Чайна-таун. часть первая

Он услышал русскую речь и удивился наглости этих молодых русских — явных нелегалов, разыгрывавших уличный фокус с тремя стаканами на самой оживлённой улице Чайна-тауна. У входа в подземку ведущий громко призывал толпу испытать удачу. Стаканы крутились на картонном столике, поролоновый шарик появлялся в руке заводилы и тут же исчезал под одним из них. Пара здоровых детин, работая плечами, прикрывала этот вертеп от ненужных глаз. Двое других управлялись с зеваками: вот они шушукаются с кем-то поодаль, крутят шеями, повисают на перилах, натасканным взглядом высматривают жертву — и вот уже проталкиваются к столику, гримасничают, играют напоказ и выигрывают.

Поймав себя на мысли, что эти совершенно чужие ему люди по-прежнему остаются ему интересны, Виктор остановился. Память не давала покоя. Лишь чудом он избежал тогда ареста. В Москве в середине восьмидесятых шёл студенческий фестиваль. Виктор, ослеплённый счастьем — тем летом он поступил в университет — дни напролёт проводил в центре: знакомился, влюблялся. В одну из летних ночей он столкнулся со стайкой подростков, глумившихся над безногим попрошайкой. Виктор ударил первым, сходу уложил заводилу. Кто-то из шпаны полоснул его финкой — на левом плече навсегда остался тонкий шрам. В пылу драки он не запомнил, когда появилась милиция.

С болезненным любопытством разглядывал он сейчас эту породу. Раньше бы уже ввязался, а теперь стоял безучастно. «Что я делаю? Соскучился по родине — по такой? А где тормоз? Шулеры — как тараканы, никогда не исчезнут», — рассуждал он, стоя в толпе. Громко и задорно главный заводила выстреливал английскую кричалку:

— Round it goes. Where it stops, nobody knows!

«Больше слов ему и не требуется. Гениально! Подходи, народ, играй да выигрывай».

Бродвей — старейшая улица города — расплёскивал свет фар, отражался в витринах и мокром асфальте.

Среди спешащих, погружённых в свои мысли прохожих Виктор выхватывал усталые лица. Чайна-таун в рабочие часы заполнялся пёстрым цветным людом — эмигрантами первой волны: обычные продавцы, торговцы овощами, мелкие клерки. Некоторые бросали взгляд на столик, большинство же шло мимо, торопясь спуститься в узкий проём лестницы с бронзовыми перилами, уводящей вниз, к неуютной городской подземке. И всё же куча купюр, лежащая на столике, привлекала взгляд. Люди останавливались и начинали наблюдать за тем, как кто-то из толпы вдруг, в азарте бросив на стол зелёную двадцатку, входил в игру. Безумец указывал на стакан — и надо же — угадывал! Не везение ли? Случайный прохожий выигрывал на глазах у толпы! Он только что положил в карман лишние двадцать долларов! А вот и второй игрок указал на шарик и, получив выигрыш, скрылся в толпе, за ним — третий. Очарованный лёгкими деньгами, разиня лез в карман.

— Смотри внимательно — выиграешь обязательно!

Шагах в тридцати от русских играли шумные кубинцы. Их главный, высокий брюнет с растрёпанными волосами под канотье, с висящим на худой шее фотоаппаратом, изображал из себя туриста. Он завлекал толпу, выкрикивая звонкие испанские междометия:

— Arriba! Arriba! Vamos! — собирал он вокруг себя любопытных мексиканцев, простодушных доминиканцев и хитрых кубинцев.

Жизнь китайского квартала кипела. Полицейские машины, проезжавшие мимо, не обращали внимания на столики и толпящихся вокруг зевак. В эти дни нью-йоркская полиция была занята: столкновения еврейской общины Бруклина с чернокожим населением достигли апогея и переросли в крупнейшие беспорядки. То и дело в сторону Краун-Хайтс проносились машины с мигалками, полицейские грузовики с горами синих деревянных заграждений.

По тротуару плыл нескончаемый поток. Люди выходили из подземки либо исчезали в её узких проходах, образуя движение живого организма — и в каждом кармане этого организма лежала заветная двадцатка. Нашедший удачное место заводила весело вскрикивал, шутил и, как мог, зазывал толпу скорее поучаствовать в представлении.

Подходившие с подозрением разглядывали не говорящих на английском мужчин. Те же, не стесняясь, сгребали со столика выигранные купюры, поднимали зажатый в кулаке выигрыш и исчезали ненадолго.

Карусель вовлекала новые жертвы. Азарт толпы брал своё, и очередной наивный прохожий доставал кошелёк в тщетной надежде немного разбогатеть. Через несколько секунд, лишившись денег, он в немом изумлении смотрел на стакан, на прячущего взгляд ведущего, расширял ноздри и удивлялся очевидному: ведь вот же он, шарик, только что был внутри выбранного стакана. Два амбала, подталкивая жертву с обеих сторон, оттесняли от столика, освобождая место следующей. Выигравший жестами увещевал бедолагу — уж в следующий раз тот непременно выиграет. И всё шло по кругу. Никого не тянули насильно — волна втягивала жертву в водоворот сиюминутной слабости и оттесняла плечами двух амбалов, как только та лишалась денег.

Послышался крик: «Suave!» Виктор увидел, как один из смуглых смотрящих, задрав голову, объяснялся с двумя в штатском. Похоже, это были старые знакомые — они разговаривали с кубинцем, не вынимая рук из карманов. Картонные столики вмиг смялись, амбалы и подставные растворились, словно их и не было. Виктор заметил, в какую из многочисленных дверей юркнул ведущий, и пошёл за ним.

В маленькой, пропахшей порошками и примочками китайской аптеке, среди аккуратно расставленных полок с коробками, банками с женьшенем и прочей китайской медициной, спиной к Виктору стоял низкорослый чернявый малый. Он пересчитывал мятые купюры.

— Сколько? — спросил Виктор.

Парень резко развернулся и коротким ударом отправил Виктора в нокдаун. Тот, не ожидавший удара, упал, зацепив локтем полку, с которой посыпались коробки.

— Стой, стой, стой… — словно уговаривая, зашептал парень. Наклонившись, он поднял Виктора на ноги и, удерживая за локоть, начал выразительно стряхивать пыль с его костюма.

— Ол гуд, — кивнул он в сторону подбежавшей китаянки: мол, свои, русские, разберёмся, поскользнулся соотечественник, с кем не бывает.

— Чё сколько? Ты, ****ь, чё, прокурор, вопросы мне задавать? — не повышая голоса, цедил он сквозь зубы, хлопая Виктора по плечу. — Тебе какого *** надо? Ты чё ваще?

Виктор быстро пришёл в себя. В глубине аптеки стояла тишина. Хозяйка, собрав коробки, вернулась за прилавок и уткнулась в газету — на шипящих друг на друга русских, языка которых не понимала, она старалась не смотреть.

— Я журналист, — нашёлся Виктор. Челюсть онемела, рот наполнился солоноватой кровью, но пульс выровнялся, вместо страха появилась злость за пропущенный удар и любопытство. — Из «Нового Русского Слова», пишу заметки о русских в Нью-Йорке. Мне интересно, как вы выживаете… извините, живёте в чужой стране, в чужом мегаполисе.

— Мега чё?

— Большом городе, — Виктор приложил ладонь к саднящей челюсти.

— Выживаем? — убрав руки, цедил незнакомец. — Я тебе сейчас покажу, как мы выживаем. Эй, Андрюха, подойди сюда.

Позади Виктора возник один из амбалов.

— Сделай мальцу керогаз и проследи, чтобы свалил отсюда без шума.

Амбал взял Виктора за шиворот, направляясь к выходу.

— Давайте поговорим, — Виктор брыкался, стараясь развернуться лицом к главному. — Без лишних вопросов. Перекусим, я приглашаю.

— Андрюха, — позвал амбала главный. Тот остановился и, опустив Виктора на пол, задышал ему в затылок.

— Чё ты хочешь?

— Хочу провести с вами какое-то время, пока вы здесь, на Канал-стрит. Если можно, конечно. Мешать не буду. Без фотографий.

Виктор и сам не понимал, зачем ему это нужно. Странная, забытая логика вовлекала его в опасную игру. Хотелось коснуться, понаблюдать, наполнить себя адреналином, изменить размеренность нынешнего существования, вернуться в прошлое, в русскую, необъяснимую дикость.

— Чем занимаемся, говоришь? Хорошо, — вдруг согласился главный. — С тебя сотка гринами. И жратва сегодня на пятерых в Макдональдсе.

В оговорённое время Виктор встретился с ними там же, на Канал-стрит в Чайна-тауне.

— Покажи корочку, — попросил его главный.

— Не с собой. Виктор, — представился он, протягивая руку.

— Рома. Там Андрюха, Виталя, Салават и Ирек. Ты, земляк, из каких краёв будешь?

— Я из Москвы.

— А мы питерские, с Лесгафта, — не моргая, явно придумывал Рома. — Ты это, за сегодняшнее не серчай, я не нарочно. Не очень я тебя?

— Не очень, — Виктор коснулся припухшей щеки. — Вот сотенная. Завтра, как договаривались?

— Я таких, как ты, в костюмчиках, в Союзе штабелями укладывал, — пряча деньги в карман рубашки, между прочим процедил Рома. — Ты тока смотри, хвоста за собой не приведи. Мы народ тёртый, проверим.

Рома начал выстреливать слова, в его речи мелькал татарский акцент. Передние зубы Ромы были скрыты под крупными, плохо сделанными коронками, над которыми темнела просевшая десна, и Виктор поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд от кривого рта с азиатскими губами.