Возвращение

         
   
   В коляске ехало двое. Один молодой мужчина в кафтане Преображенского сержанта, другой, высокого роста и узкими плечами, с нервно подергивающимся лицом и с огромною ступицей в руках, словно богатырь со своею палицею.
   

   - Зришь? - указал великан рукою вперед, - что энто такое?
   

   - Темно еще, - отвечал сержант и стал всматриваться. - Не разберу. Государь! Глядись, энто повешенный.
   

   У дороги на перекладине, из двух столбов, качалось что-то темное. Это облепила стая ворон повешенного, которая дралась за добычу, иные сидели в ожидании на перекладине.
   

   - Висельник, государь, - поравнявшись с повешенным, остановились. Стая ворон отлетела, и сразу проявился красный цвет одежды, - да кажись, энто стрелец.
   

   - Недурна к ним милость, кесаря Ромодановского. …
   

   Передохнувшие кони рванулись с места и понеслись как бешеные.
   

   По сторонам то и дело попадались виселицы с трупами. Завидят приближающийся к виселицам экипаж, птицы с криком отлетали от трупов и каркая кружились в воздухе.
   

   Петр ехал в Москву, на душе было мерзкое настроение, он не хотел въезжать в столицу, так она ему была противна. То, что он видел в Европе, это высоко поставленная культура, красивые города архитектурные шикарные здания, чистенькие дома жителей, опрятно  обработанные земли, а морские гавани, наполненные кораблями, главное кругом чистота, и образцовый порядок. То, что он видел проезжая по дороге своего отечества, его возмущало. Как так можно жить, это жалкие, загнивающие деревни, неприглядные мало похожие города, земли плохо обработанные, население в оборванном одеянии и голодные с нечеловеческим видом. На каждом шагу бедность, грязь, тупые, одичалые от страха лица жителей, все это заливало его щеки краской стыда и злобы. Но на кого? На что?...  Он захотел вытащить Русь из этого омута грязи и старины неподвижности. Повысить образованность культуру, а черт тут вновь стрельцы встали ему поперек дороги! ... И он должен воротиться с пути в Венецию, когда получил известие о бунте и их движении к столице. …
   

   Весть о приезде царя давно облетела Москву. Чуть свет все спешили в Преображенское. Раньше других явились Шеин и Ромодановский. Петр принял их ласково.
   
   
   Читал, читал ваш розыск, - сказал он после осведомления прибывших, о здоровье царя, добавил, - и челобитную о бороде читал.
   

   - Государь это не вся челобитная, - заметил Шеин, - оно не дописано, не успели.
   

   - А знали, кто их соучастники?  - спросил Петр, косясь на стол, где он приготовил ножницы.
   

   - Кто энто, мы так и не узнали? – ответили в унисон Шеин и Ромодановский. – Неужто не допытали?
   

   - Твоя, правда, государь не допытали, слабыми оказались стрельцы померли на дыбе. Это наш не догляд.
   

   Шеин и Ромодановский сконфузились.
   

   - Пособники их вы, - продолжал царь.
   

   - Помилуй, государь, мы не ведаем, про что ты изволишь говорить.
   

   - Про что! А вы помните, посыльный вам передал челобитную?
   

   - Помним, государь: слова, может, только запамятовали. – А сами то они и не читали, не до того было.
   

   - То-то! В словах-то и сила. Стрельцы пишут: слышно-де, что к Москве идут немцы, и то знатно последуя брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия испровержение. Не так ли, Алексей Семенович? - обратился царь к Шеину.
   

   - Точно, государь, это их слова.
   

   - Видишь, бороду выставляют на своем знамени.
   

   - Бороду, государь.
   

   - А царь, смотри на меня, без бороды: выходит, что и царь немец. А вот вы бородачи. Поняли?
   

   - Что-то невдомек, государь.
   

   - Так вот ныне будет вдомек.
   

   И царь подошел к столу, взял ножницы, приблизился к Шеину, ухватил его бороду, и  отхватил прядь бороды.
 

   - Государь! Помилуй! - взмолился старик.
   

   - А! Тебе жаль бороды, а не жаль было тех ста тридцати голов, что ты повесил от Воскресенского вплоть до Москвы! -  гневно сказал царь. - Лучше потерять бороду, чем голову.
   

   И седые пряди падали одна за другою на пол и на шитый кафтан.
   

   - Вот, я дурачок! Вот, я бревно осиновое! - послышался в дверях чей-то голосок.
   

   Все оглянулись. В дверях стоял дурачок Фролка и лил слезы.
   

   - Мы давно знаем, что ты дурак, - заметил государь, - разве ты этого не знал?
   

   - Не знал, государь, я мнил, что я и разумнее тебя.
   

   - Вот спасибо.  Кто же тебя надоумил, что ты дурак-дураком?
   

   - Да ты и надоумил, надоумил.  Я мнил, что только разумные люди бритые живут, и обрил себя.
   

   - И умно учинил.  А ты думал, что все бородатые дураки? – улыбаясь, спросил Петр.
   

   - И теперь так думаю.
   

   - А че слезы льешь?
   

   - По ним, государь, что коли бы я сам себя не обрил, так обрил бы меня ты, как вот этих старых дураков бреешь и умными делаешь.  Вот бы я тогда и хвастался на всю Москву, что у меня брадобрей  сам царь.
   

   - И, оглянувшись на дверь, что в переднюю вела, там толпились бояре, Фролка  дурачок стал их зазывать.
   

   - Заходите сюда, тута, дурачки, вас государь всех умными мастерить будет.
   

   Действительно, у всех бояр, которые в это утро представлялись царю, Петр собственноручно обрезал бороды. Рука его не поднялась только на самых почтенных стариков, на князя Михайлу Алегуковича Черкасского за преклонную старость и на Тихона Никитича Стрешнева за испытанную преданность.
   
   

   Это был первый шаг к перерождению России, он был самый трудный. Ничем так не гордился русский народ перед иноземцами и ничем в своих обычаях так не дорожил он как бородою. Обрить ее считалось грехом смертным не только у простых людей, но и в глазах самого разумного вельможи, даже пастырей церковных.
   

   «Воины всякого чина», писал патриарх  Адриан  в окружном послании, впервые годы своего святительства,  " «… отриньте от себя еретический обычай брить и подстригать бороды. Бог возбранил  и свитые апостолы воспретили, глаголя: не подобает брады власов растлевать и образ мужа изменят, либо к женам, либо сотворят Бога. Только Юлиан - отступник, Ираклий - еретик, Константин - иконоборец, Олгерд - идолослужитель, Селим - Амурат - басурманин заставляли своих подданных брить и остригать бороды, даже до кожи. Сам Спаситель ваш Христос был с бородою. Подобно ему, святые апостолы, великие пророки, преподобные отцы, благочестивые цари, Константан Великий, Феодосий Великий, Владимир Великий, все имели бороду. Хранили ее, как Богом дарованное украшение, с нею до сих пор видимы в иконном писании, и все, при общем воскрешении, восстанут, как создал их Господь».


   «Люди православные! не приемлете сего злодейского знамения, но гнушайтесь им, как некою мерзостью, ибо не раскаявшимся брадобрейцам, по определению соборному, вход в церкви возбранен и причастия св. тайн они лишены. Если кто из них умрет, не раскаявшись, не подобает над тем быть ни христианскому погребению, ни в церковных  молитвах  поминовению. …»


   Голос nатриapxa был отголоском века. Сам Ромодановский, кесарь, услышав, что боярин Головин явился при Венском дворе без бороды, да в Немецком костюме, с негодованием воскликнул, «не хочу верить, чтобы Головин дошел до такого безумия!»