Почему я не люблю бродского

  ПОЭТ БЕЗ КНИГИ

  Писатель или поэт, не читающий других, — это как человек, играющий на скрипке, но никогда не слушавший музыку. Да, у него может быть хороший слух. Может, даже природный талант. Но он не знает контекста. Не слышал страстей. Не прошёл путь предшественников. Он один — в пустоте.

Чтение — это не просто «обогащение». Это внутренняя работа. Постоянный диалог.

Из воспоминаний Марианны Басмановой — главной музы Бродского — известно, что в юности он читал далеко не так много и глубоко, как это казалось со стороны. Зато он обладал феноменальным чутьем на эффектные детали, образы и цитаты — выписывал их, запоминал, а потом ювелирно вставлял в свои тексты и разговоры, создавая образ невероятного эрудита.

Эту же черту — конструирование стиха из чужих «кубиков» и книжных ассоциаций вместо живого переживания — отмечали и другие близкие ему люди. Получался своеобразный коллаж: из одной книги берётся красивый термин, из другой — историческое имя, из третьей — географическое название. Всё это сшивается сухими нитями рассудка, приправляясь нарочитой иронией или даже цинизмом (как в строчке про «чудовищно поглупела»).

В итоге получается не исповедь, а демонстрация эрудиции и интеллектуальное позирование. И то, что за этим фасадом из сложных метафор проницательный читатель видит искусственность, лишь доказывает: настоящую поэтическую сухость невозможно спрятать за самым громким именем.

Кто пишет, но не читает — не дышит культурной тканью. Писать без чтения — это не свобода. Это неуважение. К слову. К ремеслу. К читателю. Поэтому я не могу принять Иосифа Бродского как великого поэта и уж точно не считаю его гением.

Бродский не жил в книгах так, как живут в них истинные читатели. Он не носил в себе строки других ради сопереживания. И как бы ни была велика его слава — эта внутренняя глухота для меня непростительна. Потому что я верю: поэт — это прежде всего читатель. Глубокий, честный, неутолимый. А без этого поэзия превращается в эхо собственной тени.

О том, что Бродский воспринимал литературу специфически, говорили и его современники. Американский литературовед Катерина Кларк вспоминала фразу, которая для меня звучит как приговор: «Я никогда не видела Иосифа с книгой. Он не читал. Не потому что был глуп — вовсе нет. Просто он не нуждался в чужом тексте. Он жил в своём мире».

Звучит поразительно для поэта, чьи лекции по поэтике до сих пор цитируются. Но в этом и кроется его главная особенность: он воспринимал текст не как душевное переживание, а как языковую плоть, «материал» для дальнейших конструкций. Для него язык — это не проводник чувства, а самостоятельная стихия, не требующая истории, контекста, авторской боли. Он даже сам признавался, что предпочитает читать словари. В этом есть что-то почти механическое.

Наум Коржавин — поэт совершенно другой, честной школы, прошедший репрессии и изгнание, — сказал о Бродском с резкой откровенностью: «Бродский — человек, который себя раскрутил. Он хорошо чувствовал, что нужно Западу... Да, он умеет играть словами. Но что за этим стоит? Где мысль? Где настоящая душевная боль? У него всё — из словаря, из ритма, а не из жизни». Его неприятие Бродского было не просто эстетическим — оно было этическим.

Можно ли писать «умные стихи», не будучи глубоким читателем? Если понимать «ум» как эрудицию, цепкую память и системное мышление — пожалуй, да. Но если подходить к поэзии с точки зрения классической гармонии, мелодизма и органичного «крика души» — перед нами предстает совсем иная картина.

Достаточно разобрать один из самых известных текстов Иосифа Бродского — «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…». Те особенности, из-за которых его поэзию либо возводят в культ, либо категорически отвергают, видны здесь как на ладони. Метафоры в этом тексте напоминают инженерные конструкции. Они не рождаются из чистого чувства, они вычислены умом.

«Закат догорал в партере китайским веером» — избыточная, чисто визуальная декорация.
«Туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно» — классический пример образа, высосанного из пальца. Фортепьянная крышка прямая, жесткая и деревянная, туча — округлая, мягкая и изменчивая. Соединить их — это чисто интеллектуальный трюк, натужная попытка соригинальничать, которая лишь разрушает естественное восприятие пейзажа.

Сюда же добавляется демонстративный слом ритма и нарочито «катастрофическая» рифма. Бродский сознательно уходит от музыкальности в сторону прозаической, разговорной интонации. Из-за этого рифмы выглядят намеренно неуклюжими: «финикам / инженером-химиком» — это почти анекдотичная, частушечная рифма, которая в серьезном лирическом стихотворении о расставании и памяти смотрится инородно и комично. Или ассонансная, разваливающаяся рифма «метрополии / более», которая спотыкается сама о себя.

Это стихотворение напоминает не поэтическое откровение, а холодный, слегка высокомерный отчет бывшего возлюбленного. Вместо живого чувства здесь — ментальные кружева, ирония и самолюбование своим словесным мастерством. Если для читателя истинная поэзия — это живой поток, искренность и музыка слова, то подобная геометрия стиха неизбежно будет казаться искусственной. Лично мне ближе поэзия, в которой страница — это след горящего сердца, а не только безупречно работающего ритмического аппарата. Поэзия, которая родилась в жизни, а не в голове. И именно поэтому я не могу принять Бродского как своего.

Отдельная, очень тонкая история — это отношения Анны Ахматовой и Бродского. Они были далеко не такими однозначными, как это принято малевать в парадных биографиях, где её выставляют исключительно благоговеющей «литературной мамой». Ахматова, как великий мастер классической школы, обладала безупречным вкусом и прекрасно видела все швы, шероховатости и ту самую «сконструированность».

В её оценках всегда сосуществовали два совершенно разных пласта — человеческий и литературный. Её знаменитая фраза, сказанная во время суда над ним: «Какую биографию делают нашему рыжему!» — была пророческой. Ахматова, сама прошедшая сквозь ад репрессий, моментально поняла: советская власть своими руками создает ему мученический нимб и колоссальный пиар на весь мир. Она видела, что этот маховик популярности раскручивается не столько из-за эстетической безупречности его стихов, сколько из-за политического контекста и скандала.

Да, она выделяла его среди молодых, ценила его масштаб и упорство, но её саму порой коробила его манера. Сохранились воспоминания современников о том, как Ахматова иронизировала над его чрезмерно длинными, «водянистыми» стихотворениями, где мысль растекалась, а форма становилась громоздкой. Ей, ценившей лаконизм, точность и кристальную музыкальность слова, его многословие и рассудочность были чужды. Ахматова оказалась права — пиар и политический контекст действительно сделали для его мирового культа едва ли не больше, чем сама поэзия.

Меня искренне удивляет, когда поклонники Бродского заявляют, будто его поэзия настолько гениальна, что понять её могут только избранные. Это, пожалуй, самый забавный и в то же время агрессивный миф. Такое возведение в абсолют — классический психологический трюк: «Если вам не нравится Бродский, значит, вы просто до него не доросли». Очень удобная позиция, которая избавляет от необходимости мыслить критически и защищает кумира от любого предметного разбора.

На самом деле в этой «элитарности» есть огромная доля лукавства. Снобизм здесь подменяет эстетику. Бродский сложен не потому, что у него запредельный уровень духовности, а потому, что его тексты перегружены именами, терминами и географическими названиями. Чтобы это читать, нужен не гениальный ум, а просто хороший энциклопедический словарь под рукой. Но разгадывание ребусов — это интеллектуальная игра, а не сопереживание.

Восхищаясь Бродским и повторяя эти штампы, его поклонники часто хвалят... самих себя по принципу: «Я считаю Бродского гением, следовательно, я тоже принадлежу к избранному кругу». Это чистой воды интеллектуальное трюкачество, не имеющее отношения к любви к живой литературе.

Великое всегда понятно сердцу. Истинная поэзия — от Пушкина и Лермонтова до Ахматовой и Блока — может быть невероятно глубокой, но она всегда бьет в человека напрямую, минуя фильтры искусственной «эрудиции». Она понятна на уровне чувств, потому что говорит на языке живого сердца. А когда для понимания стиха требуется сначала защитить диссертацию, это говорит лишь о том, что перед нами не живой орган, а искусственный протез. Сектантское преклонение перед «гениальностью для гениев» — это просто попытка выдать натужные инженерные конструкции за божественное откровение.

Гений — это не просто талант. Это человек, который создает новое измерение в искусстве, меняет язык, открывает другие горизонты. Он не только пишет — он прокладывает путь. Бродский — талантливый, местами блестящий поэт. Но он не изменил поэзию. Он ею пользовался. Причём часто — в усложнённой, манерной форме, в которой ритм побеждает смысл, а слова играют в холодную шахматную партию. У него не было ни огненной широты Мандельштама, ни душевной оголённости Ахматовой, ни музыкальности Пастернака. 

Он умен, но не велик. На мой взгляд, у Бродского — лишь искусная имитация всеобъемлющей эрудиции. Он знал, как вставить латинское словцо или ссылку на Овидия, но часто — впустую, ради формы, без глубокого внутреннего содержания. Он не создал нового языка. Не стал эпохой. Во всяком случае, для меня. 

Гениальность — не в наборе наград и не в культовом ореоле. Гениальность — это когда тебя слышат без справок, предисловий и политических апологий. И если приходится слишком долго объяснять, почему поэт велик, — возможно, он не так уж и велик.

Н.Л.©