Соловей

Добрый был не только отличным водителем, но и неплохим механиком. Поэтому, с середины мая, месяца на полтора, местом его личной дислокации стал аванпост, где располагалась часть ремонтируемой военной техники. Точка находилась на некотором отдалении от расположения, в лесу.

Все свободное от выполнения боевых задач время он проводил здесь, наслаждаясь относительной тишиной и уединением. С удовольствием возился с машинами: проводил профилактику, чинил то, что подлежало ремонту; что-то перебирал, обновлял, усиливал; наваривал какие-то конструкции, адаптируя колесные и гусеничные средства передвижения к новым условиям войны. Гуманитарий по образованию, Добрый, в свое время, много читал, в том числе, техническую литературу. Теперь эти знания, извлечённые из самых дальних уголков памяти, пригодились, как нельзя, кстати. 

Очень общительный по своей натуре, он, как ни странно, довольно легко переносил это невольное одиночество. Единственное, что немного напрягало-написание ежедневных отчетов. Это отвлекало от основной работы и отнимало кучу времени. Тем не менее, необходимые бумаги всегда содержались им в полном порядке, и документация сдавалась точно в срок, поэтому нареканий со стороны командования не было.

Во всем остальном, это вынужденное отшельничество Доброго вполне устраивало, он был даже благодарен ему. 

Эти места знакомы Доброму с детства. Работая на свежем воздухе, он часто вспоминал, как мальчишкой приезжал сюда из Луганска с матерью к её родственникам. Где-то совсем недалеко, протекала неширокая, но довольно глубокая речушка, название которой давно позабылось, зато на всю жизнь остались воспоминания, как он тонул там в шестилетнем возрасте и как его, уже порядком нахлебавшегося воды, едва успела вытащить мать.

Помнил он и этот лес, куда они ходили с дедом за грибами, из которых бабушка потом готовила великолепную жарёху. В Отечественную здесь шли жестокие бои, о которых ветеран иногда рассказывал своему внуку. Из-за этих историй и  экскурсий по дедовым местам боевой славы, маленький Максим мужественно вставал вместе с первыми петухами и, зевая, шагал по, утренней прохладе, к дубраве. Дед называл этот лес «местом силы». Таковым оно было и осталось для Доброго до сих пор.

Возможно, именно поэтому, здесь, впервые за долгие месяцы СВО, страшные картины зверств укронацистов хоть и не стерлись из памяти совсем, но будто бы немного померкли и перестали являться во сне ночными кошмарами, и он почти не уставал несмотря на то, что весь день приходилось трудиться физически.

Вечером , как обычно,Добрый запалил небольшой костерок, чтобы приготовить ужин. Пока разгорались дрова, присел рядом на поваленное дерево. Глядя на то, как языки пламени яростно пожирают сухие ветки, замер, созерцая.

Когда лучи уходящего в закат солнца, прежде, чем совсем упасть за горизонт, последний раз позолотили землю, в кроне соседнего дерева, раздалась звонкая, чистая трель соловья. Голосистая маленькая птичка, распевалась на все лады, провожая угасающий день своей ласкающей слух песней, которая лилась на всю округу, мгновенно наполняя душу тем нежным щемящим чувством, от которого на глазах часто выступают слёзы.

Добрый невольно заслушался. Он поднял голову вверх, пытаясь взглядом отыскать в густых ветвях этого пернатого Орфея. Да вот он, совсем невысоко, ухватился цепкими лапками за сучок и, не обращая никакого внимания на наблюдающего за ним человека, щебечет на все лады, словно хрустальный колокольчик позванивает.

Под звуки этой завораживающей мелодии сами собой стали слагаться стихи;

Мне душу лечит курский соловей
Своею песней чистой, звонкой, бесконечной.
Он врач души, услада слуху, радость сердцу.
Все мысли я по полкам разложу
И жизнь с нуля у Бога испрошу,
Чтоб впереди найти себя, свою судьбу
И кануть в вечность.
Всему есть время: жить, любить, страдать,
Но важно помнить и своих родных не забывать!*
(*стихи участника СВО Максима Шалахина)

Внезапно вдалеке раздались артиллерийские выстрелы  и автоматная стрекотня. Но невзрачный певец и не думал прерывать свой сольный концерт для одного-единственного зрителя. Он всё пел и пел, а солдат слушал. И оба были уверены, что нет на свете ничего прекрасней этой льющейся мелодии, идущей от сердца к сердцу, которую не смогли заглушить даже страшные звуки войны.

Соловьиные трели умолкли, когда сгустились сумерки и мелким бисером росы под ноги легла ночная прохлада. Добрый еще долго сидел возле догоревшего костра и думал о чём-то своём, наблюдая, как голубоватые клубы дыма поднимаются высоко в небо и исчезают навсегда в таинственной и вечной глубине мироздания.