Другой Лермонтов

В научных кругах

Круг первый

Роспись на капоте

Министр оглянулся и, увидев своего помощника, попросил:

– Мой пиджак!

Из салона «Волги» достали министерский пиджак с наградными колодками, из кармана которого его хозяин извлек шариковую ручку. Чуть помятый лист бумаги с проектом приказа лежал на ещё теплом капоте. Щелкнув авторучкой, Ефим Павлович Славский поставил на рукописном документе свою размашистую подпись.

Шёл август 1986 года. Вскоре Славский уйдет на заслуженный отдых, проработав в должности министра среднего машиностроения 32 года – дольше кого бы то ни было. Трижды Герой Соцтруда, коллега Сахарова и Курчатова, стоявший с ними в самом начале «атомного проекта».
 


Из биографии Е.П. Славского

Славский Ефим Павлович (1898 – 1991) – советский государственный деятель, специалист в области цветной металлургии, руководитель советской атомной промышленности.

Родился в крестьянской семье. Работать начал в 1912 году шахтёром в Донбассе. В рядах Красной армии участвовал в Гражданской войне 1918-1920 годов, воевал с Будённым в составе Первой Конной армии.

Трижды Герой социалистического труда (1949,1954, 1962), один из руководителей проекта по созданию советского ядерного оружия, один из создателей уранодобывающей промышленности. Министр среднего машиностроения СССР (1957-1986).


Так где же это происходило и на каком документе расписался легендарный министр?
Место описываемых событий -  тихий и уютный город Лермонтов, что рядом с Пятигорском. На его окраине тоже текли свои «Ессентуки-4», но город не считался курортным, а был промышленным (позднее для таких появилось своё название - «моногород»). Работало здесь предприятие под названием «Лермонтовское горно-химическое рудоуправление» (ГХРУ), выпускавшее в том числе фосфорные удобрения. Был у этого предприятия и другой шифр – п/я 4324, присвоенный в 50-е годы, когда здесь обогащали уран и когда вокруг него строился город, названный именем русского поэта-классика (из-за близости к пятигорским “лермонтовским местам”). И, хотя эпоха урана осталась в прошлом, предприятие сохранили в составе министерства среднего машиностроения и закрытый статус оставили.


Теперь о приказе, который подписал легендарный министр. Перед этим историческим фактом Ефим Павлович Славский внимательно ознакомился с технологией по производству вяжущего из фосфогипса в только что построенном цехе ГХРУ. Оценил продукцию – белоснежные стеновые блоки, лежавшие аккуратными штабелями на открытом складе готовой продукции.


Поговорил с конструкторами, технологами, рабочими. И тут же, без всякой проволочки, принял решение о дальнейшем применении новой технологии на таких же предприятиях министерства, где выпускали удобрения и где в качестве отхода получали фосфогипс – Степногорске, Днепродзержинске, Шевченко и др.

Справка:
Фосфогипс – многотоннажный (25 млн. тонн в год) и весьма обременительный отход производства фосфорной кислоты и фосфорных удобрений. Складирование фосфогипса не только отчуждает значительные земельные угодия (в том числе плодородные), но и наносит в ряде случаев существенный урон окружающей среде, приводя порой к необратимым экологическим изменениям.

(Из диссертации С.В. Писарева на соискание ученой степени кандидата технических наук. М.; ВНИИСТРОМ, 1996 г.)

Незадолго до этого поистине исторического факта официально принимать технологию приезжала комиссия ВНИИСТРОМа – ведущего советского института в области стройматериалов. Возглавлял её В.В. Иваницкий, кандидат технических наук, главный «гипсовик» страны, знавший об этом материале (гипсе) абсолютно всё. Положительное решение уважаемой комиссии дало новой технологии «зелёный свет», а вскоре удалось пригласить на завод Е.П. Славского, который отдыхал в это время в одном из санаториев Кисловодска.


Строительный переулок, 9

Для того, чтобы понять, как ко всему сказанному относиться, необходимо перенестись на пять лет назад. Электросталь, февраль 1981 года, молодой студент шагает по Строительному переулку к двухэтажному зданию из красного кирпича под номером 9. Молодой студент – это я. Позади учёба в Электростальском филиале МИСиС, впереди – преддипломная практика. Но пока я иду туда, куда накануне направил заведующий нашей кафедрой Кочергин:

– Сергей, нашими лучшими выпускниками заинтересовалась одна строительная лаборатория. Работа связана с наукой, со строительными материалами. Сходи, познакомься. Если всё устроит, будешь там работать.

И вот я на проходной. Никакой вывески нет, но меня уже ждут. Поднимаюсь на второй этаж, нахожу дверь с табличкой «Заместитель начальника по научной работе». Тихонько стучу, открываю. Из-за стола мне навстречу поднимается человек лет сорока, с немного прищуренными глазами, протягивает широкую ладонь:

– Приходько. Валерий Александрович. А вы Писарев?

Я киваю, сажусь напротив, оглядываюсь по сторонам просторного кабинета.
 
– Какая тема вашего дипломного проекта? – спрашивает мой новый знакомый.

– Копёр клетьевого ствола Джезказганского комбината.

Понимаю, что от меня ждали другого ответа, чем-то связанного со стройматериалами, но ... что есть, то есть. Приходько рассказывает про ЦНИСЛ, как интересно здесь работать, какова основная тематика исследований. Я внимательно слушаю, а сам вспоминаю: на каком курсе мы проходили «Строительные материалы»? Кажется, на втором. И всего один семестр. Что ж, если нужно, придётся вспоминать.

На обратном пути ещё раз обдумываю слова Приходько, которые он произнёс в конце встречи:

– У вас в институте военная кафедра была? Нет? Ну, что ж, у нашего предприятия в связи с принадлежностью к Минсредмашу для сотрудников имеется бронь от армии.

Неплохо. Уже вскоре ребята из моей группы, защитив дипломы, отправятся служить срочную, где сержанты будут на несколько лет моложе. А меня, похоже, такая участь минует. Во всяком случае, пока.

Через полгода, уже с дипломом и «поплавком» на груди, я торжественно шествовал по уже знакомой дороге к месту будущей работы. Приходько проверил, все ли мои документы в наличии, и отправил в Москву, на Даниловскую площадь, где располагался головной институт «Оргстройпроект». Там всё было очень серьёзно, строго, первый отдел и пр. Пройдя необходимые инстанции и получив добрые напутствия, я отправился обратно на Курский. В электричке продолжал думать о новой работе, хотя толком ничего о ней пока не знал. Что ж, я был молод, полон сил, и никакие трудности не пугали.

На следующий день, а это была пятница, меня встречала моя новая группа. Начальник по фамилии Великошинский в тот день отсутствовал, а его зам Нина Петровна Хлопкова показала мне рабочее место. Это был большой письменный стол в кабинете 225 на втором этаже. Кроме меня в этой комнате находились другие сотрудники, точнее – сотрудницы, с которыми мы сразу познакомились. Стол Хлопковой был в самом углу, за шкафом. Перед ней сидела Любовь Семёновна Панченко, а по моему ряду – Валентина Исаева, Людмила Калашник и Наталья Герасимова. Стол начальника у окна сегодня пустовал.

Итак, это была пятница, 14 августа 1981 года. Как выяснилось, день выдачи аванса. У окошка на первом этаже выстроилась очередь, но я подумал: успею. В этот момент ко мне подошла девушка, представилась:

– Ирина Будзинская, комсорг. Ты ведь комсомолец? Значит, поедешь в понедельник в Егорьевск на картошку. Иди на склад получай сапоги и телогрейку.
 
Увидев очередь в кассу, она подвела меня сразу к окошку, на ходу объясняя стоящим в очереди ситуацию:

– Это наш новый работник, в понедельник едет на картошку. Позвольте без очереди!
Пожилой кассир Пал Петрович (как выяснится, еще и завскладом, где хранился в том числе спирт), с румянцем на щеках (как он шутил: “Румяный в бабушку”), отыскал в ведомости мою фамилию и протянул ручку:

– Расписывайся!

Перед пустой ячейкой для подписи значилась сумма: 115 рублей. Стоявшие за мной парни, вытянув шеи, присвистнули:

– Ничего себе! Всего за один день работы!

Я не сразу догадался, но потом вспомнил, что в первую зарплату мне полагались ещё и подъёмные: последняя июльская стипендия из института (повышенная, 50 р.). Что ж, неплохо для начала. Всё вместе это примерно равнялось средней зарплате инженера по стране. И это не считая аванса!

В понедельник к автобусу у ЛДС «Кристалл» нас пришёл провожать начальник ЦНИСЛ – Пётр Павлович Сак. Помахав ему в окно, мы отправились на уборку картошки в один из егорьевских колхозов. Рядом со мной сидел парень постарше (он сразу представился: «Виталий Попов, слесарь»), а сзади – две девушки. По дороге мой попутчик рассказал про них, а потом ещё две недели подробно объяснял порядки и нюансы работы в Центральной научно-исследовательской строительной лаборатории (ЦНИСЛ).

Отдав гражданский долг уборочной кампании, в последний день августа я приступил, наконец, к выполнению своих новых служебных обязанностей.


Гипс с приставкой «фосфо»

В свой первый настоящий рабочий день я, наконец, познакомился с начальником моей группы Артуром Анатольевичем Великошинским (позднее всезнающие женщины-сотрудницы по большому секрету сообщили, что настоящее его имя было Аркадий, но он поменял его на более, по его мнению, красивое).

Мой начальник был невысоким, с седеющими висками, на вид ему было около 45 лет. Дав первое поручение, он отправил меня в кабинет № 132 на первом этаже, где располагались лаборанты и техники. Старшим техником работала Серафима Васильевна Крюкова, которая вскоре уйдёт на пенсию, а её подчинёнными – четыре девчонки: Татьяна Архипова, две Ольги – Кривцова и Холодова и Ирина Сапожникова (моя будущая невеста и жена).

Мне показали всё рабочее хозяйство, оказавшееся весьма обширным. Это были помещения для лабораторных исследований, большой испытательный зал и самый настоящий цех. С их «начинкой» – многочисленным оборудованием, приборами, материалами и т.д. – мне ещё предстояло познакомиться, но общее впечатление от увиденного оказалось внушительным.

– Ну, как? Наверное, голова циркулем? – пошутила с соседнего стола Людмила Калашник, когда я вернулся на своё рабочее место.

Коллеги-сотрудницы стали наперебой знакомить меня со всей структурой ЦНИСЛ. Их сведения затем дополнялись разговорами в курилке – от дымящих сотрудников из других подразделений. Как удалось понять, ЦНИСЛ представляла собой мощное научно-исследовательское подразделение проектного института «Оргстройпроект». Состояло оно из целого ряда профильных отделов, групп, включая геологов, химиков, исследователей-технологов, конструкторов и солидную механическую мастерскую. Направления – самые различные: геологические изыскания, спецбетоны, местные материалы и отходы, полимерные покрытия и др. Почти две сотни сотрудников, с десяток кандидатов наук.
 
Наша группа, которую возглавлял Великошинский, состояла из восьми инженеров и пяти техников. Подчинялись мы заместителю начальника ЦНИСЛ по научной работе В.А. Приходько.

Уже вскоре меня ознакомили с темой, исследованием которой предстоит заниматься все последующие годы. Ключевым словом был «фосфогипс» – отход от производства фосфорной кислоты и удобрений. Его накопилось в стране столько, что пора было заняться его утилизацией. Придумать способ перевода его во что-нибудь полезное.
Прежде всего необходимо было изучить, каким же представляется положение дел в этом вопросе?  Классическая учебная литература исчерпывающего ответа не давала. Ясно было одно: гипс с приставкой «фосфо» – такое же сырьё, что и природный гипсовый камень (CaSO4;2H2O), или сульфат кальция с двумя молекулами гидратной влаги. Стоит убрать полторы молекулы H2O, и двуводный гипс превратится в полуводный, а это уже не что иное, как одно из минеральных вяжущих веществ. Из него можно получать строительные материалы – кирпичи, стеновые блоки, плиты перегородок или делать гипсовый раствор. Всего-то надо замешать в воде, вернуть недостающие полторы молекулы воды, и оно сразу превратится в камневидное тело.
Так, теоретически понятно. А что на практике? Чтобы узнать это, необходимо было забраться в анналы. Начал с «Ленинки», за ней посетил ГПТБ, ВПНТБ. Нашёл публикации в научных журналах, авторефераты кандидатских диссертаций, где так или иначе встречалось слово «фосфогипс».
 
– Какие новости? – интересовался начальник после каждой такой поездки.
 
Получив подробный ответ, одобрительно кивал. За дополнительной информацией предлагал съездить в «НИИСтройкерамику», что в Кучино, к доценту Роговому в МИСИ и в красногорский ТИГИ к большому специалисту Печуро. Везде следовало получить практические советы по дегидратации гипса, узнать о технологии и оборудовании. В помощь и поддержку мне отрядили «старшего товарища» – конструктора Владимира Бахарева. Помню, я тогда ещё тушевался в разговорах с мэтрами, Володя же уверенно начинал беседу:

– Что вы, как специалист, можете нам пояснить по вопросу теплообмена при обработке фосфогипса?
 
И так далее.

Больше всего запомнился визит на Красногорский ТИГИ к С.С. Печуро. Узнав о цели нашего визита, весьма пожилой, но ещё очень бодрый Соломон Саулович уточнил:

– Вам таки нужно получить вяжущее? Тогда слушайте.
 
И он начал говорить, а я за ним записывать. Уже позднее довелось узнать, что Печуро был большим практиком в области гипса, а теперь трудился в какой-то должности на предприятии, которое выпускало пазогребневые гипсовые перегородки по французской технологии Knauf.

В конце разговора на нашу благодарность Соломон Саулович весьма искренне отрапортовал:

– Служу советской науке!

Приближался конец года, пришла пора сделать анализ всей добытой информации. Итак, что же получилось в итоге?

Если коротко, то проблемой утилизации фосфогипса тогда занимались многие – и у нас в стране, и за рубежом. Теоретических предпосылок и способов нашлось немало. Что же касается практики... Вот здесь и виделось огромным непаханое поле предстоящей работы. И это было здорово! Хотя бы для того, чтобы попробовать добиться лидерства в решении этой непростой проблемы. Только вдумайтесь: фосфогипсом тогда уже были завалены хвостохранилища более двух десятков заводов и ещё 25 миллионов тонн к ним добавлялось ежегодно! А принципиальная возможность получения из этих отходов чего-то полезного уже виделась. Ох, как виделась!


Всё для людей, всё для здоровья

Приходько закурил и неожиданно произнёс:

– А знаете, как академик Волженский предлагает решить проблему? Нет? Тогда слушайте. Надо отрезать кусок железной трубы, обвить его ТЭНами и пустить ток. Внутрь насыпать фосфогипс, он нагреется и превратится в полуводный гипс.
Конечно, это было шуткой, но стало понятно, как нагревом из фосфогипса получить вяжущее. Так в кабинете начальника я впервые услышал фамилию Волженского. Вскоре произойдёт знакомство с этим великим учёным, с которым судьба свяжет меня на долгие годы. Пока же наш разговор продолжился.

Я в свою очередь спросил:

– Как вы считаете, у нас в ЦНИСЛ изготовить такую штуку возможно?

– Нарисуйте эскиз, покажите конструкторам. Они сделают чертёж, а механическая служба изготовит.

Так спустя какое-то время у нас появился самый настоящий гипсоварочный котёл. Он был небольшого размера, имел устройства загрузки и выгрузки, вертикальную мешалку. КИПовцы установили на него свои нехитрые приборы, по которым можно было следить за температурой нагрева и ее регулировать.

В начале 1982 года ЦНИСЛ подписала договор с Лермонтовским горно-химическим управлением, которое прислало нам несколько мешков своего фосфогипса. В конце года от нас ждали предложений по его переработке, и если они окажутся подходящими, ГХРУ было готово попробовать реализовать их у себя.

– Готовьте программу испытаний, – распорядился Приходько.

И работа закипела. В котелке варилось вяжущее, девчонки-техники отбирали пробы, определяли главный критерий готовности гипса – остаточное содержание гидратной влаги. Химики давали свои результаты по исходному сырью и готовому продукту.
Каждое утро я надевал рабочий халат, шёл в испытательный цех, где стоял наш котёл. Загружал порцию фосфогипса, включал двигатель и приборы, через час-полтора выгружал первую партию готового горячего порошка. Дальше работа продолжалась в лаборатории, где техники колдовали над своим, химики – над своим.
 
Полученное вяжущее требовалось «попробовать на зуб» – определить, что же из него получилось? Сперва проводили ГОСТовские испытания, затем гипсовое тесто заливали в металлические формы. Гипс быстро схватывался, твердел, и уже через пару часов готовые образцы-балочки размером 4;4;16 см можно было извлекать. Их устанавливали под пресс, определяли марку.
 
После перерыва на обед я входил в кабинет к Приходько, показывал результаты. Они были всё более обнадёживающими.

Первое: из фосфогипса принципиально возможно получать вяжущее.

Второе: для переработки фосфогипса требуются определённые технологические параметры.

Третье: готовое вяжущее соответствует всем требованиям ГОСТ и может быть использовано для получения строительных изделий.

– Теперь вопрос, позволит ли это санитарная служба? – задумчиво произнёс начальник. (Поскольку стеновые блоки предполагалось использовать в жилищном строительстве, необходимо было быть уверенными в их безопасности для здоровья людей).

И предложил:

– Поезжайте в Москву в Вадковский переулок, узнайте, что требуется.

По указанному адресу располагалась служба Главного государственного санитарного врача РСФСР, там меня внимательно выслушали и направили в хозяйство Владимира Михайловича Стяжкина – институт Сангигиены имени Ф.Ф. Эрисмана. Он располагался за платформой «Перловская» Монинской линии, я привёз туда что просили – пробы исходного фосфогипса и готового вяжущего вместе с пояснительной запиской. А через пару месяцев позвонили и сообщили, что заключение готово.

Теперь подробнее о том, для чего оно потребовалось? Как известно, содержание основного компонента – дигидрата сульфата кальция – в фосфогипсе было даже больше, чем у природного гипса (почти 99%). Однако оставшуюся малость занимали остатки кислот, к которым следовало относиться осторожно. Позволят ли они, хотя и в мизерных количествах, дать гарантию, что строительные материалы (те же стены в зданиях) будут безопасны для здоровья находящихся внутри людей? Для ответа на эти вопросы и существовали специализированные санитарно-эпидемиологические службы.

Я ехал в электричке на станцию Перловская и всё думал: каким же будет ответ? Если отрицательным, тогда конец всем нашим задумкам использовать фосфогипсовое вяжущее для стеновых блоков в жилых и общественных зданиях. Придётся искать какой-то другой вариант, например – для зачеканки таким вяжущим подземных пространств, остающихся после извлечения полезных ископаемых. Но это уже совсем другая история.

По лицу Стяжкнна определить характер ответа его организации было невозможно: оно было бесстрастным, пока он подписывал бумаги. Наконец, Владимир Михайлович объявил:

– Наше заключение положительное: мы утверждаем предложенную рецептуру и согласовываем использование фосфогипса в жилищном строительстве!

Мой восторг был беспредельным. Такую же радость выразил и начальник, он стал сразу звонить в Лермонтов:

– Работы можно продолжать!


Знакомство с профессором

Положительное заключение от Зам. Главного государственного санитарного врача, конечно, обрадовало. Теперь следовало направить усилия в конкретное русло. Какое именно? Ну, например, получение отделочных или ещё лучше – стеновых материалов.
Изготовили нехитрые деревянные формы для того и другого, сделали несколько образцов. Приближался конец года – а, значит, скоро держать ответ перед заказчиком. В соответствии с обязательной процедурой, научно-технический отчёт по теме следовало сначала доложить публично – на техническом совете с обязательным участием представителей головного института. Из Москвы приехала зам. начальника техотдела К.В. Иванова.

Готовились серьёзно. Отчёт пестрел таблицами, диаграммами, схемами, рисунками. Главные из них разместили на листах ватмана – вместе с красивыми фотоснимками изделий.

После доклада на совете, на котором присутствовала почти вся ЦНИСЛ, раздались аплодисменты, а затем в курилке кандидат наук Савелло уважительно произнёс:

– Готовая диссертация!

Это же слово я услышал вскоре и от Приходько:

– Я познакомлю вас с профессором Волженским. Поступите в аспирантуру МИСИ, будете учиться заочно и работать, а через четыре года защитите кандидатскую.

Перспективы выглядели космическими. Тогда все люди с приставкой «к.т.н.» представлялись мне небожителями, я и не представлял, что смогу когда-нибудь встать в их ряды.
 
Как и было обещано, уже вскоре состоялось знакомство с Волженским. Он принимал нас с Приходько у себя в квартире высотки на Котельнической набережной. Элитный дом, автоматический замок на входе, консьержка – всё это выглядело непривычно. Пока скоростной лифт поднимал на нужный этаж, Приходько рассказывал, что здесь проживают выдающиеся работники науки, культуры:

– В этом же подъезде квартира балерины Галины Улановой.

В прихожей нас встретил 84-летний хозяин квартиры. Несмотря на солидный возраст, Александр Васильевич был весьма бодр, выглядел аккуратным и подтянутым.
Жил он один, помогать по хозяйству приходила уборщица. Одна из комнат была приспособлена под лабораторию. Волженский продолжал трудиться в МИСИ профессором на кафедре «Технология вяжущих веществ и бетонов» (ТВВиБ), которой заведовал до этого многие годы. До работы на Шлюзовой было недалеко, ходил туда пешком по набережной.

До меня у Волженского уже было 64 аспиранта, все успешно защитили кандидатские, десять человек – докторские. К тому моменту я уже выдержал на отлично вступительные испытания в аспирантуру, оставалось утвердить тему.

– Давайте займёмся технологией получения гипсового вяжущего из фосфогипса, – предложил Александр Васильевич. – Мне Валерий Александрович говорил, что у вас уже имеются некоторые успехи.
 

Тема была хорошо известна, я стал рассказывать о своих поездках, первых результатах, гипсоварочном котле.

Волженский слушал внимательно, не перебивал. Относился ко мне как к равному – хотя кто был я, и кто он?! Лучшего научного руководителя нельзя было и представить. Три часа пролетели незаметно, а в завершение встречи Александр Васильевич предложил нам чай и поставил на проигрыватель пластинку любимой итальянки Монсеррат Кабалье.

На обратном пути Приходько рассказал о том, что помимо всего Волженский хорошо знаком с директором нашего головного института Кораблиновым:

– Не забыл упомянуть его фамилию в своей новой монографии, чем весьма того обрадовал.
 

Из биографии А.М. Кораблинова

Кораблинов Алексей Михайлович (1906 – 1985) – с 25 января 1958 по 23 апреля 1985 года директор института «Оргстройпроект» Министерства среднего машиностроения СССР, деятельность которого заключалась в разработке комплексных программ для оборонной промышленности, сложных проектов ядерно-технических, ракетных, военно-морских комплексов СССР.


Вскоре тему вместе с руководителем утвердили на заседании кафедры ТВВиБ, которой теперь заведовал Юрий Михайлович Баженов, пришедший, как говорили, из военной науки.
 
Итак, старт исследованиям был дан, предстояли годы трудной и интересной работы, новых находок и открытий, командировок.


По лермонтовским местам

Первая из них не заставила себя ждать. В город Лермонтов мы отправились вместе с супругой Ириной, с которой недавно поженились. Дежурная заводской гостиницы долго изучала наши паспорта, всё не решаясь вселить нас в один номер. Наконец, все сомнения были сняты, мы оставили вещи и отправились оформлять пропуска в ГХРУ.

Пока нашими документами занимался первый отдел, мы рассматривали на стенах плакаты: «Болтун – находка для шпиона», «Будь внимателен и осмотрителен» и так далее в том же духе. Столь строго на нас смотрел начальник отдела, когда выдавал пропуска на завод.

На ГХРУ нас определили в экспериментальный цех, которым руководил Борис Анатольевич Важенин. Поздоровавшись, он подвёл нас к гипсоварочной установке, которую по нашим эскизам успели изготовить заводские механики. В отличие от электростальского котелка она казалась настоящим монстром, имела горизонтальное устройство – правда, нагрев оставался всё таким же электрическим. Главным же её достоинством был непрерывный характер работы: если в ЦНИСЛ мы варили гипс по 1,5-2 часа, то здесь технология предлагалась безостановочной: на входе исходный фосфогипс засыпался внутрь, на выходе получался готовый полугидрат.
Своё рабочее место нам отвели и в заводской лаборатории. Ирине предстояло выполнять здесь многочисленные анализы материала, сушить исходные пробы, определять гидратную влагу.

К концу дня мы ужасно проголодались. В цехе нам выдали талоны на питание и объяснили, как пройти в столовую. Всё было очень вкусно – как и у нас в «Затишье».

На следующий день состоялся торжественный пуск новой установки. Я возвышался на рабочей площадке с мешком фосфогипса, ожидая отмашки. Важенин, Приходько и начальник ГМЗ Химченко наблюдали в сторонке. Наконец, прозвучала команда «Пуск!», я засыпал внутрь дозатора порцию исходного материала, и процесс пошёл.

Двигатель новой «печки» гудел, приборы показывали нужные параметры, все были в нетерпеливом ожидании первой порции готового продукта. Однако время шло, а он всё никак не хотел выходить наружу. По команде Приходько я всыпал в установку ещё одно ведро фосфогипса, затем ещё и ещё. Безрезультатно!  «Печка» гудела, а готовая продукция никак из неё не выходила.

«Стоп!» – скомандовал Приходько.

Подошли механики, вызвали КИПовцев. Открыли чертежи, начали спорить, но никто так и не мог найти причину. Дело в том, что конструкция гипсоварочной установки была спроектирована с двумя валами-шнеками с лопатками, один из которых (ведомый) вращался навстречу ведущему, причём с вдвое меньшей скоростью. По задумке конструкторов это должно было улучшить степень перемешивания материала и активизировать внутренний теплообмен. Но почему материал застрял внутри, никто ответить не мог. Наконец, пришёл электрик, поцокал языком и, подойдя к щитку, перебросил клеммы.

Я снова включил двигатель, и уже через минуту на выходе появился ослепительно белый порошок. Это был долгожданный бета-полугидрат, и все вокруг зааплодировали. Причиной задержки оказалось неправильное расположение клемм, поэтому ведомый вал крутился вдвое быстрее ведущего, и материал не мог найти дорогу на выход.
Ура! Первый продукт был получен, начальники ушли праздновать успех. А у нас начались рабочие будни отладки технологических параметров. Требовалось выжать всё необходимое из этой установки, чтобы предложить конструкторам что-то более производительное и энергоэффективное.

Так получилось, что в Лермонтове работал проектный филиал столичного «Оргстройпроекта», так что в одном городе – вот удача! – сошлись технологи, проектировщики и заводчане. Это было очень удобно, потому что все самые интересные предложения по технологии можно было обсуждать тут же вместе с проектировщиками и заводскими конструкторами. Надо сказать, на ГХРУ работал талантливый механик Александр Борисович Левченко, который возглавлял заводскую службу и часто предлагал новаторские решения.

К концу года этап заводских испытаний завершился, требовалось всё осмыслить, проанализировать и написать технический отчёт. Правда, все последующие командировки прошли уже без супруги: у неё продолжилась учёба в институте, а вскоре Ирина ушла в декретный отпуск.


На горизонте – новые «объекты»

Как-то в командировке, когда мы отдыхали с Володей Бахаревым после работы, дверь нашего гостиничного номера распахнулась, и на пороге появился Коля Пашухин. Он работал в нашей группе, но совершенно по другой теме, и на наш немой вопрос ответил:

– Великошинский прислал. Мне 27 лет только через месяц, а тут повестка из военкомата пришла...

Приезд коллеги оказался как нельзя кстати. Во-первых, срок наших с Володей командировок подходил к концу, надо было отправляться домой, готовиться к декабрьскому техсовету. От нас ждали технологических и конструкторских предложений для следующего шага: создания опытно-промышленной установки большей мощности.
 
А во-вторых, следовало обучить Колю, как себя вести с нашими новыми гостями, которые приехали на ГХРУ совсем недавно. Дело в том, что кураторы «Оргстройпроекта» из Скороваровского института, узнав о наших работах по новому направлению, решили ни в коем случае не оставаться в стороне, а сделаться соисполнителями и, если повезёт, даже возглавить перспективную тему. Вот и наслали в Лермонтов начальника отдела, ушлого в подобных делах Л.А. Стрелкова и его помощника, молодого инженера Андрея Труханова. В аэропорту Минвод с ними пересёкся Приходько, который улетал домой и вдруг заметил, что Лев Ананьич прибыл в рабочую командировку с парой горных лыж. Понятное дело: совместить приятное с полезным – ведь Домбай был неподалёку!

Как-то утром мы пришли в цех к своей установке, а вокруг неё уже крутились Стрелков с Андрюшей.

– Мы ваши кураторы, – объявил Стрелков. – Будьте добры, делитесь с нами своими результатами. Вместе отчёт напишем.

«Отчёт мы и без вас напишем», – подумал я, а вслух произнёс:

– Что ж, вместе так вместе.

Стрелков вскоре отправился кататься на лыжах, оставив нам своего помощника. Вечером мы с Володей собрали совет, как не выдать Труханову наших секретных наработок. А тут ещё и Пашухин в командировку прилетел.

На вечернем совете Бахарев, как в «Операции «Ы», придумал Стрелкову и Труханову клички – «объект номер один» и «объект номер два» (вдруг враг за стеной подслушивает?). Поняв всю сложность ситуации, Коля предложил взять да и сломать установку:

– А что, засунем внутрь какую-нибудь железяку – лом, например.

Нам с Володей стало жаль своё детище, и от идеи пришлось отказаться.

– Знаешь, что? Мы завтра уедем, а ты общайся с «объектом номер два», но не говори ничего лишнего, –  учили мы Николая. – Не надо вести никакие журналы, все эксперименты мы завершили. Просто включай по утрам установку, рассказывай анекдоты. А ещё лучше, сходите с ним в горы!

Как только Пашухин отпраздновал свой уже безопасный для военкомата день рождения и вернулся домой, мы сразу забросали его вопросами – что да как с «объектами». Оказалось, добродушному Коле не удалось проигнорировать кураторов, а вернувшийся из Домбая Стрелков составил необходимые ему акты испытаний, в которых заставил Колю поставить вместе со своими и его подпись. Таким образом, Скороваровский институт официально стал соавтором наших разработок.

«...... !» – не нашлось других слов у Приходько.


В Каунас! К конкурентам

Жизнь продолжалась. По результатам выполненных работ мы составили свои предложения конструкторам для новой, более мощной установки. Из-за нагрева валы нельзя было удлинять горизонтально, поэтому было принято решение попробовать выполнить установку в несколько ярусов по высоте – чтобы повысить её производительность.

Бахарев сделал рабочие чертежи, их передали в Лермонтов. Уже вскоре нам прислали фотографии нового гипсоварочного аппарата. Его оперативно изготовили в ГХРУ и даже заменили электронагрев более эффективным газовым. Я не мог не нарадоваться новому этапу наших работ.

В ГХРУ сменился директор. Прежний (В.В. Кротков) пошёл на повышение в столичный главк, его место занял В.И. Химченко. С этих пор благодаря неравнодушию и вниманию нового директора к нашим работам дело пошло веселее. Виктор Иванович часто посещал экспериментальный участок, участвовал в жарких спорах конструкторов о новой установке, следил за соблюдением намеченного графика работ.
 
Между тем и мы, командированные, заметили новый уровень комфорта нашего пребывания в этом городе. Сперва были удивлены, когда едва ли не к трапу самолёта нам была подана директорская чёрная «Волга» с тремя нулями на таком же черном номере. В отличие от прежних поездок от аэропорта на перекладных мы были доставлены из Минвод в Лермонтов всего за полчаса прямо к гостинице. Далее – о, чудо! – нас ожидал хотя и не пятизвёздочный, но вполне достойный «полулюкс» с душем, холодильником и цветным телевизором. Нам и прежде было достаточно обычного двух- или трёхместного номера с общими удобствами на этаже – главное, было где выспаться после трудового дня! Теперь же с предоставлением большего уюта и комфорта мы ощутили внимание руководства к нашему скромному труду в командировках. И нельзя сказать, что это не было приятно.

Мои командировки в Лермонтов стали частыми. Но однажды привычный маршрут поменялся.

–  В Каунасе проблемой фосфогипса в институте Строительства и архитектуры (ЛитНИИСиА) активно занимается некто Стонис, – сказал В.А. Приходько. – Ему даже удалось создать опытно-промышленную линию по получению бета-полугидрата. Поезжайте к нему, попробуйте выяснить детали.

Следует заметить, что продуктов термообработки фосфогипса до полугидрата всего два – альфа- и бета-. Первым из них, высокопрочным гипсом, занимался во ВНИИСТРОМе В.В. Иваницкий. Мы же сразу стали изучать бета-полугидрат: технология его получения не была столь сложной, а прочности в несколько мегапаскалей вполне хватало для того, чтобы выпускать стеновые блоки для строительства малоэтажных зданий. В Ставропольском крае стройматериалы были в огромном дефиците: лесов было мало, а завод по выпуску кирпича всего один – в Георгиевске (позднее мы ещё о нём вспомним).

От вокзала в Каунасе до института Стониса оказалось недалёко, я нашёл его быстро. Саулюс Николаевич принял меня радушно, первым делом поинтересовавшись, где и чем мы занимаемся. Услышав про Лермонтов, подошёл к висевшей на стене огромной карте и воткнул небольшой маркер в это место. Такими же флажками были отмечены заводы, где выпускались фосфорные удобрения и образовывался фосфогипс.

– Про Лермонтовский фосфогипс я раньше не знал, – признался хозяин кабинета. – И как у вас обстоят дела, есть ли успехи?

Про наши разработки Приходько поручил ничего конкурентам не рассказывать – дескать, только начали заниматься. Я так и сделал, в свою очередь попросив Стониса познакомить со своими:

– Наслышаны о вашей опытно-промышленной линии.

Выражение лица хозяина кабинета из бесстрастного стало довольным, по всей видимости ему было приятно, что о его успехах знают. Однако сразу посвящать нового знакомого в свои дела он не стал, спросив:

– Вы в Каунасе в первый раз? Тогда обязательно сходите в наши музеи – Чюрлёниса, художественный, исторический. И ещё в музей чертей – он у нас единственный в Европе. А уж потом поговорим о делах.

Я так и поступил. Вкусив новых культурно-исторических впечатлений, на следующее утро я снова открыл кабинет нашего конкурента. На этот раз Саулюс Николаевич не стал тянуть время и, взяв меня в спутники, отправился в святая-святых – на свою опытно-промышленную линию.

Надо сказать, она произвела впечатление! Все технологические переделы были выстроены логично, Стонис о них увлечённо рассказывал. Чувствовалось, над этим он долго работал и каждый узел был им буквально выстрадан.

Я же для себя отметил, что кислый фосфогипс сперва проходит обязательную нейтрализацию и только затем отправляется на термообработку. Надо бы и нам это взять на вооружение. Пройдя всю линию, мы остановились у огромного силоса с готовым вяжущим.

– Оно поступает сюда после измельчения в шаровой мельнице, – пояснил Саулюс Николаевич.

– А какой у вас основной агрегат? – нетерпеливо спросил я.

– Гипсоварочный котёл.

Я с облегчением вздохнул. Потому что здесь наши результаты продвинулись дальше, ведь наша установка работала по непрерывной технологии! Об этом, естественно, я ничего Стонису не сказал.


На самом интересном месте

В уютном купе поезда Каунас – Москва было о чём поразмышлять. Получалось, на текущий момент среди конкурентов мы где-то отстали, но не сильно. А где-то, напротив, продвинулись вперёд. Анализ литературного поиска говорил о том, что большинство способов переработки фосфогипса оставались лишь на бумаге – в диссертациях и журнальных публикациях.
 
Так, белорус Ляшкевич вообще предлагал формовать изделия из сырого фосфогипса под огромным давлением! Это было любопытно, но не имело шансов вылиться на практике во что-то серьёзное. Иваницкий был нам не конкурент, т.к. предметом его исследований был альфа-полугидрат. Получалось, единственным соперником оставался Стонис – тем более, что, по его словам, в соседнем Шауляе должны были вскоре приступить к строительству промышленной линии. Вот бы нам не отстать!

Ещё одна поездка в Каунас состоялась спустя год. В своём институте Стонис собрал конференцию по проблемам фосфогипса и пригласил к участию все заинтересованные стороны. От нашего института посмотреть на конкурентов отправились Приходько и я, из Лермонтова приехали начальник экспериментального цеха ГХРУ Б.А. Важенин, а от проектировщиков В.С. Сорокин – зам. главного инженера Лермонтовского филиала. Договорились, что будем сидеть как партизаны: только слушать и своих секретов не раскрывать.

Три дня звучали доклады, было любопытно познакомиться с самыми свежими разработками и новостями в области фосфогипса. От МИСИ, где я учился в заочной аспирантуре, присутствовали многие знакомые лица – доценты Чумаков, Стамбулко, Карпова. Я скромно сидел на последнем ряду и себя не выдавал. Иначе пришлось бы отвечать на вопросы, а мы договорились этого пока не делать.

Всю славу собрал в последний день Стонис. Его выступление было самым ярким – не столько с точки зрения теории, сколько по достигнутым практическим результатам. После доклада он охотно отвечал на вопросы, а затем пригласил всех на экскурсию на опытно-промышленную установку.

Вечером в гостинице мы собрали у себя «тайное вече». Общее мнение оставалось прежним: наши дела по созданию принципиально новой установки идут успешно, конкурентов практически нет – за исключением Стониса. Но и его должны вскоре обойти, когда в ГХРУ приступят к строительству нового цеха. В нём должна будет разместиться вся наша технологическая схема с главным её компонентом – гипсоварочной установкой непрерывного действия. Попрощавшись, разъехались по своим местам – мы с Приходько в Электросталь, Важенин с Сорокиным – в Лермонтов.
Наступил новый, 1984 год. Не терпелось как можно скорее отправиться в Лермонтов, чтобы посмотреть, как строится новый цех. Приходько там уже  побывал и сказал, что новый директор ГХРУ выделил для этого участок за территорией комбината – на пути трубопровода по откачке фосфогипсовой пульпы на хвостохранилище (“посадил на хвост комбинату”). Здание цеха собирают из лёгких, быстромонтируемых конструкций, его строительство директор держит под своим контролем.

Я уже собирал вещи и оформлял командировку, как поступило задание заехать ещё и в Шевченко. На Прикаспийском комбинате дел было всего на пару дней: требовалось по согласованию с руководством отобрать небольшую партию их фосфогипса и отправить её к нам для дальнейшего исследования. Пришлось брать билет сначала туда, а затем лететь из Шевченко через Каспийское море в ставшие родными Минводы.

Соседом но номеру в гостинице «Актау» оказался Борис Ануфриев. Узнав, что я прилетел из Москвы, сначала рассказал о своей учёбе в аспирантуре МХТИ. Его научная тема была связана с получением ангидритового вяжущего из фосфогипса. Стал расспрашивать меня, зачем я сюда приехал. Я честно ответил, но не стал распространяться о нашей технологии в Лермонтове.

Борис оказался компанейским парнем, он приехал сюда уже не в первый раз и здесь у него появилось немало знакомых – и на комбинате, и в городе. Вечерами у нас в номере бывало весело, иногда до ночи играли в преферанс. И надо же такому случиться, что однажды в гостинице мы встретили старых знакомых – «объект номер один» и «объект номер два». Оказалось, Борис прекрасно с ними знаком, и ему хорошо известны методы их работы.

– Ну что, Лев Ананьич, обедни уже не служите? – ехидно, как Киса Воробьянинов отца Фёдора, спросил он Стрелкова.

Мне же потихоньку произнёс: «Ничего им о своём не расскажу!».

Однако пора было отправляться в Лермонтов. С переговорного пункта позвонил на работу, доложил о сделанном. На том конце провода начальник ЦНИСЛ П.П. Сак произнёс:

– Немедленно возвращайтесь! Вам пришла повестка из военкомата.

– Но у меня же ещё дела в Лермонтове, – ответил я.

– Сдавайте билет и берите другой, в Москву.

Такие повестки приходили и раньше. Я приносил в военкомат справку с работы, её внимательно изучали. И, убедившись, что я по-прежнему тружусь под «бронью», отправляли с миром восвояси.

Вечером по предложению Бориса даже устроили мои шутливые проводы в армию. Однако на деле всё оказалось гораздо серьёзнее. Едва прибыв домой, я узнал, что бронь сняли (тогда в «афгане» началась самая активная стадия). В военкомате встретил много знакомых ребят, некоторым до 27-ми лет оставались месяцы.
 
Гражданский долг, конечно, следовало отдавать, однако безумно жаль было делать это на самом интересном этапе нашей работы в Лермонтове. Пришлось поставить на паузу работу и учёбу в аспирантуре и отправиться на полтора года в армию.


Новая установка, новые знакомства

Полтора года службы пролетели быстро. Вернувшись домой, первом делом отправился на работу узнать: что там в Лермонтове? Заменявший меня всё это время Сергей Лобанов, которого временно перевели из другой группы в нашу, рассказал подробности. Он несколько раз ездил туда в командировки, всё видел своими глазами.

Первое, о чём он сообщил, было связано с завершением строительства опытно-промышленного цеха, руководить которым назначили Василия Ивановича Корнева. Прежде он работал неподалёку в городе Черкесске на гипсовом комбинате. Оставить дела там и приехать в Лермонтов его уговорил Приходько, а на новом месте Химченко дал ему двухкомнатную квартиру в новостройке.

Мысленно я пытался представить, как всё на самом деле обстоит в новом цехе, но до поры командировок не было. Наконец, в июне Приходько объявил: едем в Лермонтов!
То, что я увидел воочию, превзошло все самые смелые ожидания. Линия по переработке фосфогипса в гипсовое вяжущее размещалась в новом здании, собранном из лёгких конструкций. Всё в ней было разумно, последовательно и технологично – от подготовки материала до получения вяжущего. Но главный сюрприз ожидал в конце, его конструкцию Корнев перенёс из Черкесска. Это была придуманная им технология получения из вяжущего больших стеновых камней типа “крестьянин” (в восемь раз больше обычного кирпича), которая начиналась с разливки гипсового теста в формы карусельной машины. За полчаса машина делала оборот, гипс в формах затвердевал, и далее камни по транспортёру поступали на автоматическое формирование пакета из 96 блоков, который козловым краном перемещался на открытый склад готовой продукции.
 
Полюбовавшись на карусель, я отправился в начало линии. Посмотреть, что же в итоге сконструировали по нашим предложениям. Принципиально отказались от электронагрева, и это было единственно правильно, иначе было бы дорого. Перешли на газ, продукты горения которого обогревали стенки двух десятков труб, а те нагревали фосфогипс внутри (помните идею Волженского?). Они размещались в большом общем барабане и крутились вместе с ним. Барабан имел небольшой уклон, позволявший материалу перемещаться к выгрузке.

Исключение контакта материала с топочными газами было оправданным, оно позволяло обойтись без весьма затратной газоочистки. Вращающийся барабан помещался в кожух, и узнать, что там внутри можно было только со слов Василия Ивановича Корнева. Мы с ним быстро познакомились, друг другу понравились и стали коллегами на долгие годы.

Не терпелось изучить каждую мелочь новой линии, и в этом мне помог Лобанов. Подготовка фосфогипса, поступающего с завода по трубе, начиналась в большой ёмкости, куда для нейтрализации кислых примесей добавляли известковое молоко. Далее пульпа поступала в огромный скруббер, где из неё отжимали воду. Затем кек фосфогипса, похожий на творог, по транспортёрной ленте направлялся на термообработку.
 
После обжига гипсовое вяжущее шло на размол в шаровую мельницу и далее – на карусельную машину, где из него формовались стеновые блоки.
Сказать, что я был приятно удивлён – ничего не сказать! За то время, что я отсутствовал, по нашим исходным данным была смонтирована самая настоящая опытно-промышленная линия, которая уверенно и непрерывно  работала. И не просто, как у Стониса, выпускала вяжущее, а изготавливала строительную продукцию – стеновые блоки.

Вечером в гостинице Приходько поставил задачу:

– Нужно будет подробно изучить технологические параметры во всех возможных режимах. Зафиксировать производительность. Исследовать свойства вяжущего и стеновых камней.

Итак, работа закипела.


Круг замкнулся

На следующий день я узнал, что на линии есть даже своя, пусть небольшая, лаборатория. Как опытный производственник, об этом позаботился Корнев. На должность лаборанта взяли Виктора Иванова из местных.
 
Он уже вполне освоился и общался с нами на равных. В лаборатории было всё необходимое для текущего контроля процесса: ГОСТовские приборы, посуда и даже пресс.
 
За столом мы начали оформлять наши первые протоколы испытаний.
 
Материала за время командировки накопилось достаточно, следовало его обобщить и обработать, написать выводы. Это мы сделали в спокойной обстановке в Электростали.

Два года по понятным причинам я не общался с Волженским. Мой телефонный звонок его обрадовал, он пригласил в гости рассказать о новой линии.

Жизнь вернулась в привычное русло. На работе в ЦНИСЛ появился новый уютный кабинет, где теперь мы работали с Лобановым и ещё двумя техниками-девчонками. Если прежде наши кабинеты с Приходько находились на одном этаже, то теперь приходилось подниматься.

Вскоре анализ результатов работы установки был завершён, и мы стали обсуждать его с начальником.

– Во-первых, линия работает устойчиво, – начал Валерий Александрович. – Во-вторых, установлена зависимость удаления гидратной влаги дигидрата от параметров термообработки и исходной кислотности материала. Готовьте материал в журнал «Строительные материалы», Волженский поможет с публикацией. В-третьих, технологию необходимо сдать госкомиссии, чтобы её узаконить. Здесь нам должен помочь Иваницкий.
 
Надо сказать, Владимир Валентинович Иваницкий уже тогда считался главным гипсовиком в стране. Он заведовал гипсовым отделом во ВНИИСТРОМе, Приходько был с ним в приятельских отношениях ещё со времён аспирантуры.

– Володя, готовь комиссию, – говорил ему в телефонную трубку Валерий Александрович. – В Лермонтове тебе понравится. В Джайлык съездим...

Действительно, уже в скором времени мне поступила команда оформлять новую командировку в Лермонтов. И буквально через неделю я уже сопровождал Иваницкого и его помощницу Людмилу Яковлевну Клыкову по пути от заводской гостиницы к цеху. Гости вовсю восхищались природой, окружающими видами – на Машук, Бештау, Эльбрус. Однако главное было впереди – работа комиссии. И пусть сама комиссия была небольшой, но её выводы по приёмке технологии являлись строго государственными.
Как истинный профессионал, Иваницкий в деталях ознакомился с линией. Я только успевал отвечать на вопросы. После трёх дней напряжённой работы мы все вместе подводили итоги в нашем с Приходько гостиничном номере.
 
– Линия работает устойчиво, – перечислял В.В. Иваницкий. – Получаемое гипсовое вяжущее соответствует марке Г5 – Г7, стеновые камни прочностью 35-50 МПа. Установленная мощность линии по готовому бета-полугидрату – две тонны в час.

Проверив ещё раз все документы, Владимир Валентинович устало улыбнулся и произнёс:

– Как государственный человек, рекомендую технологию к приёмке.
Нашей радости не было предела! Уже вскоре все необходимые документы были как положено оформлены и подписаны, а в профильном журнале появилась статья авторов д.т.н. Волженского В.В., к.т.н. Приходько В.А., инженера Писарева С.В.
 

И, надо же такому случиться, именно в то время в Кисловодске проводил отпуск наш министр Е.П. Славский. Его-то с помощью руководства ГХРУ и удалось уговорить приехать в Лермонтов, чтобы познакомиться с новой технологией Средмаша и подписать приказ о её тиражировании. Прямо на капоте служебной «Волги».