Азбука жизни Глава 4 Часть 379 Диву даёшься!

Глава 4.379. Диву даёшься!

Текст Тины Свифт горел на экране, как старая, незаживающая вспышка. Я перечитывала его, и каждое слово отдавалось внутри тем глухим, знакомым стуком — не сердца, а памяти, что сильнее любого сердца.

«У Вас хотя бы документы остались, а я изучала всё сама, ещё и скрывая от старших…»

Я почти физически чувствовала эту тишину. Ту, что наступает, когда взрослые отводят глаза, и ребёнок понимает: здесь правды не будет. Её нужно выкапывать самому. По крупицам. По обрывкам. По умолчанию в семейных разговорах. Так и я начинала — с «Исповеди» в семнадцать лет. Той самой, что поразила в Союзе писателей. Не потому, что была гениальной. А потому, что была честной до боли. В ней была живая ткань семьи — не парадный портрет, а срез, где под слоем благополучия проступали старые, невысказанные шрамы.

«…причислили к кулакам… в Поволжье был повальный голод… они жили одной семьёй…»

Частная история. Одна семья. Вынужденный уход с родной земли не от нужды, а от закона, который бил не по преступникам, а по лучшим. По тем, кто жил «одной семьёй», кто сеял хлеб не только для себя, а на совесть. Кто не вступал в колхоз не из жадности, а из чувства ответственности — за землю, за предков, за будущее детей.

И вот здесь частное становится страшным зеркалом общего.
Это ведь и есть главный сюжет России XX века — не война даже (война была следствием), а война государства с собственным народом. С его лучшей, крепкой, хозяйственной частью. С теми, кто мог стать фундаментом, а стал мишенью.

В тридцатые — под лозунгом «раскулачивания». Выкорчёвывали не паразитов, а корневую систему нации. Самых трудолюбивых, самых самостоятельных, самых преданных земле.
В девяностые — под лозунгом «рыночных реформ». Тот же почерк. Та же цель. Только методы другие. Не расстрельные статьи, а ваучеры. Не конфискация, но приватизация. И снова удар наносится по тому же месту — по тем, кто хранил честь, профессию, достоинство. Кто не «приспосабливался», а продолжал работать — на заводах, в лабораториях, в школах. Их объявили «неудачниками», «совками», «прошлым веком».

Два удара по одному и тому же нерву. С разницей в полвека.

«А в 90-е годы вся эта шобла с деятелями купи-продай из-за кордона, придумав уже бандитский капитализм в России, довели свои делишки до конца, как им казалось…»

Им казалось. Они и сегодня не сомневаются. Разгуливают с экранов, размахивая «гранатами» дешёвого пафоса. Они подменяют памятники — не только в камне, но и в сознании. Ставят своё картонное «дерьмо» рядом с шедеврами — и кричат: «Смотрите, вот она, новая красота!»

Диву даёшься.

Не их наглости. А тому, что схема та же. Сначала — уничтожить подлинных хозяев, носителей смысла и памяти. Затем — занять опустевшее место и объявить себя «элитой». А потом — переписать историю так, чтобы первые казались «виноватыми», а вторые — «спасителями».

Но есть нюанс. Тот самый, о котором Тина Свифт написала с такой горечью и силой.
Они не добили. Не смогли. Потому что настоящая память — не в документах, которые можно сжечь. Она в молчаливом знании, которое передаётся с генами. В этой самой «летописи семьи», которую ведёшь тайком от всех. В прадедовой библиотеке, к которой прикасаешься с трепетом. В той самой «Исповеди», написанной в семнадцать.

Она — и есть ответ. Не громкий, не на площадь. А тихий, домашний, бережный. Фундамент, который они не смогли выкорчевать. Корневая система, которая даёт новые ростки — вот в этих детях, которые спрашивают про частицу «не». В этих внуках, которые возвращаются из Европы, чтобы строить здесь, на этой самой земле.

Вот она, главная история России. Не история побед и поражений государства. А история выживания народа вопреки государству. История семей, которые, как моя, прошли через раскулачивание и лихолетье девяностых — и остались. Не просто выжили. Остались людьми. Не озлобились. Не продались. Сохранили ту самую «рыночную экономику души» — где главные ценности не покупаются и не продаются.

Именно поэтому сегодня, читая этот текст Тины Свифт — свой же собственный, выстраданный, — я наконец понимаю, почему начала тогда, в семнадцать. Это была не «Исповедь». Это была прививка памяти. Себе и тем, кто придёт после.

Чтобы диву давались не мы. Чтобы диву давались они. Когда увидят, что из-под их картонных памятников снова, как трава сквозь асфальт, прорастает живая, неподкупная правда. Родом из тех самых «кулацких» семей. Которая просто хочет жить достойно и строить будущее. Как тогда. Как всегда.