится, «Горько!» кричать было поздно…
Бывает же такое Счастье, хоть редко, да бывает – убежать в нужный момент от неистово и наигранно любящей тебя толпы…
Молодожёны и политики это знают.
х х х
Летели без проблем, спокойно.
Молодые прижались друг к другу. И почти не смотрели в «окна».
Петров, поглядывая в зеркало на их «негромкий щебет и тихие поцелуи», улыбался. И думал на ту же тему.
Рожденье жизни всегда прекрасно.
А по философии Петрова свадьба по Любви для того и вершится, чтобы жизнь не только счастливо продолжалась в новом теле. Но и прорастала светло в «слияньи» Душ и Судеб.
Сам он на свадьбу так и не решился.
Хотя женщин познал немало. И были среди них те, кто хотел общей судьбы.
Но… Размышляя в бессонные ночные часы, и во время вот таких свадебных полетов об этом «но», Петров давно уже оправдал себя.
Он не верил во все теории Любви.
Не в ту, что считала Любовь болезнью, – вялотекущей шизофренией. Говорят, это она делает человека на время (примерно на тридцать месяцев) ненормальным, маниакально желающим предмет своего обожания.
Не в ту, что объясняла Любовь как совпадение стереотипов, когда идеалы на время обручаются с идеалами. Брак по расчёту – из той… оперы.
И в ту теорию не верил Петров, которая утверждала, что, по большому счёту, «всё дело – в теле». А Любовь так – социальная декорация…
У него была своя формула Любви.
Он верил в «Белый Взрыв» в Душе.
Соединяющий Души людей навеки.
Сохраняя их взгляды, их верность друг другу
вопреки любым обстоятельствам.
И такое, он считал, бывает не у всех.
А если и бывает, то один раз…
И на всю жизнь – не больше.
Петров считал, что Любовь рождается не в теле.
…Гормоны кидают плоть в постель на минуты и часы. Какая тут любовь – это животная суть наша.
Приятная, необходимая…
Но к главному в Человеке – к его Мозгу, не имеющая особого отношения. Он в этом – не хозяин.
Логики того, что это – самый лучший для тебя Человек, хватает на годы. Но не на всю жизнь.
Да и взгляды на жизнь, на Любовь, вместе с обстоятельствами, и особенно – с годами, вместе с «усыханием» гормонов, становятся иными.
Тело – остаётся, страсть – уходит.
А по обязанности, без «огня обожания», вместе не каждый жить может.
Петров считал, что Любовь рождается вне тела,
вне Мозга: в Душе.
Говорят, Душа эта у нас – где-то ниже сердца, в районе солнечного сплетения.
Но Петров считал, что такая «дислокация» – в покое, пока всё хорошо. А во время любых волнений, тем более, «любовных бурь» и шторма нервов Душа уходит в ауру Человека. В ту электронную матрицу Личности, что окружает, как кокон, тело Человека, пока он жив…
А потом – уходит в небо, в Бессмертие.
И вот однажды, всего раз в жизни, происходит необъяснимое пока науке чудо.
На вершине светлого любовного стресса –
Душа находит Душу.
И происходит «Белый Взрыв» истинной Любви к конкретному Человеку. И тогда не тело, не мысли, а что-то внезапное и… внеземное скрепляет навеки такую совместную Любовь. Две Души рождают нечто целое,
которое обычно потом переходит в желание иметь детей Любви.
…Тут святые – космические, мысли Петрова прервала будничная просьба жениха посадить вертолёт где-нибудь на… опушке «на пять минут».
– Сейчас! – сказал улыбчиво Петров.
А про себя подумал почему-то пошло:
«Прерванная мысль – как прерванный… оргазм! Больно!»
Но тут же, взглянув на невесту, взял совесть в руки и резко спланировал на Землю.
Потом, продолжая полёт, он показывал молодожёнам горы в снегах и, что теперь не менее приметно у их начала – всю Великую Зелёную Стену.
Её построили по решению тогдашней (еще не переименованной) ООН, устав бороться с желающими всё вырубить, всё заселить вдоль всей гигантской кромки – опушки горных лесов.
Охрану у Стены несли за неплохие деньги экологические пограничники из местных жителей.
Они, по старинке, умели жить в лесу, не обижая Природу.
Другим вход был разрешен только после философско-экологического инструктажа и лишь в сопровождении «местных».
Было исключение: молодожёнов пропускали за Великую Зелёную Стену, ничем не препятствуя.
Они ведь в такой «миг» жизни – Светлые по отношению к миру.
 И, соответственно, к Дикой природе.
Плохого ей не сделают…
х х х
Через семь минут полёта сели на прекрасной поляне, на склоне горного хребта. Ниже неё и находилась конечная цель – Ущелье Счастья.
Петров ступил на землю первым, подал руку невесте, ставшей пять часов назад женой. По-доброму, несильно, подтолкнул в спину мужа в «парадном» костюме. Совсем непригодном, как и свадебное платье, для ночёвки в лесу.
Это было не ново: сумки со «сменкой» забывали многие. Хоть он предупреждал…
Петров молча отдал «детворе» все теплое, что оставлял себе обычно для ночёвки. В том числе, и любимый спальник на гагарьем пуху – подарок космонавтов, которых он вместе с их тренером Иваном Бугримовым «в прошлой жизни» около трёх лет
учил выживать всегда. В любых обстоятельствах.
Показал молодым рукой на тропинку, что уходила меж сосен вниз.
– Идите, там никого нет. С другой стороны, в это ущелье только альпинисты могут спуститься. «Хижина» там – не «люкс», но разве для вас это главное…
Ребята кивнули головой, заулыбались. Держась за руки, ушли в тёплый до вечера горный лес.
Сам он расположился под нагретым полётом брюхом вертолёта. И сразу уснул. Днём и за пределами города это у него получалось лучше.
х х х
Снилось небо – высокое, голубое, доброе…
Как и всем лётчикам: у них свои «фирменные» грёзы.
…Проснулся рано утром от жёсткого удара по рёбрам сапогом.
Дыхание перехватило. Но опыт выживания в любых обстоятельствах у него был хорошим.
Петров сквозь боль резко крутанулся в противоположную от удара сторону и выскочил из-под вертолёта. Тут же получил ещё один удар – по затылку.
Когда пришел в себя, увидел над собою три молодые ухмыляющиеся рожи.
– Ну что, добавить или так поймешь, что… надо?
Петров медленно стал на четвереньки, разогнулся.
«Молодняк ведь… Ранний молодняк! – стучала кровь в шумящих болью висках.
– А туда же – в бандиты…».
Чтобы потянуть секунды, оценив ситуацию, он заставил себя говорить медленно, спокойно:
– Денег… мужики, особых нет. Всё – в городе! Вернёмся, что-либо дам.
На последнем слове получил обжигающий удар по почкам:
опять упал на колени.
– Что-либо не надо. Надо – всё! У тебя – нет, у… молодых – что-то есть. Иди, приглашай их наверх:
что-то они там… залежались.
А пока мы отдохнём здесь…
И в «киношных», под бандитов интонациях, добавил:
– Мы твой промысел давно вычислили. Делиться, дядя, надо! Делиться…
Петров, разгибаясь, поморщился. Не от боли. А от того, что ему предстояло сделать.
Отморозки… Мутанты ума и совести.
Такие давно уже были везде вне закона.
И насчет возраста, сопливого или старческого, лет двадцать назад подискутировали вдоволь «всем миром». И все же порешили, что
это – не помеха, чтобы «замочить» такого,
кто тебя самого убивает.
«Неправильно стоят, – подумал он грустно. – Слишком близко. Ума нет. Да откуда в тринадцать-пятнадцать лет ум… Разве от отца с матерью».
И добавил вслед своим мыслям:
«Так от нормальных людей такие звери не вырастают».
«Жизнь – жестокая, – подзадоривал он сам себя. – Придётся бить сразу. И… навсегда. До больницы после таких ударов всё равно не довезти. Да и доказывай потом, что не верблюд.
Свидетелей нет. Здесь придётся и… закапывать…
Чтобы с юристом и год потом голову себе не морочить: что тут было и как».
Размышлял он, ожидая, пока стихнет хоть немного боль в боку и голове. Но он по опыту знал, что эта «помеха» надолго.
Надо пересилить себя. И действовать.
Но прежде по всем законам подобного «ближнего боя» есть смысл расслабить, отвлечь нападавших.
Чтобы потянуть время, спросил:
– Чего за ними ходить, сами скоро придут. А пока, может, покатаемся?
Он кивнул в сторону таксолёта.
– Эт, можна! – сказал сразу один из нападавших.
И все трое улыбнулись. Как дети, играющие в победителей.
– Ну, тогда поехали… – буркнул негромко и грустно Петров.
А про себя зло и грустно добавил:
«Орлы сопливые!».
И почему-то расхотелось ему убивать этих цыплят, которые в один миг могли сами заклевать его.
Пропало разом желание бить синхронно наотмашь рёбрами ладоней рук по этим тонким шеям, не знавшим ещё бритвы. Туда, где… сонные артерии.
Так бить, чтоб ни один нейрохирург не собрал.
Это он умел…
Через «свою», многим… святую, войну, увы, в горах не своих прошёл.
А третьего, что сзади, можно было пяткой достать – в район сердца. И тоже один раз – и навсегда: обломки ребер аорту прорвут.
Вместо такой оправданной оглупевшим обществом «ликвидации» он поднялся в кабину. Сел за штурвал. Плавно поднял таксолёт повыше. Сделал круг над горами.
Потом включил двигатель на запредельный режим. Рывком, внезапно и круто, подбросил машину повыше в небо.
И сверху – кинул камнем свою «стрекозу» вниз, навстречу земле.
Опять поднял круто, положил машину на бок. И сделал крутой «пикирующий» вираж.
Это он умел…
Через «свою» войну, увы, прошёл в… не в своих горах.
Из салона, заглушая рёв двигателя, нёсся истошный, визжащий крик, состоящий из мата и воплей отчаянья.
Вдруг, среди всего этого, он услышал сзади, из «салона», что не ожидал уже никогда в этой жизни услышать.
– Ой, ёк, ёк-макарёк! Тьфу, зараза! Ой, ёк-макарёек…
Повторял «на визге отчаяния» кто-то из мальчишек.
– Ой, ёк!..
Он рывком обернулся: на полу лежали, сбитые с ног перегрузками и ударами о «потолок» во время виражей, малолетние «бандиты».
Но он каким-то шестым чувством понял, что говорил вот этот, щуплый.
х х х
Прозрение всегда – как холодный душ для Души…
Петров враз обмяк. В голове появился звон.
Он посадил таксолёт перед какой-то дорогой, сразу за пределами Великой Зелёной Стены.
Грубо вышвырнул на землю двоих «попутчиков». Белые лицом, измазанные самими собой, пацаны упали на землю.
Потом, посмотрев на их заплаканные лица, добавил:
– Доберётесь как-нибудь.
А третьего, – «Макарёка», придержал:
– Посиди рядом.
Тот нахмурился. Но – остался.
Петров исподлобья посмотрел ему в глаза. Спросил:
– Кто тебя научил: «Ёк-макарёк» говорить?
– Мама Галя…
И посмотрел «протяжно» – исподлобья на Петрова.
…Слетали за не выспавшимися,
счастливыми – светлыми лицами и молчанием,
молодыми. Отвезли их туда, где без перерыва на ночь «пела и плясала» их свадьба.
Потом сели на вертолетную «палубу» дома. Его холодного для Души и в жару холостяцкого дома.
И сколько в пути были, Петров молчал.
х х х
…Он тогда был с ней только одну ночь. Но какую!
Сперва – в чумной радости гнал вертолёт с «Жар-птицей» на борту к своему заветному месту… К тому самому, которое потом назовёт Ущелье Счастья.
Потом… Остывая, они лежали, не разжав объятья, на его лётной куртке и смотрели в небо.
– Слушай, а ведь они... не двигаются, – сказала она.
– Да быть такого не может, – ответил он устало. – Земля вертится: небо движется. Медленно, но движется.
– Я не про это, – тихо выдохнула она.
– Глянь: «посторонних»… звёзд нет.
Он по-военному осмотрел весь «квадрат» в небе. Точно – никаких транспортных магистралей.
Звёздный заповедник какой-то:
тихий «курорт» Космоса.
В жизни бы не поверил, что такое ещё может быть над Землёй.
Он потом сам для себя ещё раз прилетал сюда, проверял, может, ошиблись они ночью. Оказалось – нет.
Кто-то умудрился так проложить орбиты и трассы, что этот участок неба
всегда оставался в своей первозданной простоте:
чистым звёздным квадратом.
Или «окном посадки» для тех… Иных.
х х х
Спустились по внутренней пожарной лестнице. Открывая дверь, Петров без предисловий угрюмо спросил:
– А отец?..
– Да не было такого человека. Лётчик какой-то пролетел. Вот след на земле и оставил. В виде меня.
– Ну-ну… – промычал себе под нос Петров.
А у самого – скребёт на Душе.
– Ладно. Входи… сынок, – выдавил он, наконец, из себя еле слышно, пропуская подростка в свою комнату.
Тот вздрогнул от слова «сынок», развернулся на ходу, удивлённо посмотрел Петрову в глаза.
Он взял его за плечи и бережно повернул лицом к комнате.
На противоположной стене висел портрет. Её портрет.
– Откуда… это у тебя? – посмотрел с болью на него исподлобья сын.
– Это я по памяти нарисовал. Себе… на память.
Ответил Петров как-то неуместно игриво.
Потом собрался с духом и сказал честно:
– Виноват. Я не знал, что ты… есть.
Ложись, родной, отдыхай, завтра у нас будет длинная дорога.
К матери полетим.
Сын никак не среагировал. Может, не расслышал. А может, не отошёл от того, что увидел и услышал в этот день.
– Я… тоже немного умею рисовать, – сказал младший угрюмо.
Затем опять длинно посмотрел Петрову в глаза… Сел, по-восточному скрестив ноги.
– Выйди. Мне надо побыть одному.
Петров поднялся наверх – на «палубу». Обошел таксолёт, погладил машинально одно его обвисшее «ухо».
И долго-долго смотрел вдаль, где, быстро перегорев закатом, темнел Горизонт.
х х х
…Звёзды появились, как всегда, неожиданно.
Так же внезапно из темноты бесшумно посыпал мелкий дождь.
«Вот это – действительно слепой дождь», – подумал Петров и вытер капли с лица тыльной стороной ладони.
Рука скользнула по губам. И он почувствовал, что дождь… солёный.
Потом подошёл к таксолёту. И тихо шепнул ему:
«Не волнуйся, будешь на даче жить – внуков тешить».
Молчание сжимало сердце. И Петров сказал то ли вслух, то ли про себя:
– Вот так-то: «Ёк-макарёк»!
Тихо подошёл сын. Стал рядом с отцом.
 – Я подумал, – услышал Петров. – Я… остаюсь. Устал… без тебя.
Потом другим тоном резанул:
– Ты – такой наивный? Или – такой… злой?
– Такой глупый! – ответил Петров.
И они молча, как-то по одинаковому склонив голову чуть влево, смотрели на небо.
Дождь закрыл звёзды. И людская суета в небе была не видна.
– На всех счастья не хватит, сынок. Но для нас – должно ещё остаться. Поборемся.
– А как тебя зовут… отец?
– А тебя?..