Чайна-таун. часть первая

Виктор уловил русский акцент — и сразу распознал игру. У самого спуска в подземку поролоновый шарик нырял под стаканы, голос шулера, хрипловатый и наглый, перекрывал многоголосый гул улицы: «Round it goes! Where it stops, nobody knows!»

Двое громил, работая плечами, заслоняли этот притон от лишних глаз. Ещё двое обрабатывали зевак: шептались с кем-то в стороне, вертели шеями, нависали над перилами, цепкими взглядами выуживали доверчивого простака — и в следующий миг уже протискивались к столу, уродливо кривлялись, азартничали и всякий раз выигрывали.

Виктор остановился.

Шрам под левой ключицей зазудел — неизменный спутник всякого возвращения к той драке. В памяти всплывало: московское лето, взвинченные голоса, глухой удар, а следом — запах приёмного покоя. Теперь, когда он смотрел на этих, в нём шевельнулось не просто любопытство, а цепкое, почти хищное желание разгадать их.

«Соскучился по родине? По такой?» — усмехнулся он про себя.

Громко и задорно заводила выстреливал английскую кричалку...

По Бродвею ползли огни — жёлтые и красные пятна стекали по витринам, расплывались в мокром асфальте.

Среди прохожих Виктор выхватывал усталые лица. В Чайна-тауне в эти часы было людно — продавцы, торговцы, клерки, все спешили по своим делам. Большинство проходили мимо, не глядя на столик. Но стопка мятых купюр притягивала взгляды. Кто-то замедлял шаг, кто-то останавливался. И тут же из толпы находился первый — бросал на стол двадцать долларов, указывал на стакан и выигрывал. Второй, третий — и зевака, видевший всё своими глазами, лез за кошельком.

— Смотри внимательно — выиграешь обязательно!

Шагах в тридцати от русских играли шумные кубинцы. Их главный, высокий брюнет с растрёпанными волосами под канотье, с висящим на худой шее фотоаппаратом, изображал из себя туриста. Он завлекал толпу, выкрикивая звонкие испанские прибаутки:

— Arriba! Arriba! Vamos! — заливался он, и вокруг него вырастала толпа: любопытные мексиканцы, простодушные доминиканцы, кубинцы с хитрецой в глазах.

Жизнь китайского квартала кипела. Проезжавшие мимо патрульные не обращали никакого внимания на столики. В эти дни нью-йоркская полиция была озабочена другим: уличные бои еврейской общины Бруклина с чернокожими достигли апогея и переросли в крупнейшие беспорядки. Одна за другой в сторону Краун-Хайтс мчались грузовики NYPD, доверху гружёные горами синих деревянных ограждений.

По тротуару плыл нескончаемый поток. Люди выскакивали либо исчезали в узких проходах подземки — и в каждом кармане этого организма лежала заветная двадцатка. Нашедший удачное место заводила весело вскрикивал, шутил и, как мог, зазывал толпу скорее поучаствовать в представлении.

Подходившие с подозрением разглядывали чужаков. Те же, не стесняясь, сгребали со столика выигранные купюры, поднимали зажатый в кулаке выигрыш и исчезали ненадолго.

Игра затягивала. Кто-то из толпы кидал двадцать, указывал на стакан и проигрывал — всегда проигрывал, хотя только что видел шарик внутри. Амбалы раздвигали толпу, освобождая место для следующего. И всё повторялось.

Послышался крик: «Suave!» Виктор увидел, как один из смуглых смотрящих, задрав голову, объяснялся с двумя в штатском. Похоже, это были старые знакомые — они разговаривали с кубинцем, не вынимая рук из карманов. Картонные столики вмиг смялись, амбалы с подставными растворились, словно их и не было. Виктор стряхнул с себя безразличие зеваки и нырнул в толпу, просачиваясь сквозь людской поток туда, где за секунду до этого мелькнула знакомая фигура. Он толкнул тяжёлую дверь с китайской вывеской и шагнул внутрь.

В маленькой, пропахшей порошками и примочками аптеке, среди аккуратно расставленных полок с коробками, банками с женьшенем и прочей китайской медициной, спиной к Виктору стоял низкорослый чернявый малый. Он пересчитывал мятые купюры.

— Сколько? — спросил Виктор.

Парень резко развернулся и коротким ударом отправил Виктора в нокдаун. Тот, не ожидавший удара, упал, зацепив локтем полку, с которой посыпались коробки.

— Стой, стой, стой… — словно уговаривая, зашептал парень. Наклонившись, он поднял Виктора на ноги и, удерживая за локоть, начал выразительно стряхивать пыль с его костюма.

— Ол гуд, — кивнул он в сторону подбежавшей китаянки: мол, свои, русские, разберёмся, поскользнулся соотечественник, с кем не бывает.

— Чё сколько? Ты прокурор, вопросы задавать? — процедил он, хлопая Виктора по плечу. — Тебе чего надо?

Виктор быстро пришёл в себя. В глубине аптеки стояла тишина. Хозяйка, собрав коробки, вернулась за прилавок и уткнулась в газету — на шипящих друг на друга русских, языка которых не понимала, она старалась не смотреть.

— Я журналист, — нашёлся Виктор. Челюсть онемела, рот наполнился солоноватой кровью, но пульс выровнялся, вместо страха появилась злость за пропущенный удар и любопытство. — Из «Нового Русского Слова», пишу заметки о русских в Нью-Йорке. Мне интересно, как вы выживаете… извините, живёте в чужой стране, в чужом мегаполисе.

— Мега чё?

— Большом городе, — Виктор приложил ладонь к саднящей челюсти.

— Выживаем? — убрав руки, цедил незнакомец. — Я тебе сейчас покажу, как мы выживаем. Эй, Андрюха, подойди сюда.

Позади Виктора возник один из амбалов.

— Сделай мальцу керогаз и проследи, чтобы свалил отсюда без шума.

Амбал взял Виктора за шиворот, направляясь к выходу.

— Давайте поговорим, — Виктор брыкался, стараясь развернуться лицом к главному. — Без лишних вопросов. Перекусим, я приглашаю.

— Андрюха, — позвал амбала главный. Тот остановился и, опустив Виктора на пол, задышал ему в затылок.

— Чё ты хочешь?

— Хочу провести с вами какое-то время, пока вы здесь, на Канал-стрит. Если можно, конечно. Мешать не буду. Без фотографий.

Виктор и сам не знал, зачем ему это. Просто хотелось ещё раз заглянуть им в глаза — и в собственное прошлое, которое, казалось, уже не имело к нему отношения.

— Чем занимаемся, говоришь? Хорошо, — вдруг согласился главный. — С тебя сотка гринами. И жратва сегодня на пятерых в Макдональдсе.

В условленное время Виктор встретился с ними там же, на Канал-стрит в Чайна-тауне.

— Покажи корочку, — попросил его главный.

— Не с собой. Виктор, — представился он, протягивая руку.

— Рома. Там Андрюха, Виталя, Салават и Ирек. Ты, земляк, из каких краёв будешь?

— Я из Москвы.

— А мы питерские, с Лесгафта, — не моргая, явно придумывал Рома. — Ты это, за сегодняшнее не серчай, я не нарочно. Не очень я тебя?

— Не очень, — Виктор коснулся припухшей щеки. — Вот сотенная. Завтра, как договаривались?

— Я таких, как ты, в костюмчиках, в Союзе штабелями укладывал, — пряча деньги в карман рубашки, между прочим процедил Рома. — Ты тока смотри, хвоста за собой не приведи. Мы народ тёртый, проверим.

Рома говорил отрывисто, с лёгким татарским акцентом. Виктор поймал себя на том, что разглядывает его рот: крупные коронки, тёмная десна, припухлые, по-азиатски очерченные губы.

Над крышами Чайна-тауна кружили чайки. Виктор проводил их взглядом и понял: завтра он вернётся сюда.