Тени роскоши

Глава 1: «Морская Корона»

Последние кровавые всполохи заката умирали над Адриатикой, превращая бурлящие внизу волны в движущиеся горы чернильной тени, увенчанные ядовито-белыми гривами пены. Небо, еще минуту назад полыхавшее расплавленным золотом и грозовым пурпуром, теперь быстро погружалось в пепельно-лиловые сумерки, сжимаемые со всех сторон надвигающейся грозовой стеной. Воздух гудел от напряжения, насыщенный запахом йода, соли и электричества, обещая не милость, а испытание. И на самой кромке этого бушующего хаоса, на зубчатом утесе, словно выросшем из кошмара моряка, высилась вилла «Морская Корона».

Она была не просто строением – это был вызов. Вызов стихии, вызов времени, вызов самому понятию умеренности. Гигантские, словно прорубленные в скале окна, отражали агонию неба и моря, превращаясь в слепые зеркала ярости. Мрамор фасада, отполированный до ослепительного блеска даже в этот сумрачный час, казался неестественно белым на фоне грозового неба. Лепные гирлянды, кариатиды, несущие на изогнутых плечах тяжелые балконы, позолота, мерцающая даже в скудном свете угасающего дня, – все это кричало о роскоши, нарочитой и вычурной. Но в этот вечер, под натиском нарастающего шторма, эта роскошь выглядела не бастионом, а хрупким мыльным пузырем, вот-вот готовым лопнуть под напором шепота грядущей беды, который уже витал в соленом воздухе, громче любого крика бури.

По узкому серпантину, вьющемуся к подножию утеса, словно испуганные жуки, один за другим подползали черные лимузины. Каждый подъезжал к парадному порталу, замирал на мгновение, извергая из своих недр пассажиров – не гостей, а владык. Владык финансовых империй, чьи решения качали рынки, чьи имена гремели в заголовках и шептались в коридорах власти, чьи тени были длиннее, чем они сами могли предположить.

Первым выпорхнул, скорее выкатился, Оскар Бруно. Массивный, он казался чужеродным в своем безупречно сшитом, но все равно тесном смокинге. Его лицо, грубо вылепленное, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами, метало искры нетерпения и постоянной, неутоленной злобы. Он окинул взглядом подъезд, словно ища, кого бы сокрушить первым, его пальцы нервно сжимались в кулаки даже в карманах брюк. Он не приехал отдыхать. Он приехал завоевывать или уничтожать. Воздух вокруг него сгустился от агрессии.

За ним, словно легкая дымка, выплыла Лика Волкова. Теледива, чье лицо знала вся страна, излучала привычный гламур, но сегодня он был натянут, как струна перед разрывом. Ее знаменитая улыбка – ослепительная, тренированная тысячами часов перед камерой – не дотягивалась до глаз, которые бегали по сторонам, сканируя обстановку с профессиональной, но явной нервозностью. Ее тонкие пальцы безостановочно перебирали нить крупного, идеального жемчуга на ее шее, словно четки, отгоняющие невидимых демонов. Каждая вспышка молнии вдали заставляла ее едва заметно вздрагивать.

Следующей парой вышли Итан и Марго Стоун. Итан – олигарх старой закалки, выкованный в бурях девяностых. Он ступил на мокрый камень, как капитан на палубу своего корабля, твердо, непоколебимо, его широкое, обветренное лицо было спокойно. Шторм? Он видал и не такое. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по фасаду «Морской Короны» без тени восхищения, лишь с холодным расчетом. Рядом, почти слившись с его тенью, шла Марго. Слишком тихая, слишком бледная в своем простом, но безумно дорогом платье цвета морской глубины. Ее глаза, огромные и темные, казалось, видели не стены виллы, а что-то далекое, болезненное. Она держалась за руку мужа с такой хрупкостью, будто это был ее единственный якорь в этом бурном мире. Она знала. Всегда знала слишком много.

«Изысканный саркофаг», – проворчал Итан, глядя на мраморные излишества виллы. Его голос был низким, хрипловатым от лет и сигар. «Деньги фон Лериха явно страдают дурным вкусом».
Марго лишь чуть сильнее сжала его руку, не отводя взгляда от бушующего моря внизу. «Оно… живое сегодня», – прошептала она так тихо, что услышал только он.

Завершил процессию Неон Кибер. Его выход был бесшумен и плавен, как запуск новой программы. Молодой технократ, провозвестник будущего, он казался инопланетянином среди этой старомодной роскоши. Его лицо было идеальной, непроницаемой цифровой маской. Ни морщинки, ни тени эмоции. Только холодный блеск глаз, скрытых за тонкими стеклами умных очков с едва заметным голубым свечением по краю. Его стиль – минималистичный черный костюм, лишенный галстука, – был вызовом окружающей вычурности. Он олицетворял новую силу – не грубую, как у Бруно, и не нажитую в бурях, как у Стоуна, а тихую, всепроникающую, цифровую. Хакер космического масштаба? Возможно. Но в этот вечер он был просто еще одним гостем… на первый взгляд.

У парадного входа, будто материализовавшись из самого сумрака и брызг соленой воды, уже стоял хозяин – Зигмунд фон Лерих. Он не вышел навстречу, не засуетился. Он просто был там, наблюдая, как его гости выходят из машин, преодолевают последние шаги к его порогу. Его фигура была стройной, почти аскетичной, одетой в безупречный темно-серый костюм, который сливался с камнем виллы. Но главное – его глаза. Ледяные, проницательные, цвета северного моря. Они не улыбались, не выражали радушия. Они лишь отражали показной блеск прибывших лимузинов, натянутую вежливость первых приветствий между гостями, мелькание фальшивых улыбок. Он наблюдал, как режиссер перед премьерой своего главного, тщательно спланированного спектакля, где каждый актер уже занял свое место, еще не зная сценария.

«Бруно! Роскошный галстук. Или это удавка для конкурента?» – раздался сардонический голос Итана Стоуна, когда Оскар Бруно оказался рядом.
Бруно обернулся, его лицо исказила гримаса, больше похожая на оскал. «Стоун. Дожил. Удивлен, что твоя баржа еще не пошла ко дну в этой… луже». Он презрительно махнул рукой в сторону океана.
«Корабли ломаются о скалы, Бруно. Не о волны», – невозмутимо парировал Итан. «А скалы – вещь надежная».

Лика Волкова, стараясь сохранить профессиональную улыбку, подошла к Киберу. «Мистер Кибер! Как приятно… Ваша последняя презентация ИИ была просто… футуристической». Ее голос звучал чуть выше обычного.
Неон повернул к ней свою маску-лицо. Голубые огоньки в оправе очков мелькнули. «Мисс Волкова. Ваше присутствие здесь гораздо интереснее».

Изольда Вейн вышла последней, словно колеблясь перед прыжком в холодную воду. Финансист с репутацией столь же блестящей, сколь и загадочной, окутанной слухами о темном прошлом, которое она тщательно отмыла, как отмывают деньги. Ее платье – глубокий бархатный изумруд – подчеркивало ее рыжие волосы и бледную кожу. Она была воплощением сдержанной силы и опасной привлекательности. Ее взгляд, острый и быстрый, как взмах скальпеля, скользнул по монументальному холлу «Морской Короны», оценивая шедевры, развешанные с вызывающей щедростью: старых мастеров, скульптуры, предметы азиатской древности. И вдруг… замер. Застыл, как вкопанный.

Среди этого музейного великолепия, не в самом почетном углу, висел небольшой, казалось бы, ничем не примечательный пейзаж. Море, скалы, крошечная бухта с песчаной косой. Мастерство было несомненным, но не гениальным. Однако Изольду пронзило не искусство, а сюжет. Очертания этой бухты… Она знала их. Знавала. Это было то место. Место, стертое из официальных карт и из ее собственной памяти, как слишком болезненное. А в углу холста, едва заметный, будто процарапанный ногтем художника в момент слабости или отчаяния, был нанесен символ. Простой, геометрический, но от него веяло такой древней, такой необъяснимой тревогой, что у Изольды перехватило дыхание. Он эхом отозвался в самых потаенных глубинах ее памяти, звеня, как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке забытой, но никогда не зажившей двери. Двери, за которой скрывалось что-то… ужасное.

«Нашли что-то знакомое, фрау Вейн?»

Голос был тихим, почти ласковым, но он прозвучал как выстрел в тишине холла, заглушив даже начавшийся спор Бруно и Стоуна. Изольда резко обернулась. Зигмунд фон Лерих стоял в нескольких шагах. Он подошел совершенно бесшумно. Его ледяные глаза были прикованы к ней, и на тонких, бледных губах дрогнула едва заметная, загадочная улыбка. Не радушная. Не гостеприимная. Это была улыбка человека, который только что получил подтверждение важной ставки. Улыбка паука, почувствовавшего легкую вибрацию на краю своей паутины.

Изольда собрала всю свою волю. Ее голос, когда она заговорила, был удивительно ровным, лишь чуть глубже обычного: «Неожиданное собрание шедевров, герр фон Лерих. Этот пейзаж… необычная работа. Неизвестный мастер?» Она кивнула в сторону злополучной картины, стараясь не смотреть на символ.

Зигмунд медленно перевел взгляд на картину, потом снова на Изольду. «О, известный. Но… забытый. Как и места, которые он писал. Иногда прошлое имеет привычку напоминать о себе в самых неожиданных ракурсах, не правда ли? Особенно то, что мы так старательно пытаемся похоронить». Его слова висели в воздухе, налитые скрытым смыслом, тяжелые, как свинец.

В этот момент к ним бесшумно подошел старый дворецкий Себастьян. Его лицо было настоящей каменной маской – ни морщинки, ни тени мысли или чувства. Лишь абсолютная, почти механическая преданность. Он молча, с отточенным, веками отработанным движением, принял легкое пальто Изольды, его пальцы, холодные и сухие, как пергамент, едва коснулись ее плеча. Его присутствие было внезапным, как появление призрака, и так же бесшумным. Изольда вздрогнула, оторвавшись от гипнотического взгляда Зигмунда.

 «Добро пожаловать в "Морскую Корону", господа», – наконец громче произнес фон Лерих, обращаясь ко всем, но его взгляд скользнул по каждому, фиксируя их реакции. «Шторм обещает быть незабываемым. Надеюсь, вы оцените не только его мощь, но и… уникальные возможности, которые предоставляет этот вечер». Он сделал легкий, приглашающий жест рукой вглубь холла, где виднелись открытые двери в роскошные гостиные. «Себастьян покажет вам ваши апартаменты. Ужин через час. Не опаздывайте, пожалуйста. У меня есть кое-что… важное для обсуждения».

Оскар Бруно фыркнул: «Надеюсь, ужин будет покрупнее этой картинки». Итан Стоун хмыкнул, но в его глазах мелькнула настороженность. Лика Волкова нервно поправила жемчуг. Неон Кибер лишь слегка наклонил голову, его очки зафиксировали каждое слово. Марго Стоун сжала руку мужа так, что костяшки ее пальцев побелели.

Изольда Вейн, стараясь не смотреть ни на картину, ни на Зигмунда, последовала за каменным лицом Себастьяна. Шторм завыл в такт ее сердцу, бьющемуся где-то в горле. Игра началась. И карты, она чувствовала это каждой клеточкой, были уже давно сданы не в ее пользу. "Морская Корона" раскрыла свои объятия, и они были холодны, как могила. А слова хозяина о «забытых местах» и «возможностях» висели в воздухе, зловещим эхом повторяясь в грохоте набегающих на скалы волн.

Глава 2: «Ужин с подтекстом»

Искусственный свет в столовой «Морской Короны» был ослепителен, почти болезнен после сумрака холла и бушующей за гигантскими окнами стихии. Он выхватывал из полумрака огромного зала длиннейший стол из черного полированного дерева, ломившийся под тяжестью белоснежного фарфора с тончайшей золотой каймой и хрусталя, переливавшегося всеми цветами радуги в свете массивной люстры, похожей на замерзший водопад. Казалось, здесь собрали все сокровища света, чтобы отчаянно противостоять тьме, напиравшей снаружи. Но вместо тепла и уюта свет создавал ощущение операционной – стерильной и холодной.

За окнами Адриатика бушевала с удвоенной яростью. Волны, вздымавшиеся выше нижнего края окон, обрушивались на утес с глухим гулом, сотрясавшим самые стены виллы. Вспышки молний, синие и зловещие, на мгновение выхватывали из кромешной тьмы бешеные гребни пены и ревущую бездну, а раскаты грома, словно гигантские барабаны судного дня, вторили напряжению, витавшему в зале плотнее дорогого табачного дыма. Шторм был не просто фоном; он был незваным, громогласным гостем, напоминающим о хрупкости этого островка показной роскоши.

Воздух был насыщен ароматами изысканной еды – трюфелями, свежей рыбой, дорогими специями – и тяжелыми духами гостей, но под всем этим ощущался металлический привкус страха и скрытой вражды. Вино, темно-рубиновое и ледяное, лилось рекой из хрустальных графинов в бокалы, развязывая языки, но не притупляя острых углов. Напротив, алкоголь словно затачивал лезвия скрытых угроз и обнажал старые шрамы. Каждый тост, произносимый с натянутой улыбкой, каждое небрежно брошенное слово – все это превращалось в изощренное фехтование намеками. Говорили о рынках, о новых технологиях, о благотворительных фондах, но подтекстом витали истории о старых, грязных сделках, о предательствах, стоивших состояниям и жизням, о врагах, исчезнувших при загадочных обстоятельствах.

Оскар Бруно сидел напротив Итана Стоуна, и его маленькие, глубоко посаженные глаза, налитые кровью от вина и злобы, метали во врага взгляды-кинжалы. Их вражда из-за поглощенной Стоуном компании «Экоуголь» была легендарной в определенных кругах. Бруно считал, что его обманули, вытеснили с помощью поддельных документов и подкупленных чиновников. Он отхлебнул вина, громко поставив бокал.

«Говорят, «Экоуголь» в этом году показал рекордную прибыль, Итан, – просипел он, перекрывая грохот волны о скалу. – Жаль, что предыдущие владельцы не дожили до таких… успехов. Особенно тот бедолага, что выбросился из окна после аудита. Удобно, да?»

Итан Стоун медленно пережевывал кусок нежной телятины. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках глаз залегли стальные морщинки. «Бизнес, Оскар, – произнес он спокойно, но голос его был как скрежет камня. – Иногда требует жестких решений. Слабые не выживают. А насчет того несчастного… следствие закрыто. Самоубийство. Горько, конечно. Но не стоит цепляться за прошлое. Мешает двигаться вперед».
«Двигаться? Или давить?» – огрызнулся Бруно, его рука с ножом сжалась так, что костяшки побелели.
«Оскар, милый, – вдруг встряла Лика Волкова, сидевшая по левую руку от Бруно, пытаясь своей ослепительной, но фальшивой телеулыбкой разрядить обстановку. – Ты же испортишь аппетит таким мрачным разговором! Взгляни на эту фантастическую рыбу! Говорят, ее ловят только в этой бухте при полной луне…»
«Как и компромат на конкурентов, Лика?» – сухо парировал Неон Кибер, сидевший напротив нее. Его пальцы едва заметно постукивали по краю стола, будто он набирал невидимый код. «Ваши репортажи о корпоративных скандалах… всегда так вовремя выходят. Почти как по заказу».
Лика замерла, ее улыбка превратилась в гримасу. «Мистер Кибер, я просто делаю свою работу! Освещаю правду!» – ее голос звучал пронзительно.
«Правда – понятие растяжимое, – заметил Кибер, его голос был ровным, как голос синтезатора. – Особенно когда ее… обрабатывают. Алгоритмы, знаете ли, тоже умеют создавать очень убедительные нарративы».

Зигмунд фон Лерих восседал во главе стола, словно паук в центре тончайшей, но невероятно прочной паутины. Он почти не прикасался к еде, лишь медленно вращал в длинных пальцах ножку бокала. Его ледяные глаза, отражающие блики хрусталя, скользили от одного гостя к другому, ловя каждую микроэмоцию, каждую дрожь в голосе, каждый красноречивый жест. Он виртуозно дирижировал беседой, задавая вопросы, острые, как хирургические иглы, способные проникнуть в самое защищенное нутро.

«Марго, дорогая, – обратился он к жене Стоуна, сидевшей справа от него. Она вздрогнула, как будто ее коснулись раскаленным железом. – Вы так молчаливы. Ваше мнение о современном искусстве? Я слышал, вы тонкий ценитель. Вот, например, этот натюрморт…» Он кивнул на мрачную картину в тяжелой раме, изображавшую увядающие цветы и надломленный череп. «Символично, не правда ли? Бренность красоты, неизбежность конца…»

Марго Стоун побледнела еще сильнее. Ее огромные глаза метнулись к мужу, но Итан был поглощен словесной дуэлью с Бруно. Она сжала салфетку так, что кружева впились в ее пальцы.
«Я… я предпочитаю более светлые сюжеты, герр фон Лерих, – прошептала она, глядя куда-то мимо картины, в темноту за окном. – Жизнь и так… слишком хрупка».
«Но в этой хрупкости и есть ее прелесть, согласитесь? – мягко настаивал Зигмунд. – Как в тех старых историях… о потерянных возможностях, о семьях, разбитых ветром перемен…» Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Марго опустила взгляд, ее нижняя губа дрожала. Изольда, сидевшая рядом с Марго, почувствовала, как та вся напряглась, словно готовая к бегству.

Затем Зигмунд плавно перевел взгляд на Лику Волкову, которая нервно допивала свой бокал.
«Мисс Волкова, ваши репортажи… они всегда такие… яркие, – начал он, его голос был шелковист и опасен. – Скажите, как вы умудряетесь находить такие сенсационные детали? Особенно в делах, которые, казалось бы, давно похоронены в архивах? Например, тот материал о незаконных свалках токсичных отходов под Новгородом… Вы утверждали, что видели документы лично. Но ведь эти документы… исчезли при странном пожаре еще до публикации. Как можно проверить их достоверность? Или… источник?»

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Лика Волкова замерла. Цветастый репортажный макияж не мог скрыть внезапной мертвенной бледности ее лица. Ее глаза расширились от чистого, животного страха. Она попыталась что-то сказать, открыла рот… и вдруг хрустальный бокал с остатками рубинового вина выскользнул из ее ослабевших пальцев. Он упал на безупречно отполированный мраморный пол с пронзительно чистым, ледяным звоном, который разрезал гул разговоров и рев шторма, как нож. Вино разлетелось кроваво-красным веером по светлому камню.

В зале воцарилась мертвая тишина. Даже Бруно и Стоун замолчали, уставившись на бледную как полотно Лику и алую лужу у ее ног. Звон разбитого стекла прозвучал не просто как досадная неловкость; он прозвучал, как похоронный колокол, как зловещее предзнаменование в этой атмосфере всеобщего подозрения. В глазах гостей мелькнуло одно и то же: "Это знак. Это начало".

И тут же, словно возникнув из самой тени колонны, рядом с Ликой материализовался Себастьян. Его каменное лицо не выражало ровным счетом ничего – ни осуждения, ни удивления, ни даже вежливого сочувствия. Он молча опустился на одно колено и с невозмутимостью запрограммированного автомата начал собирать осколки тончайшего хрусталя в маленькую серебряную совочком и щеточкой. Его движения были точны, без суеты, без лишнего звука. Казалось, он убирал не последствия паники, а просто выполнял очередную рутинную задачу в своем безупречном графике. Эта механическая эффективность в такой момент была пугающей.

 «Ничего страшного, дорогая Лика, – наконец нарушил тягостное молчание Зигмунд. Его голос был гладким, как масло. – Себастьян позаботится. Вино… иногда оказывается сильнее нас. Как и прошлое».
Он поднял свой бокал. Его глаза, холодные и всевидящие, обвели стол.
 «Выпьем же за… прозрачность. За то, чтобы все тайное рано или поздно становилось явным. И за нашу встречу – она обещает быть по-настоящему… откровенной».

 Итан Стоун хмуро поднял бокал. Оскар Бруно фыркнул, но тоже последовал примеру. Неон Кибер сделал едва заметный кивок, его пальцы замерли над столом. Изольда Вейн поднесла бокал к губам, но не пила. Вино казалось ей кровью. Марго Стоун лишь прикоснулась дрожащими губами к хрусталю. Лика Волкова, все еще дрожа, схватилась за новую рюмку коньяка, которую ей тут же молча подал другой, невидимый ранее слуга.
 Шторм за окном взревел с новой силой, волна чудовищной высоты обрушилась на утес, и на мгновение весь зал погрузился во тьму – люстра погасла, захлестнутая брызгами или внезапным скачком напряжения. В темноте, освещенные лишь зловещими вспышками молний, лица гостей превратились в искаженные маски страха, ненависти и расчета. Послышались сдавленный вскрик Лики, ругательство Бруно, резкий вдох Марго.
 Затем свет мигнул и вернулся, ярче прежнего, снова выставив напоказ фарфор, хрусталь и фальшивые улыбки. Но что-то необратимо изменилось. Разбитый бокал был убран, пятно исчезло, но трещина прошла через все собрание. Зигмунд фон Лерих наблюдал за этим коротким хаосом с тем же загадочным полунамеком улыбки, что и в холле. Его эксперимент удался. Контроль был ослаблен. Страх вышел на поверхность.
 «Теперь, господа, – произнес он, когда свет окончательно стабилизировался, и его голос прозвучал громче грохота стихии, – когда аппетиты немного утолены… и языки развязаны… позвольте перейти к сути нашего собрания. У меня есть… предложение. Идея, которая может перевернуть ваши миры. Или похоронить их. Все зависит от вашего выбора».
 Он отодвинул тарелку с почти нетронутой едой. Его пальцы сложились в шпиль. В зале снова повисла тишина, но теперь иного качества – напряженного, полного смертельного любопытства ожидания. Игра в вежливость была окончена. Начиналась настоящая битва. Ужин с подтекстом подошел к своей кульминации, и шторм за окном завыл в унисон, предчувствуя бурю внутри.

Глава 3 «Искупления грешников»

Линия электропередач на побережье всегда была слабым звеном. Себастьян?»
«Уже позаботился, сэр», – ответил из мрака беззвучный голос дворецкого. Через мгновение в дверном проеме, ведущем в гостиную, появилось мерцающее пятно света – Себастьян нес массивный канделябр с толстыми восковыми свечами. Их пламя трепетало, отбрасывая на стены его вытянутую, зловещую тень. «Пожалуйста, проследуйте в гостиную. Камин уже разожжен. Там будет теплее и… светлее».

Словно стадо, движимое инстинктом выживания, гости потянулись за пламенем, спотыкаясь в незнакомой темноте о ножки стульев и края ковров. Гостиная «Морской Короны» была огромной пещерой, поглощенной мраком. Единственным источником света и тепла был гигантский камин из черного мрамора, в котором пылали толстые дубовые поленья. Огонь отбрасывал на высокие стены, увешанные гобеленами и охотничьими трофеями, гигантские, пляшущие и перетекающие друг в друга тени. Они казались живыми существами, притаившимися в углах, готовыми прыгнуть. Вой ветра за толстыми стеклами сменился настойчивым, монотонным шумом ливня, барабанящего по крыше и террасам.

Зигмунд указал на глубокие кожаные кресла и диваны, полукругом обрамлявшие очаг. Гости расселись, инстинктивно сгрудившись поближе к огню, к этому островку тепла и видимости в океане темноты и холода. Возникла зловещая, вынужденная интимность. Лица, освещенные снизу колеблющимся пламенем, казались искаженными, старше, с глубокими тенями под глазами и резкими складками у рта. Натянутые маски светского приличия окончательно сползли, обнажив усталость, страх и скрытое напряжение.

Зигмунд фон Лерих занял место в большом кресле у самого камина. Его профиль, резко очерченный огнем, казался высеченным из темного камня. Глаза, отражающие блики пламени, горели холодным, изучающим светом. Он взял бокал с коньяком, который молча подал Себастьян, и медленно вращал его в длинных пальцах, наблюдая, как янтарная жидкость ловит отблески огня.

«Свет погас, но истина, как известно, рождается во тьме», – начал он тихо, его голос был почти ласковым, но каждое слово падало в напряженную тишину, как камень в колодец. «Мы прервались на самом интересном месте. На пороге откровений. Но атмосфера… все еще слишком формальна. Слишком… защищена».
Он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание. Оскар Бруно хмуро потягивал коньяк, Итан Стоун сидел неподвижно, уставившись в огонь, Марго прижалась к нему, кутаясь в шаль, Лика Волкова нервно кусала губу, Неон Кибер сидел с прямой спиной, его умные очки отражали пляшущие языки пламени, делая глаза невидимыми. Изольда чувствовала, как холодный пот стекает у нее по спине под бархатным платьем.

«Предлагаю игру», – продолжил Зигмунд. «Простую, но требующую самурайской отваги. Или отчаяния. Каждый из нас расскажет историю. Не о сделках или прибылях. О самом ужасном поступке в своей жизни. О том, что гложет изнутри. О том, за что стыдно даже перед собой в самые темные ночи».
В зале повисло тягостное молчание. Даже шторм за окном будто притих на мгновение.
«Зачем?» – резко спросил Итан Стоун, не отрывая взгляда от огня. Его голос был глухим.
«Дорогой Итан. Очищение». – Зигмунд улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. «Мы все несем груз. Игра снимет его. Ненадолго, конечно. Но станет… легче дышать. А главное – это будет актом доверия». Он произнес последнее слово так легко, будто обсуждал погоду, но его ледяной взгляд скользнул по каждому лицу. «Тот, кто откажется… ну, возможно, окажется не готов к тому, что последует дальше. К моему… предложению».

Угроза витала в воздухе, тяжелая и неоспоримая. Они были отрезаны от мира штормом, в логове этого загадочного человека, чьи намеки становились все менее завуалированными. Отказ казался опаснее признания.

«Ладно! – внезапно рявкнул Оскар Бруно, вскакивая. Хмель и злоба перевесили осторожность. Он шагнул к камину, его массивная фигура отбрасывала на стену гигантскую, прыгающую тень, похожую на разъяренного медведя. «Я начну! Мне нечего скрывать! Только трусы прячутся!»
Он осушил бокал одним глотком и швырнул его в камин. Хрусталь разбился о раскаленные кирпичи с коротким, злым звоном.
«Был у меня конкурент. Лисья морда». – Бруно говорил грубо, без прикрас, срывающимся от ярости голосом. «Крысиная душа. Подсидел меня на тендере, подкупом, грязью. Не просто бизнес проиграл… Он…» Голос Оскара дрогнул, в нем впервые прозвучало что-то, кроме злобы. «Он знал, что у меня жена больная… Тяжело. Лекарства – золото. А я после провала того тендера – в долгах как в шелках. Унизился, просил отсрочки, кредита… Этот гад посмеялся мне в лицо! Сказал: «Может, твоя баба быстрее сдохнет – тебе же легче будет, Оскарушка!» Бруно сглотнул ком в горле, его кулаки сжались. «Она умерла. Через месяц. Не дождалась лекарств. А дочь… Дочь моя… В депрессию впала, из института вылетела…» Он замолчал, тяжело дыша, глядя в огонь, словно видя там не пламя, а прошлое. «Я его убрал. Сам. Лично. Не нанял киллера, нет. Заманил на старый склад. Сказал, документы подписать. И…» Он сделал рубящее движение ребром ладони. «Ломом по башке. Не раз. Чтобы наверняка. Тело… Растворил в кислоте. Никто не нашел. Никто!» Он обернулся к остальным, его глаза дико блестели в свете огня. «И не жалею! Сволочь! Он мою семью уничтожил! Я его уничтожил! Все по-честному!»

Тишина после его слов была оглушительной. Даже камин будто потрескивал тише. Лика Волкова закрыла лицо руками, Марго Стоун глухо всхлипнула, прижавшись к мужу. Итан Стоун не шевелился, но его челюсть была сжата до хруста. Неон Кибер слегка наклонил голову, словно анализируя данные. Изольда почувствовала тошноту. Зигмунд фон Лерих лишь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.

«Сила… прямолинейная, – наконец произнес Неон Кибер своим безжизненным голосом. «Неэффективная по современным меркам. Слишком много физического контакта. Слишком много риска».
«Заткнись, киборг! – зарычал Бруно. «Ты даже не знаешь, что такое ненависть!»
«Ненависть – иррациональная помеха, – парировал Неон. «Я предпочитаю чистую логику устранения угроз».

«Мисс Волкова? – мягко напомнил Зигмунд, его взгляд скользнул по бледному, как смерть, лицу теледивы. «Ваша очередь. Ваш самый темный секрет».

Лика вздрогнула, словно ее ударили током. Она долго молчала, глотая воздух, ее пальцы бешено терли жемчужное ожерелье, как будто пытаясь стереть его.
«Анна… – наконец выдохнула она, ее голос был тихим, срывающимся, лишенным привычной телевизионной сладости. «Мы… мы были подругами. Когда начинали. Вместе на погоду в регионе говорили, смеялись… Потом… места на центральном канале стало не хватать. И… и она узнала кое-что. О моем… прошлом. О том, как я попала на телевидение». Лика зажмурилась. «Она не стала шантажировать. Просто… сказала, что мне стыдно должно быть. Что я… грязь. И что она расскажет всем. Не со зла… из принципа. Из своей… глупой честности». Слезы потекли по ее щекам, смывая тушь. «Я… я сделала репортаж. О ней. Фальшивый. Полностью. Сфабриковала доказательства, что она берет взятки за эфиры. Подделала документы, подкупила «свидетелей». Использовала все свои связи… все грязи. Ее карьеру уничтожили в неделю. Осмеяли. Выгнали. Через месяц… она выбросилась с крыши того самого телецентра, где мы мечтали работать. Она… она оставила записку. «Лика, ты победила. Мир твой. Он такой грязный, что мне в нем дышать нечем». Лика разрыдалась, ее тело сотрясали судороги. «Я не хотела, чтобы она… чтобы так! Я просто хотела ее… убрать с дороги! Я не думала, что она…» Она замолчала, всхлипывая. «Теперь я каждую ночь вижу ее лицо. Перед эфиром. Когда крашусь…»

Влажный стон вырвался у Марго Стоун. Итан положил руку на плечо жены, но сам смотрел на Лику с ледяным презрением. Оскар Бруно хмыкнул: «Бабы…». Неон Кибер записывал что-то на невидимом интерфейсе своих очков. Зигмунд внимательно наблюдал, как будто изучая редкий экземпляр насекомого.

«Господин Стоун? – обратился Зигмунд к олигарху. «Ваша исповедь».

Итан Стоун медленно, с трудом, словно противясь невидимой силе, поднял голову. Его лицо в свете костра было как маска из старого, выветренного дуба – жесткое, изборожденное глубокими морщинами-трещинами, лишенное всякой теплоты и человечности. Он отпил глоток коньяка, поставил бокал с точностью автомата.
«Фукусима. Япония. 2011 год, – начал он ледяным, ровным тоном, словно зачитывал сухой финансовый отчет. «Наша корпорация «Титан Индастриз» владела значительным пакетом акций в консорциуме, управлявшем станцией. Мы знали. Инженеры докладывали. Риски недооценены. Системы безопасности, особенно резервные генераторы на случай цунами… устарели. Требовали колоссальных вложений. – Он замолчал, его взгляд ушел куда-то в прошлое, сквозь пляшущее пламя камина. «Цунами пришло. Больше, чем прогнозировали. Затопило нижние этажи. Резервные дизели… вышли из строя. Начался перегрев активной зоны. Расплавление топливных стержней». Голос Итана оставался ровным, но в нем появилась металлическая, нечеловеческая жесткость. «Выброс радиации. Цезий-137. Стронций-90. Йод-131. Облако. Оно неслось не только на океан. На землю. На префектуру. На людей. На детей». Он посмотрел прямо на Зигмунда, его глаза были пустыми. «Я знал масштаб. С первого часа знал. Знать – моя работа. Контрольный пакет – моя ответственность. Я… я дал команду из центрального офиса. Замести. Любой ценой. Любыми средствами. Минимизировать панику. Минимизировать… финансовые потери». Он сделал глоток коньяка, рука не дрогнула. «Были выделены… значительные фонды. Заткнули рты ключевым чиновникам на местах, местным властям, полиции. Специальная бригада «экологов» и «экспертов» с готовыми, успокаивающими отчетами: «незначительные выбросы в пределах нормы», «ситуация под контролем», «паника необоснованна». Местные СМИ купили или… нейтрализовали. Крупные международные медиа… – его взгляд скользнул по Лике Волковой, – «нашли способы убедить, что основные риски преувеличены, что это отчасти фейк, раздутый конкурентами или экологическими фанатиками». Он выдохнул струю дыма от только что зажженной сигары. «Официально погибло несколько человек «в результате стихии и несчастных случаев». На самом деле… счет пошел на сотни. В течение следующих лет. Рак щитовидной железы. Лейкемия. Уродства у новорожденных. Целые поселки стали… непригодными. Зонами молчания. А корпорация… – он усмехнулся, коротко и цинично, – «благополучно получила страховку, государственные субсидии на «ликвидацию последствий» и переориентировала активы. Прибыль продолжила течь. В нужные карманы». Он замолчал, его каменное лицо не выражало ни раскаяния, ни страха. Только ледяную усталость и абсолютную, бесчеловечную констатацию факта. «Системный риск. Иногда требует системных жертв. Бизнес».

Марго Стоун, сидевшая рядом, вдруг заговорила, ее голос был тихим, хрупким, но слышным в мертвой тишине:
«Я знала. – Все взгляды устремились на нее. Она не смотрела ни на кого, ее глаза были прикованы к огню. «С самого начала знала. Помогала… скрыть. Вела переговоры с женами погибших… подписывала документы о «компенсациях»… которые были грошами. Уничтожала… свидетельства в его кабинете». Она подняла на мужа огромные, полные невыразимой муки глаза. «Я знала. И молчала. Ради… стабильности. Ради нашего… положения. Я… я тоже виновата. Так же, как он».

Итан резко повернулся к ней, его глаза впервые за вечер вспыхнули настоящим, живым гневом. «Марго! Замолчи!» – прошипел он.
Но она лишь покачала головой, снова устремив взгляд в огонь. «Нет. Пора. Пора нести этот груз…»

«Мистер Кибер? – не давая разразиться скандалу, мягко вступил Зигмунд. «Ваша очередь. Что скрывает цифровой бог?»

Неон Кибер откинулся на спинку кресла. Его лицо в тени было совершенно бесстрастным. Голубые огоньки на оправе очков мерцали.
«Мой партнер. Гениальный криптограф. Наш стартап – его мозг, мое администрирование и связи. – Голос Неона был ровным, как синтезированный. «Мы были на пороге прорыва. Алгоритм, ломающий любую защиту. Вечный ключ. Он… засомневался. Узнал о моих… контактах. О том, кому я планировал продать технологию. Он хотел все уничтожить. Заявить куда надо. Считать это… патриотизмом». Неон слегка пожал плечами. «Я опередил. Взломал его личные облака, его мессенджеры. Нашел… компромат. Не на него. На его жену. Ее переписку с любовником. Очень… откровенную. Фотографии. Я… сфабриковал доказательства, что она передавала этому любовнику фрагменты нашего кода. Что она – шпионка конкурентов. Выложил все в сеть. С максимальным охватом. С координатами их дома». Он сделал паузу. «Его карьера была уничтожена мгновенно. Его репутация. Его брак. Он пытался бороться, доказывать… Но цифровой след, который я создал, был безупречен. А толпа… жаждет скандала. Через неделю его жена… повесилась в их загородном доме. Не выдержала травли. А он… – Неон чуть склонил голову, – «сошел с ума. Настоящий психоз. Сейчас в закрытой клинике. Алгоритм… принадлежит мне. И тем, кому я его продал».
«И никаких угрызений?» – тихо спросила Изольда, ее голос дрогнул.
Неон повернул к ней свою маску-лицо. «Угрызения – сбой в программе. Я оптимизировал систему. Устранил ненужную переменную. Все логично».

Изольда почувствовала, как пронзительный, неотступный взгляд Зигмунда фон Лериха впился в нее. Он ждал. Все ждали. Тень ее фигуры на стене казалась огромной и зыбкой. В горле пересохло. Она хотела рассказать о символе, о бухте, о том невыносимом горе, о потере, которая сломала ее жизнь и заставила стать той, кем она стала. О том, как ее слабость, ее доверчивость привела к катастрофе. Слова жгли язык.

Но… инстинкт самосохранения, выкованный годами в мире, где любая откровенность – оружие против тебя, оказался сильнее. Она не могла. Не перед ним. Не перед ними. Не здесь.
«Я… – начала она, ее голос звучал хрипло, непривычно для нее самой. – Я пережила смерть самого близкого человека. Из-за… моей ошибки. Это изменило меня. Навсегда. Отучило доверять. Отучило… верить в добро. Это… мой самый страшный поступок. То, что я не могла предотвратить. То, что сломало меня». Она замолчала, чувствуя, как лицо горит от стыда за эту недоговоренность, за эту полуправду, которая звучала как жалкая отговорка на фоне кровавых исповедей других.

Зигмунд фон Лерих не проронил ни слова. Его взгляд был тяжел, как свинец. Казалось, он видит сквозь нее. Видит ее ложь, ее страх. В его глазах мелькнуло что-то – разочарование? Или… предвкушение?

В этот момент Изольда заметила нечто. Пока все были поглощены ее словами, Зигмунд, неприметным движением руки, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой, потертый кожаный блокнот. Старомодный. И шариковой ручкой, с тонким, почти невидимым стержнем, сделал в нем короткую пометку. Не против ее имени. А рядом. Какую-то закорючку, похожую на… символ? Его внимание было слишком пристальным, слишком сфокусированным на процессе записи.

Внезапно рядом с камином возник Себастьян. Он бесшумно подкладывал новые поленья в огонь. Его движения были плавными, отточенными. Но когда он выпрямился, его каменный взгляд на мгновение – буквально на долю секунды – задержался на блокноте в руках хозяина. В его обычно абсолютно пустых глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не удивление. Не вопрос. Скорее… узнавание? Или предостережение? Затем, не меняя выражения лица, он так же бесшумно растворился в глубоких тенях за пределами круга света, как призрак, выполнивший свою задачу.

Изольду пронзил ледяной укол страха. Блокнот. Символ. Взгляд Себастьяна. Это было не просто коллекционирование компромата. Это было что-то другое. Что-то ритуальное. Что-то гораздо более древнее и страшное, чем просто шантаж.

Глава 4: «Гром среди ясного неба»

Воздух в гостиной «Морской Короны» после исповедей сгустился до физически ощутимой тяжести. Он был густым, как сироп, пропитанным запахом страха, пота, дыма, коньяка и… гниющей совести. Признанные грехи висели незримым, ядовитым смогом, обволакивая каждого, делая каждый вдох мучительным напоминанием об только что выплеснутой грязи. Казалось, сама тьма за стенами просочилась внутрь и сгустилась вокруг них, питаясь их откровениями.

Колеблющиеся тени от камина, еще недавно казавшиеся причудливой игрой света, теперь приобрели зловещий, хищный характер. Они ползли по стенам, будто живые существа, прислушиваясь к каждому слову, к каждому вздоху. Гости, сидящие в полукруге у огня, превратились в подобие приговоренных, ожидающих своей очереди на казнь. Каждый взгляд, брошенный на соседа, теперь нес в себе оттенок подозрения, оттенок страха. Напряжение, казалось, пульсировало в унисон с треском поленьев в камине, создавая ощущение неотвратимости.

Оскар Бруно, чья грубая исповедь о сломленном партнере звучала как вызов, теперь сидел, напряженно прислушиваясь к каждому шороху. Его вечно хмурое лицо, освещенное снизу, казалось еще более угрожающим, а сжатые кулаки говорили о скрытой ярости. Он явно ощущал на себе испытующий взгляд Зигмунда, который, казалось, видел насквозь всю его фальшивую браваду.

Лика Волкова, чьи слезы, казалось, высохли, оставив лишь бледные следы на щеках, теперь сидела, как на иголках. Ее нервные движения, мелкое подрагивание пальцев, выдавали внутреннее смятение. Каждое слово, произнесенное другими, эхом отдавалось в ее сознании, напоминая о собственной роли в чужой трагедии. Она боялась не только последствий своих поступков, но и тех, кто теперь знал о них.

Итан Стоун, чей монолог о Фукусиме был лишен эмоций, но наполнен ужасающей правдой, теперь казался еще более замкнутым. Его лицо, подобное каменной глыбе, было непроницаемым, но в глубине глаз, отражавших пламя, мерцало что-то похожее на вечную усталость. Он, казалось, был готов к любому повороту событий, его разум уже просчитывал варианты, как всегда.

Марго, его жена, прижавшись к нему, словно ища защиты, казалась хрупкой, но в ее глазах, направленных на Итана, читалась не только преданность, но и некое подобие смирения. Она тоже была частью этой лжи, этой игры с огнем.

Неон Кибер, человек-маска, чье признание о продаже данных звучало как холодный отчет, оставался самым загадочным. Его умные очки, как всегда, отражали пламя, скрывая его истинные мысли. Он был игроком, который не показывает своих карт, и теперь, когда все остальные раскрыли свои, его молчание становилось еще более зловещим.

Изольда, почувствовав, как тяжесть признаний ложится и на нее, старалась сохранять внешнее спокойствие, но внутри бушевал шторм. Ложь, которую она произнесла, казалась ей теперь предательством самой себя. Ощущение связи с картиной в холле, с тем самым символом, становилось все сильнее, как предчувствие чего-то ужасного. Она знала, что Зигмунд играет в свою игру, и его интерес к ней был куда более личным, чем казалось.

Сам Зигмунд, сидевший во главе этого собрания, казался спокойным, как никогда. Он наблюдал за ними, его взгляд скользил от одного к другому, словно оценивая их реакцию, их слабости. В его холодных глазах читался триумф. Он раскрыл их, он заставил их обнажить свои грехи. И теперь, когда они были так уязвимы, он мог нанести свой удар. Воздух, пропитанный их тайнами, казалось, сам шептал ему, куда направить свое следующее движение. Эта зловещая исповедь была лишь прелюдией. Настоящая игра только начиналась.

Зигмунд фон Лерих, восседавший в своем тронном кресле у камина, казался центром этого сгустка зла. Его лицо, освещенное снизу угасающим пламенем (поленья догорали, не давая уже прежнего тепла), было непроницаемо. Но в его глазах, отражающих умирающие угольки, читалось странное… насыщение. Как будто он только что завершил изысканную трапезу, а их признания были теми самыми редкими, дорогими винами, которые ее сопровождали. Он отпил последний глоток коньяка, поставил бокал с тихим, но отчетливым стуком о мраморную подставку. Звук прозвучал как удар молотка по наковальне тишины.

«Итак, – его голос, по-прежнему бархатистый, но теперь несущий в себе ледяную тяжесть, разрезал гнетущую атмосферу, – вы обнажили свои раны. Свои тайные язвы. Вы доверились тьме и друг другу… в каком-то смысле. Теперь моя очередь».

Он медленно поднялся, его высокая, подтянутая фигура отбрасывала на стену и потолок гигантскую, колеблющуюся тень, похожую на крыло хищной птицы. Он прошелся перед камином, его шаги были бесшумны на толстом ковре, но каждый шаг отдавался в напряженных сердцах гостей.

 «Вы спрашивали, – он начал, обращаясь не к кому-то конкретно, а ко всем сразу, его взгляд скользил по их искаженным тенями лицам, – о моем бизнесе, о моем влиянии, о том, как я собрал вас всех здесь. Корни всего этого… в предательстве. Самом гнусном, самом личном».

 Он остановился, повернувшись спиной к огню, так что его лицо погрузилось в глубокую тень, и только контур силуэта выделялся на фоне тлеющих углей.
 «Лиа Рейнхардт. – Имя прозвучало мягко, почти нежно, однако Изольда, стальная императрица, встрепенулась. «Не просто партнер. Брат. Не по крови, но по духу. Сильнее крови. Мы строили империю вместе, с нуля. Из двух студентов с голодным блеском в глазах и идеей, которая казалась безумием. Он был гением – интуитивным, пылким, способным видеть то, что скрыто. Я… архитектором – расчетливым, холодным, способным воплотить видение в реальность. Мы дополняли друг друга как Инь и Янь. Доверяли безоглядно. Делили последнюю крошку, последнюю надежду, последнюю победу».

Зигмунд сделал паузу. Казалось, он вглядывался в тени прошлого, витал где-то далеко.
 «Был проект. «Атлантида». Наша лебединая песня, вершина всего. Комплекс плавучих городов будущего, самодостаточных, экологичных. Мечта, которая должна была изменить мир. И она привлекла… гигантов. Тех, для кого изменение мира – угроза их власти. Они предложили сделку. Фантастическую сумму. Но ценой был отказ от ключевого принципа Лиа – абсолютной экологической чистоты. Они требовали удешевления, использования сомнительных технологий, скрытых компромиссов. Лиа был категоричен. «Это предательство идеи! Предательство будущего!» – кричал он. Я… видел цифры. Видел власть, которая была в шаге от нас. Видел, как мечта может стать реальностью, пусть и не такой чистой, как хотелось… но реальностью. И я увидел слабость Лиа. Его непримиримость как… ахиллесову пяту».

Голос Зигмунда стал тише, но жестче, как затачиваемая бритва.
 «Я решил действовать. Сам. Тайно. Подделать его подпись на поправках к контракту было технически несложно. Я знал его почерк лучше своего. Но это была лишь тень подлога. Суть была в другом. Я знал его код доступа к закрытому серверу, где хранились все чертежи и расчеты. Я… внес изменения. Небольшие, но критичные. В показатели безопасности, в расчеты нагрузки на экосистемы. Сделал так, что его собственные формулы показывали… опасность его принципиальности. Риск краха всего проекта из-за его упрямства. Я создал цифровое зеркало, в котором его идеализм отражался как безрассудная авантюра».

Зигмунд повернулся, его лицо, наполовину освещенное угасающим огнем, наполовину погруженное в тень, было страшным в своей отстраненной жестокости.
 «Затем я организовал «утечку». Анонимно. В руки именно тех СМИ, которые были на содержании у наших… новых партнеров. И в руки регуляторов. «Сенсация! Рейнхардт ставит под угрозу миллиардные инвестиции и тысячи жизней своими неадекватными требованиями!» – кричали заголовки. «Расчеты доказывают его некомпетентность!» – вторили «эксперты». Его имя, его репутация гения-идеалиста, в одночасье превратились в посмешище и символ безответственности. Его обвинили не просто в упрямстве – в преднамеренном мошенничестве, в попытке сорвать проект ради… кто знает чего? Его честность, его огонь стали доказательством его безумия».

Тут голос Зигмунда дрогнул. Впервые за весь вечер. Небольшая, почти неуловимая трещина в монолите его самообладания.
 «Он пришел ко мне. В наш старый офис, который мы начинали в гараже. Он был… раздавлен. Не злостью. Не криком. Он был сломлен. Его глаза… в них не было огня. Только пустота. Неверие. «Зигмунд… почему?» – спросил он. Только это. Ни обвинений. Ни истерик. Просто… «почему?». И я… – Зигмунд отвел глаза, резко повернувшись к камину. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели даже в полутьме. – Я солгал. Я сказал, что не знаю, кто это сделал. Что, возможно, это его ошибка в расчетах. Что мы… мы разберемся. Что я с ним. Но он… он просто смотрел на меня. Смотрел так, как будто… видел насквозь. Видел всю грязь, всю подлость. Видел меня настоящего».

Казалось, на мгновение к этому человеку можно было проникнуться почти… жалостью. Эта тень боли, этот сжатый кулак – единственное человеческое движение за весь его леденящий рассказ. Но длилось это лишь долю секунды. Он резко выпрямился, снова став непроницаемым.
 «На следующий день… он пришел в кабинет. Наш кабинет. Тот самый, где мы когда-то делили одну пиццу на двоих, празднуя первый контракт. Он запер дверь. Принес с собой… веревку. Прочную, альпинистскую. И… – Зигмунд сделал короткую, резкую паузу, его голос стал абсолютно ровным, как зачитанный приговор, – он влез в петлю. Не написал прощальной записки. Ничего. Просто… шагнул со стула. Его нашел уборщик. Говорят… его лицо было… спокойным. Пустым. Как у того студента, который верил в мечту».
 Тишина, воцарившаяся после этих слов, была иной, чем после исповедей гостей. Она была глубже, тяжелее, наполненной не просто ужасом, а леденящим душу осознанием абсолютной, расчетливой жестокости, стоящей перед ними. Даже Оскар Бруно не рычал. Итан Стоун не курил. Лика не плакала. Они просто смотрели на фигуру в тени у камина, как на воплощенное зло, холодное и рациональное.
 И в этот момент, когда кульминация его рассказа – образ Лиа, шагающего в вечность, – повисла в воздухе, как та самая петля…
 БА-БАХ!
 Это был не гром. Это был АДСКИЙ УДАР. Казалось, сама скала под виллой взорвалась изнутри. Звук обрушился не на уши, а на все тело сразу – чудовищная ударная волна, сотрясшая стены до основания. Старинная люстра над центром гостиной дико закачалась, ее хрустальные подвески зазвенели, как предсмертный стон. Яркие, ослепительно-белые искры, похожие на миниатюрные молнии, брызнули веером из люстры и розеток, шипя и потрескивая с яростной злобой. В воздухе мгновенно распространился едкий, резкий запах паленой изоляции и озона – запах внезапной, жестокой смерти электричества.
 Свет снова погас. Он умер в муках. Люстры мертвенно мигнули дважды, трижды, осветив на доли секунды лица, искаженные нечеловеческим ужасом: широко раскрытые, ничего не видящие глаза Лики; окаменевшую маску Итана; перекошенное от дикой ярости лицо Оскара; бесстрастную, но напряженную маску Неона; бледное, искаженное осознанием чего-то ужасного лицо Изольды; и тень Зигмунда, резко отпрянувшую от камина. Затем – абсолютная, слепая, клаустрофобическая тьма. Тьма, которая не просто отсутствовала – она навалилась, вдавила, лишила ориентации, пространства, времени.
 Хаос был мгновенным и всепоглощающим.
 «А-а-а-аххх!» – пронзительный, нечеловеческий визг Лики Волковой разорвал темноту, смешавшись с глухим, стонущим выдохом Итана Стоуна.
 «Твою мать! Что за нахрен?!» – рявкнул Оскар Бруно, его голос был полон животной ярости и страха.
 Грохот падающего тяжелого предмета оглушительно прокатился по полу где-то справа. Звон разбитого стекла – вероятно, кто-то опрокинул столик с напитками. Топот ног, спотыкающихся о невидимые препятствия. Тяжелое, хриплое дыхание.
 «Себастьян! Свет! Ради всего святого!» – крикнул Итан, но его голос потонул в общем гуле.
 Кто-то крупный, пахнущий потом и дорогим одеколоном налетел на Изольду в темноте, едва не сбив ее с ног. Она вскрикнула от неожиданности и боли, отпрянув назад, спиной ударившись о что-то твердое и холодное – стену или шкаф. Воздух наполнился не только криками и запахом страха, но и пылью, поднятой со старых ковров и мебели.
 И тут Изольда почувствовала его. Резкий, химический, чуждый этой обстановке запах. Не озон. Не гарь. Что-то другое… едкое, горьковатое. Краска? Растворитель? Лак? Запах шел именно из того места, где секунду назад, до взрыва и тьмы, стоял Зигмунд фон Лерих, рассказывая о петле Лиа.
 Сердце Изольды бешено заколотилось. Сквозь панику, сквозь слепящую темноту, сквозь грохот хаоса, этот запах пронзил ее сознание как игла. Инстинктивно, почти не думая, она шагнула вперед, протянув руки в ту пустоту. Ее пальцы нащупали только холодный воздух и… легчайшую, быстро рассеивающуюся взвесь, как после распыления аэрозоля. Пустота. Рассказ Зигмунда о предательстве и смерти был лишь прологом к чему-то гораздо более страшному, что разворачивалось здесь и сейчас. И что петля, о которой он говорил, была не только в прошлом Лиа, но, возможно, уже затягивалась вокруг каждого из них в этой ослепляющей, грохочущей, наполненной запахом страха и неизвестного химиката тьме.

Глава 5: «Тени в темноте»

Тьма после взрыва была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной субстанцией, обволакивающей, слепящей, забивающей дыхание. Она давила на веки, заползала в уши, смешиваясь с оглушительным звоном, все еще гудевшим в барабанных перепонках после чудовищного БА-БАХа. Воздух был густ от запахов: едкий, разъедающий горло озон, сладковатая пыль от разрушенной штукатурки где-то за стенами и всепроникающий, первобытный запах страха – пота, адреналина, разлагающегося самообладания.

«Свет! Ради всего святого, нужен свет!» – прошипел Итан Стоун где-то очень близко, его обычно ледяной голос был сдавленным, почти сиплым.

«Себастьян?! Где чертов дворецкий?! СЕБАСТЬЯН!» – рявкнул Оскар Бруно, его рев, полный животной ярости и нарастающей паники, оглушительно грохнул в темноте, заставляя вздрогнуть даже сквозь звон в ушах. Он, видимо, метался, потому что его тяжелые шаги спотыкались о что-то, раздался еще один звон разбитого стекла. «Откликнись, тварь!»

Ответа не было. Только вой ветра, усилившийся после взрыва, как будто вилла лишилась последней защиты, и настойчивый, мерзкий шум ливня по крыше. Тишина от дворецкого была страшнее любого ответа. Она означала, что они остались одни. Отрезанные. В ловушке. С убийцей?

Паника, холодная и липкая, сжимала горло Изольды. Она прижалась спиной к тому, что ощущалось как резная деревянная панель стены, стараясь дышать ровно, но воздух не шел. Сердце колотилось, как бешеное животное в клетке груди. Ее пальцы судорожно сжали складки бархатного платья. Кто? Кто сделал это? – пронеслось в голове. Взрыв... свет... Зигмунд... этот запах... Мысли путались, не складываясь в картину. Только инстинкт кричал: «Опасность! Опасность везде!»

Внезапно в смятной темноте родился слабый, дрожащий луч света. Он метнулся, как испуганное животное, выхватывая из черноты клочки кошмара: перекошенную ножку опрокинутого кресла; осколки хрусталя от люстры, рассыпанные по ковру, как слезы демона; опрокинутый столик, темную лужу жидкости на мраморном полу; бледное, искаженное ужасом лицо Лики Волковой, застывшее в немом крике.

Это был Неон Кибер. Его рука с айфоном дрожала, луч фонарика прыгал, не находя фокуса. Его обычно бесстрастное лицо в призрачном свете экрана было мертвенно-бледным, губы плотно сжаты. Он словно боролся с собой, пытаясь включить холодный разум, но тело предательски выдавало шок.

"Кибер! Свети сюда!" – скомандовал Итан, его голос прозвучал резко, пытаясь взять контроль. "На фон Лериха! Он стоял тут!"

Луч, послушный приказу или собственному ужасу Неона, медленно, преодолевая сопротивление тьмы, пополз влево, к тому месту, где перед взрывом стоял хозяин «Морской Короны».

Он нашел его.

Сначала луч скользнул по дорогой кожаной обуви. Одна нога была неестественно вывернута, как у сброшенной с высоты куклы. Луч пополз вверх по ноге, выхватывая идеальную складку брюк, затем – безупречно сшитый пиджак цвета ночи. И остановился на торсе.

Тело Зигмунда фон Лериха свисало с высокого спинного кресла. Не сидело, а именно свисало. Как будто все кости растворились. Верхняя часть туловища была перекинута через подлокотник, одна рука безвольно свесилась вниз, пальцы неестественно скрючены, будто в последней судороге пытались что-то схватить. Голова была запрокинута назад под невозможным углом, обнажая шею.

И там... там было это.

Зияющая рана. Глубокая, рваная, словно горло разорвал клык какого-то невидимого зверя. Из нее пульсирующим, темно-алым потоком хлестала кровь. Она заливала ослепительно-белый воротник рубашки, превращая его в мокрую, багровую тряпку. Струйки стекали по груди, образуя быстро растущее, чудовищно яркое пятно на темной ткани пиджака, впитываясь в дорогую шерсть. Кровь капала на пол, сливаясь с лужей коньяка или воды, образуя липкую, темную смесь. Прямо в ране, на ее кровавом краю, торчал осколок. Не стекла. Это был острый, длинный осколок хрусталя от люстры, похожий на ледяной кинжал. Он кроваво блестел в луче фонаря, отражая свет тысячью граней.

Луч дрогнувшей руки Неона пополз выше, на лицо.

Мертвенно-бледное. Восковая маска. Рот приоткрыт, обнажая слишком белые зубы – не в крике, а в немом, вечном удивлении. Глаза... Боги, глаза! Широко раскрытые, остекленевшие, абсолютно пустые. Они не отражали ничего – ни света фонаря, ни вспышки молнии, которая вдруг осветила окна гостиной на миг ярко-синим светом. Они были как черные озера, затянутые льдом смерти. Веки не были сомкнуты. Он смотрел. В никуда. В вечность. В лицо убийцы, которого так и не увидел?

От раны, от всего тела, от лужи на полу шел слабый, но отчетливый, тошнотворно-металлический запах свежей крови. Медь. Железо. Смерть.

Реакции были мгновенными, неконтролируемыми, ужасающе человечными.

 Дыхание Оскара, тяжелое и хриплое, оборвалось. Затем из его глотки вырвался нечеловеческий, ревущий, хриплый крик, полный животного, первобытного ужаса: «БОЖЕ! БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ! ГЛЯНЬТЕ НА ЕГО ШЕЮ! ОН МЕРТВ! ЗАРЕЗАН КАК СВИНЬЯ!» Он сделал резкий шаг назад, отпрянув от жуткого зрелища, как от огня. Его тяжелый ботинок с громким хлюпающим звуком наступил прямо в темную, липкую лужу у подножия кресла. Когда он отдернул ногу, на светлом мраморе остался четкий, кроваво-красный отпечаток подошвы, зловеще напоминающий печать. «КРОВЬ... ОНА ВЕЗДЕ! ПОВСЮДУ! УБИЙЦА! УБИЙЦА ЗДЕСЬ!» – он заорал, дико озираясь в темноту, будто убийца мог выскочить из любого угла.

 Лика Волкова не крикнула. Она издала сдавленный, хлюпающий стон, как будто ей ударили кулаком под дых. Ее рука с жемчужным ожерельем судорожно сжала горло. Затем ее тело согнулось пополам. Раздался отвратительный звук рвоты. Она рухнула на колени, ее изящное платье мгновенно пропиталось мерзкой смесью, пятнаясь на ковре. Она рыдала, захлебываясь, между приступами рвоты, ее слова были бессвязны: «Нет... нет... не может... глаза... эти глаза...».

 Итан не отпрянул, как Оскар. Он замер. Каменная статуя. Его лицо, освещенное снизу лучом фонаря и мертвенно-бледным светом молнии, стало абсолютно бесцветным, как пепел. Только челюсть была сжата так, что мышцы на скулах ходили буграми. Он глухо, почти беззвучно крякнул: «Черт... возьми...» Его взгляд, обычно такой расчетливый, был прикован к зияющей ране, к пульсирующему потоку, который уже замедлялся. В его глазах не было страха Оскара или истерики Лики. Было холодное, леденящее осознание: Игра изменилась. Смертельно. Он машинально стряхнул с рукава пиджака невидимую пыль, жест абсолютно автоматический, бессмысленный в этом аду.

 Рука Неона с фонарем тряслась так, что луч плясал по страшной картине, выхватывая то скрюченные пальцы, то кровавый осколок, то пустые глаза. Он побледнел еще сильнее, если это возможно. Его губы шевелились беззвучно. Рациональность, его броня, дала трещину. Инстинкт врача? Программы первой помощи? Он машинально сделал шаг вперед, его свободная рука потянулась к запястью Зигмунда – проверить пульс. Разум говорил: «Бесполезно. Видишь же объем кровопотери. Поза. Глаза. Но тело действовало».

 «НЕ ТРОЖЬ ЕГО!» – рявкнул Оскар, внезапно рванув руку Неона назад с такой силой, что айфон чуть не вылетел. «ВИДИШЬ, ВСЕ КОНЧЕНО! ТРОГАТЬ ТРУП – ЭТО... ЭТО КОМПРОМЕТИРУЮЩИЙ СЛЕД! КРОВЬ ЕГО ВЕЗДЕ! НА НАС! НА ПОЛУ! ЭТО НАС ЗАПУТАЮТ В ЭТОМ! УБИЙЦА ХОЧЕТ, ЧТОБЫ МЫ ТРОГАЛИ!» Он кричал, его глаза бегали по темным углам, полные параноидального ужаса. Капля крови с его подошвы упала на пол рядом с лужей.

 Изольда застыла. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Шок парализовал. Мысль о ненатуральности крови промелькнула и тут же утонула в океане ужасающей реальности. Зрелище было слишком отвратительным, слишком натуральным: глубина раны, запах. Этот сладковато-металлический, тошнотворный запах свежей крови, смешанный с озоном и рвотой Лики, заполнял ноздри, въедался в сознание. Сомнений не было. Он мертв. Убит. Осколком, использовавшим хаос взрыва и темноту. Рядом. Убийца был рядом. Может, здесь. Сейчас. Паника, которую она сдерживала, рванула наружу, как плотина. Ее ноги задрожали.

 «Нам... нам нужно... уйти отсюда...» – прошептала Изольда, но ее голос был заглушен рыданиями Лики и тяжелым дыханием Оскара.

 «Он прав!» – резко сказал Итан, наконец оторвав взгляд от трупа. Его глаза метались, оценивая ситуацию с холодной скоростью. «Трогать ничего нельзя. Ничего! Мы все – подозреваемые теперь. Каждый миг здесь – риск. Нам нужно в комнаты. Запереться. Ждать... ждать утра или полиции. Если она вообще сможет приехать в этот ад». Он бросил быстрый взгляд на окно, за которым бушевала непроглядная тьма и ливень.

 «Но... но дворецкий! Себастьян!» – захлебнулась Лика, поднимая заплаканное, испачканное лицо. «Он... он тоже мертв? Он убийца?!»

 «Неважно!» – отрезал Оскар, дико озираясь. «Важно, что он не здесь! А убийца – может быть где угодно! В этой чертовой комнате!» Его рука судорожно сжала спинку ближайшего кресла.

Луч фонаря Неона, все еще направленный на труп Зигмунда, вдруг дернулся, скользнул по стене рядом с креслом. На секунду он выхватил из тьмы... тень. Быстро мелькнувшую, скользнувшую за тяжелую портьеру. Или это показалось? Игра света и паники?

 «Там!» – вскрикнул Неон, его голос сорвался. «Кто-то... за шторой!»

 Этого было достаточно. Паника, как лавина, накрыла всех окончательно.

 «Беги!» – заревел Оскар и рванул к выходу из гостиной, туда, где вроде бы был коридор, ведущий к лестнице. Он сбил с ног небольшой столик, не обращая внимания на грохот.

 «Подожди! Вместе!» – крикнул Итан, хватая за руку мечущуюся Марго, которая до сих пор молчала, словно окаменев от ужаса. Они бросились следом за Оскаром.

 Лика вскочила с колен с нечеловеческой силой отчаяния, забыв о рвоте на платье, и побежала наугад, всхлипывая и бормоча что-то бессвязное.

 Неон колебался долю секунды, луч его фонаря метнулся к портьере, за которой могла скрываться тень, затем – к выходу, где уже скрывались фигуры. Инстинкт самосохранения победил. Он резко развернулся и побежал, луч прыгая перед ним, освещая мелькающие стены.

 Изольда осталась на мгновение одна. В кромешной тьме, кроме островка света от убегающего фонаря Неона. Рядом с телом. С запахом крови. С ощущением, что из каждой тени за ней следят пустые, остекленевшие глаза. Ей показалось, что пальцы мертвой руки Зигмунда дернулись. Или это тень от прыгающего луча?

 «ИЗОЛЬДА! УХОДИ!» – донесся отчаянный крик Итана из коридора.

 Она вскрикнула от неожиданности и рванула вслепую, на звук, спотыкаясь, натыкаясь на мебель, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Она не оглядывалась. Не могла. За спиной оставалась только тьма, труп и невидимый убийца, чье дыхание, казалось, обжигало ей шею.

 Впереди слышались крики, топот, грохот запираемых дверей. Гости, как перепуганные крысы, бросались в свои комнаты, хлопали тяжелыми дубовыми дверьми, щелкали замками, задвигали засовы. Каждый – в свою каменную клетку. Один на один со страхом, с подозрением и с леденящей душу мыслью: убийца не снаружи. Он здесь. В «Морской Короне». И он только что совершил свое дело в считанных шагах от них, в полной темноте, под аккомпанемент адского грома. И его следующая цель могла быть любой.

Глава 6: «Ловушка сада»

Тишина, наступившая после того, как последняя дубовая дверь с гулким стуком захлопнулась, а железные засовы щелкнули, как капканы, была не тишиной покоя. Это была тишина после. После взрыва. После паники. После смерти. Она была густой, тяжелой, как свинцовое одеяло, наброшенное на виллу. И куда более страшной, чем предсмертные крики или рев Оскара. Она давила на виски, заставляла прислушиваться к каждому шороху, к каждому скрипу старого дома, который теперь звучал как предсмертный стон. Завывание ветра в дымоходах превратилось в злобный вой загнанного зверя, а барабанящий по крышам и куполам ливень – в бесконечную похоронную дробь.

Гости заперлись, как затравленные звери в своих клетках. Но клетки эти были роскошными тюрьмами с бархатными стенами и видом на бушующее море тьмы. Сидеть в них, слушая собственное бешеное сердцебиение и воображая шаги за дверью, было невыносимо. Страх – липкий, холодный, рациональный – гнал их наружу. Не для бегства, а для движения, для попытки контроля, для поиска союзников или хотя бы свидетельств, что ты не один в этом кошмаре.

Изольда первой не выдержала духоты номера. Воздух был пропитан запахом ее собственного страха и дорогих духов, которые теперь казались ядовитыми. Образ мертвого Зигмунда с зияющей раной на шее стоял перед глазами, смешиваясь с ужасом от мысли, что убийца – один из них. Кто? Оскар с его яростью? Итан с его ледяной расчетливостью? Неон с его пугающей отстраненностью? Или… Марго, чья тишина была зловещей? Инстинкт самосохранения кричал: «Не оставайся одна. Ищи свидетеля». Ее выбор пал на Марго Стоун. Та казалась наиболее… беззащитной. Наиболее человечной в этом безумии. И наименее вероятной убийцей? Изольда осторожно выглянула в коридор, освещенный лишь редкими аварийными светильниками, дающими жутковатое тусклое свечение. Увидев, что дверь Итана и Марго приоткрыта (видимо, Итан тоже не усидел), она быстро проскользнула внутрь.

Марго сидела на краю огромной кровати, кутаясь в плед. Ее лицо было пепельно-серым, глаза огромными, пустыми, устремленными в никуда. Она дрожала мелкой дрожью, как осиновый лист. Итан стоял у окна, спиной к комнате, курил сигару, но его спина была напряжена, как тетива лука. Он явно прислушивался к каждому звуку за дверью.

«Я... я не могу там одна», – тихо сказала Изольда, закрывая за собой дверь. Марго лишь кивнула, не меняя выражения. Итан бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд.

«Разумно, – пробурчал он сквозь дым. – Вместе... безопаснее. Пока». Он не был уверен в этом, и это сквозило в его голосе.

Тем временем по другую сторону виллы, в роскошных апартаментах с видом на террасу, Лика Волкова переживала свою личную пытку. Ее нервы, и без того расшатанные исповедью и видом мертвого Зигмунда, были натянуты до предела. Комната, казалось, сжималась вокруг нее. Зеркала в золоченых рамах, отражающие ее бледное, искаженное страхом лицо, казались вратами в ад. Ей мерещились тени в углах, шепот из вентиляции. Запах собственной рвоты, въевшийся в платье, смешивался с ароматом дорогих духов и создавал тошнотворную смесь. Духота! – кричало что-то внутри. Надо к воздуху! К свету! К чему-то живому!

Ее выбор пал на Зимний сад. Огромный застекленный павильон на восточном крыле виллы, днем залитый солнцем и наполненный буйством тропической зелени. Там были высокие пальмы, папоротники размером с дерево, яркие орхидеи, журчащий фонтанчик. Там должно быть безопасно. Там должно быть хоть какое-то ощущение жизни, контраст этой смерти и тьмы.

Не раздумывая, почти бегом, Лика выскользнула из своей комнаты. Она взяла фонарь. Ее каблуки отчаянно цокали по мраморным плитам, звук резонировал в пустых темных залах, предательски громкий. Она озиралась, ее глаза, широко раскрытые от страха, метались по сумрачным углам, выискивая движение. Она миновала гостиную – место убийства – стороной, обходя ее по дальнему коридору, чувствуя, как сердце колотится все сильнее при одном воспоминании. Наконец, тяжелая дверь в Зимний сад. Она толкнула ее – массивное дерево с тихим скрипом поддалось.

Теплый, влажный, густой воздух, насыщенный ароматом земли, прелых листьев, цветов и влаги, обволок ее как одеяло. И… тишина. Относительная. Шум ливня по стеклянному куполу был приглушенным, как далекий грохот водопада. Здесь было темно, но не абсолютно. Свет от фонаря, преломляясь через струи воды на стекле, создавал призрачные, постоянно меняющиеся блики и тени на листьях гигантских монстер, на стволах пальм. Воздух был густым, почти осязаемым. Казалось, можно протянуть руку и ощутить бархатистую прохладу огромных листьев.

Лика сделала несколько шагов по мозаичной плитке, ее каблуки теперь постукивали глуше, тону в шуме дождя и гуле пространства. Она подошла к огромному панорамному окну, пытаясь разглядеть хоть что-то снаружи, но за стеклом была лишь черная, движущаяся стена воды, иногда освещаемая далекими вспышками молний, которые на миг выхватывали бушующее море и бешеные кроны деревьев в саду. Это не принесло успокоения. Это было как смотреть в бездну.

Она обернулась, вглядываясь в лабиринт растений. Блики света на мокром стекле купола создавали иллюзию движения. Тени от листьев качались, удлинялись, сжимались. И вдруг… ей померещилось. Или не померещилось? Среди гигантских папоротников, в самом дальнем углу сада, мелькнула тень. Высокая, темная, не растительная. Она скользнула за широкий ствол пальмы и… исчезла.

Сердце Лики остановилось, а затем рванулось в бешеный галоп. Кровь ударила в виски. Кто это?! – пронеслось в голове. Себастьян? Убийца? Призрак Зигмунда?! Паника, чистая, неконтролируемая, захлестнула ее с новой силой. Все рациональные мысли испарились. Остался только первобытный ужас и инстинкт бегства.

«Нет! Нет-нет-нет!» – прошептала она, задыхаясь, и рванула назад, к двери. Ее каблуки застучали по плитке с удвоенной силой, отчаянно, хаотично. Она не оглядывалась. Боялась увидеть это снова. Она вылетела из Зимнего сада в темный коридор, хлопнув дверью. Бежать! Бежать к людям! К Итану? К Оскару? Неважно! Лишь бы не быть одной!

Она неслась по коридору, ведущему к центральному холлу с лестницей. Тени прыгали на стенах от ее собственного движения, пугая ее еще больше. Она уже видела впереди слабый свет аварийной лампы над лестницей. Почти там…

И тут случилось. На повороте, где плитка коридора стыковалась с мрамором холла, ее левый каблук, уже расшатанный бегом, попал в едва заметную щель между плиткой и мраморным бордюром. Раздался резкий, сухой хруст. Каблук сломался.

 Лика пошатнулась, потеряв равновесие. Ее руки инстинктивно взметнулись вверх, пытаясь схватиться за воздух. Она сделала отчаянный шаг вперед, пытаясь устоять, но подломившаяся нога не слушалась. Вместо опоры ее ждал скользкий, полированный мрамор лестничной площадки. Она не успела даже вскрикнуть.

 Глухой, страшный удар! Тело Лики с размаху ударилось виском о острый угол первой мраморной ступени. Звук был ужасающе плотным, костным. Ее тело, лишенное воли и сознания, безжизненно перевернулось в воздухе и рухнуло у подножия парадной лестницы, как сброшенный сверток. Голова неестественно запрокинулась, обнажив шею. Застыла в абсолютной тишине. Только ливень за окнами продолжал свой безумный танец.

 Прошло несколько минут. Двери начали приоткрываться. Шаги. Сначала осторожные, потом быстрее.

 «Что это было? Кто упал?» – донесся голос Итана из коридора. Он вышел, держа в руке тяжелую напольную вазу как импровизированное оружие. Марго робко следовала за ним. Изольда – за Марго.

 «Шатались здесь?» – проворчал Оскар, появившись из своего крыла, его лицо было багровым, в руках он сжимал кочергу, найденную, видимо, у камина в какой-то из гостиных.

 Неон Кибер появился беззвучно, как тень. В его руке горел экран айфона, луч фонаря был направлен вниз, на пол. Он шел методично, сканируя пространство. Именно его луч первым выхватил из полумрака холла знакомое платье, знакомые жемчуга… и неестественно вывернутую шею.

 «Боже...» – тихо выдохнул Неон. Он не вскрикнул. Не отпрянул. Он просто направил луч прямо на лицо Лики. Оно было обращено вверх. Глаза широко открыты, остекленевшие, как у Зигмунда. Рот приоткрыт. На виске – темное, быстро растущее пятно крови, стекающее по мрамору. А шея… угол был слишком резким. Слишком неестественным.

 «Лика!» – вскрикнула Марго, закрывая рот рукой, ее глаза наполнились слезами ужаса.

 «Вот черт! Еще одна!» – рявкнул Оскар, подходя ближе и грубо тыча кочергой в сторону тела. «Смотрите! Шея! Как у цыпленка!»

 «Не трогайте ее!» – резко сказал Неон, его голос был непривычно твердым. Он опустился на одно колено рядом с телом, стараясь не наступать в кровь. Его луч скользнул по шее, по ране на виске, по положению тела. «Перелом шейных позвонков. Скорее всего, мгновенно. При падении».

 «Падении?» – Итан подошел, его взгляд был холоден и аналитичен. Он окинул взглядом лестницу, сломанный каблук, валявшийся в нескольких шагах. «Поскользнулась? В панике бежала и упала?»

 «Или ее толкнули», – мрачно заметил Оскар, оглядываясь по сторонам, кочерга наготове. «Чтобы заткнуть. Она же трепалась тут вечером, могла что-то знать или видеть!»

 «Кто бы мог?» – прошептала Изольда, чувствуя новый приступ тошноты. Две смерти за час. Это был кошмар.

 «Любой!» – парировал Оскар. «Мы все тут! И этот проклятый дворецкий исчез!»

 Неон внимательно осматривал место падения. Его луч выхватил что-то темное, почти сливающееся с узором мрамора, но не кровь. Небольшой обрывок ткани. Он аккуратно подцепил его кончиками пальцев. Бархат. Толстый, качественный. Темно-бордового, почти черного винного оттенка.

 «Что это?» – спросил Итан, наклонившись.

 «Не знаю, – ответил Неон, поворачивая лоскут в луче света. – Бархат. Высокого качества. Темно-бордовый». Он посмотрел на платье Лики – светлое, испачканное рвотой, но не бархатное и не такого цвета. «Не ее».

 «Подстава?» – тут же заключил Оскар. «Кинули под ноги? Или она за что-то зацепилась, когда ее толкали?»

 «Или просто сорвалось с кого-то в суматохе», – осторожно предположил Итан, но в его глазах читались те же подозрения.

 Изольда, стоявшая чуть поодаль, вдруг остро осознала пропажу. Ее рука инстинктивно потянулась к груди, к тому месту, где должна была быть брошь. Ирисы. Серебро и эмаль. Она носила ее всегда. Видела ее в отражении перед ужином. А теперь... Ее не было. Она вспомнила: у картины в коридоре, когда они шли на исповедь под свечами, она поправила воротник. Могла зацепиться? Отколоться? Или кто-то снял? Холодный укол страха пронзил ее сильнее, чем вид мертвой Лики.

 «Моя брошь...» – тихо сказала она. «Серебряные ирисы... Я... я потеряла ее. У той картины... с кораблями».

 Все взгляды обратились к ней. Подозрение? Сочувствие? В этой атмосфере всеобщего ужаса любая деталь, любая пропажа становилась уликой. Зловещей деталью мозаики смерти.

 «Картина?» – переспросил Неон, его взгляд стал острее. – В каком коридоре?

 «Там... где мы шли в гостиную. Перед тем, как погас свет», – объяснила Изольда, чувствуя, как краснеет под их взглядами.

 «Значит, кто-то мог подобрать», – констатировал Итан, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, задерживаясь на каждом дольше, чем нужно. «Или она просто отвалилась. Но теперь... теперь это не важно». Он махнул рукой в сторону тела Лики. «Важно это. Еще один труп. Еще одна загадка. Случайность? Или убийство?»

 Он посмотрел на сломанный каблук, на бархатный лоскут в руке Неона, на испуганное лицо Изольды.

 «Так или иначе, – его голос стал ледяным, – убийца, если он есть, явно не остановился. И следующей целью может стать любой из нас. Мы должны держаться вместе. Прямо сейчас. И найти этого проклятого дворецкого. Живым или мертвым».

 Марго глухо всхлипнула, глядя на безжизненное тело Лики, ее глаза были полны немого вопроса: «Кто следующий?» Оскар мрачно сжал кочергу, его взгляд метался по темным аркам коридоров. Неон аккуратно положил бархатный лоскут в карман, его лицо было сосредоточенно. Изольда же чувствовала только ледяной ужас и пустоту на месте броши – как зияющую рану, оставленную смертью, которая теперь, казалось, витала в самом воздухе «Морской Короны», выбирая новую жертву. А за окном, как насмешка, бушевала стихия, скрывая все следы и крики.

Глава 7: «Призрак Себастьяна»

Паранойя в «Морской Короне» сгущалась, как смог после пожара. Она пропитывала стены, висела в воздухе, смешиваясь с запахами гари от взрыва, озона, сладковатой пыли и теперь – слабого, но неистребимого аромата смерти, идущего от мраморных ступеней, где лежала Лика. Гости, словно марионетки с оборванными нитями, двигались в этом кошмаре по разным траекториям, ведомые страхом и отчаянием.

Итан и Марго Стоун держались вместе, как два корабля в шторме, пришвартованные друг к другу. Они медленно передвигались по темным коридорам первого этажа, Итан шел впереди, держа в руке тяжелую бронзовую статуэтку Афины, снятую с консоли. Его лицо было каменным, но глаза, острые и настороженные, сканировали каждую тень, каждый арочный проем. Марго шла следом, почти вплотную, ее пальцы вцепились в его пиджак мертвой хваткой. Она не плакала больше. Она молчала. И это молчание было громче любых криков – в нем читался полный, абсолютный надлом. Лишь ее прерывистое дыхание и шуршание платья нарушали тишину.

«Ничего. Мы переживем это. Держись», – прошептал Итан, больше для себя, чем для нее. Его голос, обычно властный, звучал хрипло и неуверенно.
Марго лишь глубже вжалась в его спину, ответом был сдавленный всхлип. Она смотрела не вперед, а под ноги, словно боялась увидеть новую смерть, подстерегающую впереди.

Оскар Бруно рыскал один, как раненый медведь в клетке. Он отказался от кочерги, теперь в его руке был массивный подсвечник из черненого железа – оружие куда более внушительное и смертоносное. Его шаги были тяжелыми, гулко отдающимися в пустоте залов. Он не пытался быть тихим. Наоборот. Он хотел, чтобы его слышали. Чтобы боялись. Его лицо, багровое от напряжения и ярости, было перекошено. Он бормотал себе под нос, ругался, обращался к невидимому врагу:
«Покажись, тварь! Выходи! Я тебе морду разворочу! Слышишь?! Или только из-за угла баб да стариков режешь?!» – его голос ревел в тишине, эхом отражаясь от стен, увешанных портретами хмурых предков фон Лериха. Он пинал случайные предметы – валявшийся журнал, опрокинутый стул. Его паранойя была активной, агрессивной, ищущей выхода в насилии.

Неон Кибер пытался сохранить подобие рассудка через анализ. Он методично осматривал коридоры, особенно места, связанные со смертями. Его айфон был и фонарем, и блокнотом. Он фотографировал сломанный каблук Лики, измерял расстояние от места падения до лестницы, зарисовывал схему расположения тел, точнее, того, что осталось от них. Он изучал бархатный лоскут под разными углами, пытаясь определить ткань, место отрыва. Его лицо было сосредоточенным, но бледность и легкая дрожь в руке выдавали глубокий шок. Рациональность трещала по швам.
«Нужно найти Себастьяна», – бормотал он, словно записывая диктофонную заметку. – Ключевая переменная. Свидетель? Сообщник? Жертва? Вероятность каждого сценария…

Изольда же чувствовала себя загнанной ланью. Общая паника, вид Лики, пропажа броши – все это слилось в комок леденящего ужаса под ложечкой. Но был еще один камень на душе – место убийства Зигмунда. Что-то тянуло ее туда. Не логика. Интуиция? Желание увидеть… или не увидеть? Она дождалась, пока Итан и Марго свернули в другой коридор, а рев Оскара затих в отдалении. Неон был погружен в свои измерения у лестницы. И она, крадучись, словно вор, пошла обратно в гостиную.

То, что она увидела, заставило ее кровь стынуть в жилах.

Тела не было.

Там, где еще недавно свисало безжизненное тело Зигмунда фон Лериха с зияющей раной на шее, теперь была пустота. Только опрокинутое кресло, то самое, через подлокотник которого было перекинуто его туловище, лежало на боку. И следы… Ужасные, неопровержимые следы.

На роскошном персидском ковре, подарке, вероятно, какого-то восточного шейха, зияло огромное темное пятно. Оно было не просто красным – в тусклом свете, пробивающемся из коридора, оно казалось черно-багровым, липким, все еще влажным в центре. От него тянулись широкие, размазанные полосы, как будто что-то тяжелое и мокрое волокли по ворсу. Брызги алой, уже подсохшей крови украшали темную деревянную панель стены рядом и нижнюю часть резного каминного экрана. Повсюду валялись осколки – от люстры, от разбитого Оскаром бокала, от чего-то еще. Воздух был пропитан странной, тошнотворной смесью запахов: едкой гари от сгоревшей проводки, резкого озона и все того же сладковато-медного, металлического душка крови, который теперь казался еще гуще, еще реальнее.

 Изольда замерла на пороге, прислонившись к косяку, чтобы не упасть. Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски. Утащили. Слово пронеслось в голове с ледяной ясностью. Его утащили. Прямо из-под их носа, в темноте, пока они метались в панике или позже, пока они осматривали Лику. Через потайной ход? Здесь, в этой комнате? Взгляд ее метнулся по стенам, покрытым темными дубовыми панелями, по гобеленам, изображавшим мрачные охотничьи сцены. Где? Куда?

Ее ноги, будто сами по себе, понесли ее дальше, вглубь виллы, мимо мрачной столовой, к библиотеке Зигмунда. Это было просторное помещение с высокими потолками, заставленными книжными шкафами до самого верха. Воздух здесь был другим – пыльным, с ароматом старой бумаги, кожи переплетов и чего-то… воскового. Громадный дубовый стол стоял посреди комнаты, на нем – глобус, набор письменных принадлежностей и… белый конверт.

Конверт лежал слишком аккуратно, слишком заметно. На нем черными угловатыми чернилами было выведено: «Оскару Бруно».

Изольда подошла ближе. Рука дрожала, когда она взяла конверт. Он был не запечатан. Внутри лежал лист плотной бумаги. Тот же угловатый почерк, те же чернила:

«Твоя очередь, Бруно.
Твоя ложь о «честном возмездии» погубила невинных. Отплата близка. Она придет из Тьмы, которую ты посеял».

Послание было кратким, как удар кинжала. И страшным в своей точности. Изольда почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кто знал? Кто мог так точно знать детали его исповеди и его жизни? Зигмунд, играющий в кошки-мышки из могилы? Себастьян?

Она положила записку обратно на стол, как горячую картошку. Пусть Оскар находит сам. Ее внимание привлекло нечто другое. У ножки массивного стола, на темном, отполированном до зеркального блеска дубовом паркете, виднелись едва заметные царапины. Не глубокие, а словно от легкого волочения. Они вели от стола к одному из книжных шкафов – не к самому большому, а к скромному, в углу, заполненному старинными фолиантами в потертых кожаных переплетах.

 Изольда подошла. Шкаф выглядел монументально, вросшим в стену. Но царапины подходили прямо к его основанию. Она провела рукой по корешкам книг. Пыль. Толстый слой пыли на большинстве. Но на одном корешке, примерно на уровне ее плеча, пыли было заметно меньше. Книга выделялась не только этим. Ее темно-синий кожаный переплет был украшен причудливым золотым тиснением: «Затерянный в страницах». Автор: Картавых Андрей.

Затерянный в страницах... Ирония названия не ускользнула от Изольды. Сердце застучало чаще. Она осторожно взялась за корешок. Книга не поддавалась сразу, как будто была частью полки. Она потянула сильнее. Раздался тихий, скрипучий звук – не страниц, а механизма. Внутри шкафа что-то щелкнуло.

 Вся секция книжного шкафа вместе с книгами бесшумно отъехала в сторону, как тяжелая, но идеально сбалансированная дверь. Открылся проем. Темный. Узкий. Пахнущий сыростью, пылью и… чем-то еще. Маслом? Старым металлом?

 За порогом виднелась крошечная комнатка, не больше гардеробной. Пол земляной, утрамбованный. Стены – грубый камень. Никакой мебели. Лишь несколько пустых деревянных ящиков, сваленных в углу. И следы. Четкие следы в толстом слое пыли на полу.

 Следы вели внутрь виллы, в темноту узкого, низкого коридора, который терялся во мраке за пределами слабого света из библиотеки. Следы были разными: четкие отпечатки подошв мужских туфель и… широкие, размазанные полосы, как будто что-то тяжелое волокли. Как кровавые полосы на ковре в гостиной.

 Изольда замерла, затаив дыхание. Кровь стучала в висках. Тело. Его протащили здесь. Куда? Тайник. Потайной ход. Лабиринт внутри виллы. Убийца знал о нем. Или Себастьян? Может, он пытался спрятать тело хозяина? Или… сам убийца использовал этот ход?

 Она сделала шаг вперед, в прохладную сырость тайника. Ее глаза привыкали к темноте. Она хотела разглядеть, куда ведут следы… И тут…

 Ш-ш-шорох.

 Тихий. Очень тихий. Где-то совсем близко. Не в тайнике перед ней. А за стеной. В том направлении, куда вели следы. Как будто кто-то осторожно передвинул ногу. Или прижался спиной к камню. Или… затаил дыхание, прислушиваясь к ее дыханию.

 Кто там? Себастьян? Раненый, прячущийся? Убийца, поджидающий следующую жертву? Или… призрак Зигмунда, бродящий по своим темным коридорам?

 Изольда вжалась в грубую каменную кладку у входа, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить собственное дыхание. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань платья. Она боялась пошевелиться. Боялась сделать шаг вперед, в лабиринт следов. Боялась отступить назад, в библиотеку, спиной к темноте. Она застряла в дверном проеме, между миром мрачной роскоши и царством сырых, пыльных теней, затаившим в себе нечто живое… и смертельно опасное. Шорох не повторился. Но ощущение пристального, невидимого взгляда из темноты прохода стало почти физическим. Кто-то там был. И этот кто-то знал, что она здесь.

Глава 8 «Вино смерти»

Сырость была не просто ощущением; она была живой сущностью, пропитавшей каждый камень, каждую дубовую доску погреба «Морской Короны». Она висела в воздухе густым, холодным туманом, оседая на коже липкой пленкой, проникая в легкие влажным, затхлым запахом веков, плесени и выдержанного дерева. Тишина здесь была особенной – не пустотой, а гнетущей, давящей материей. Она поглощала звуки, делая каждый шаг, каждый вдох неестественно громким, преувеличенным в этом подземном царстве теней. Лишь изредка ее нарушало тихое, мерное «плюх… плюх…» – капли конденсата, падающие с низких сводчатых потолков в темные лужицы на полу, или едва слышное бульканье вина, дозревающего в гигантских бочках. Высокие стеллажи, уходящие в темноту, были уставлены бутылками, как солдаты в забытом строю, их темное стекло тускло поблескивало в свете единственного фонарика, который держал Неон Кибер. Лучи света выхватывали из мрака пыльные бутылки с легендарными этикетками и годами – целые состояния, запертые под землей.

Оскар Бруно, человек, чье присутствие обычно заполняло собой любое пространство грубой энергией, казался здесь съежившимся, придавленным. Его широкие плечи были втянуты, массивные кулаки сжаты. Страх – чувство, чуждое его натуре, – сковал его, как ледяные оковы. После шока от обнаружения трупа Зигмунда, после панического бегства и запирания в своих комнатах, после жуткой находки Лики у лестницы, его инстинкты кричали об одном: оружие. Он вспомнил хвастливые рассказы Зигмунда о своей коллекции старинного охотничьего оружия, хранящейся где-то здесь, в глубине погреба. Не для нападения – для защиты. Для ощущения контроля в этом безумном доме, где тени, казалось, шептали обвинения и готовились к прыжку.

«Я спущусь, – пробурчал он, обращаясь скорее к себе, чем к Итану Стоуну и Неону, которые делили с ним относительную безопасность кладовой у входа в погреб. – Найду то, чем можно прикрыться. Этот психопат… он где-то здесь. Или это кто-то из нас». Его взгляд скользнул по Итану, и вражда, тлеющая между ними годами, вспыхнула новым огнем в его глазах. Итан, обычно непоколебимый, отвел взгляд, его лицо в слабом свете фонарика Неона казалось осунувшимся, старше. Марго, его жена, осталась наверху, в относительной безопасности их комнаты, дрожа от страха и горя.

«Оскар, это безумие, – тихо сказал Неон, его технократический ум пытался анализировать хаос. – Там темно как в могиле. Мы не знаем планировку. Это ловушка». Его голос звучал ровно, но в нем слышалось напряжение. Его телефон, источник света и последняя связь с рациональным миром, показывал 10% заряда.

«Сидеть тут и ждать, пока нас перережут как овец? – фыркнул Оскар. – Не мой стиль. У меня есть фонарик». Он потряс своим, более мощным, лучом прорезав густую тьму погреба, выхватывая ряды бочек, похожих на спящих слонов. «Если я не вернусь через… десять минут… ну, значит, я нашел его первым». В его тоне была бравада, но она не могла скрыть дрожь глубокого страха. Он сделал шаг за порог кладовой, и тьма погреба поглотила его, как пасть чудовища. Свет его фонарика быстро уменьшался, мелькая между стеллажами и бочками, пока не исчез вдалеке, за поворотом одного из бесконечных рядов.

Тишина, наступившая после его ухода, была еще гнетущей. Капли воды звучали как удары молота. Итан тяжело вздохнул, прислонившись к холодной каменной стене. «Глупец. Всегда лез на рожон. Думал, деньги и кулаки решат всё». Но в его словах не было прежней злобы, только усталость и страх.

Неон нервно проверил заряд телефона. 9%. «Десять минут, – пробормотал он. – Ждем десять минут. Потом… решим». Он направил луч фонарика вглубь погреба, туда, где скрылся свет Оскара. Там было только непроглядное черное полотно.

Минуты тянулись мучительно медленно. Каждая капля, падающая в темноте, отмеряла томительные секунды. Итан начал нервно шагать по крошечному пространству кладовой, его шаги гулко отдавались в каменном мешке. Неон стоял неподвижно, как статуя, его взгляд прикован к темноте, уши напряжены до предела, ловя любой звук, кроме вездесущего «плюх… плюх…».

Внезапно – звук!

Не грохот, не крик. Глухой, приглушенный удар, словно что-то тяжелое и мягкое упало на землю. Он донесся откуда-то справа, глубже в лабиринте погреба, не с того пути, куда ушел Оскар. Итан и Неон вздрогнули, замерли.

«Что это было?» – прошептал Итан, его глаза расширились от страха.

Неон направил луч в сторону звука. Свет дрожал в его руке. «Не знаю. Может, бочка? Может… он?»

Прошло еще несколько вечных минут. Десять истекли. Ни огонька Оскара, ни звука.

«Черт возьми, – выругался Итан, стиснув кулаки. – Надо идти. Не оставлять же его там». В его голосе была не столько забота о Оскаре, сколько животный страх остаться здесь одному с Неоном, с этой давящей тьмой и неведомой угрозой.

Неон кивнул, его лицо в свете экрана было напряженным. «Вместе. Шаг в шаг. Свет – только твой фонарик, мой телефон на крайний случай». Он явно боялся остаться в полной темноте без связи.

Они вышли из кладовой в зловонную сырость основного погреба. Свет мощного фонарика Итана резал тьму, как нож. Луч выхватывал из мрака покрытые паутиной бутылки вековых вин, толстые слои пыли на бочках, мокрые, блестящие от сырости каменные стены. Воздух был настолько густым и спертым, что им было тяжело дышать. Каждый шаг по неровному каменному полу отдавался эхом, преувеличенно громким в тишине.

 «Оскар!» – позвал Итан, его голос звучал чужим, заглушенным. Ответом была только тишина и «плюх… плюх…».

 Они двинулись по пути, которым, как им казалось, ушел Оскар. Луч фонарика скользил по номерам на бочках, по паутине, свисающей гирляндами с потолка. Неон шел чуть позади, его собственный телефон был зажат в потной руке, большой палец готовый включить фонарик или набрать номер… кого? Полиции? Которой не было.

 Внезапно Неон остановился. «Чувствуешь?» – прошептал он.

 Итан остановился, принюхался. Среди запахов сырости, дерева и вина пробивался новый, сладковато-приторный и отталкивающий. Знакомый… и жутко не к месту.

 «Кровь?» – хрипло спросил Итан, сердце бешено заколотилось.

 «Не только, – ответил Неон, его технократический нос уловил ноты. – Вино. Много вина. И… да, кровь. Свежая».

 Ужас с новой силой сжал их глотки. Они двинулись быстрее, луч фонарика Итана нервно прыгал по стенам и бочкам. Запах усиливался, становясь густым, почти осязаемым. Они свернули за угол огромной, покрытой темной патиной времени бочки – и замерли.

 Пол был залит. Не водой. Темно-красной, почти черной в свете фонарика, жидкостью, которая широкой лужей растекалась из-под одной из самых больших дубовых бочек в погребе – монстра, размером с небольшой дом, на котором красовалась табличка «Chambertin Grand Cru, 1945». Крышка бочки была слегка сдвинута. Из щели между клепками сочилась та же темно-красная жидкость, капая на пол с мерзким «плюхом», сливаясь с лужей. Запах дорогого, выдержанного вина смешивался с резким, металлическим запахом крови, создавая тошнотворный коктейль.

 «Нет…» – выдохнул Итан.

 Неон, преодолевая отвращение, шагнул вперед, стараясь не наступать в кроваво-винную смесь. Он поднял луч фонарика выше, к сдвинутой крышке бочки. Свет скользнул по темному отверстию…

 И выхватил из черноты руку.
 Человеческую руку. Мужскую, мощную, в манжете дорогой, теперь промокшей насквозь и заляпанной темной жидкостью рубашки. Пальцы были неестественно согнуты, словно в последней судороге пытались ухватиться за край бочки. На указательном пальце тускло блеснул массивный золотой перстень с черным ониксом – печально известная «печать» Оскара Бруно.
 Итан издал сдавленный стон, отшатнувшись. Неон стоял как вкопанный, его лицо стало мертвенно-бледным, рот приоткрыт. Его рациональный мир дал трещину перед этим первобытным ужасом.
 «Он… там?» – прошептал Итан, не веря своим глазам.
 Неон молча кивнул. Он сделал еще шаг, его ботинок скользнул по мокрому камню. Он замер, направляя луч прямо в отверстие бочки. Свет пробил густую темноту, выхватывая из кроваво-красного мрака…

 Лицо.
 Лицо Оскара Бруно. Погруженное почти по шею в темное, густое вино. Кожа – синевато-белая, как у утопленника, с проступающими багровыми пятнами. Глаза широко раскрыты, остекленевшие, застывшие в немом крике ужаса и непонимания. Изо рта вырывались крошечные пузырьки воздуха, лопающиеся на кроваво-винной поверхности с тихим бульканьем. Но самое жуткое – рана. На левом виске, чуть выше линии волос, зияла глубокая, рваная вмятина. Кровь, смешиваясь с вином, сочилась из нее темными струйками, окрашивая жидкость вокруг в еще более зловещий цвет. Волосы на виске были слипшимися, черными от запекшейся крови и вина. Казалось, его ударили чем-то тяжелым и тупым – один точный, сокрушительный удар.
 «Боже… помогите…» – хрипло прошептал Итан, его трясло. Он отвернулся, его стошнило прямо на мокрый камень, звук рвоты отвратительно гулко разнесся под сводами.
 Неон стоял неподвижно, его мозг лихорадочно работал, пытаясь осмыслить кошмар. Он заметил детали. Тело Оскара не просто лежало в бочке – оно было втиснуто туда с силой. Плечи застряли в узком горле бочки ниже крышки. Видимо, убийца оглушил его ударом, а затем сбросил или затолкал в эту винокровную могилу. Он заметил что-то блестящее на полу, у самого края лужи, почти у его ног. Неон наклонился, стараясь не смотреть на ужас в бочке.
 Это была запонка. Не простая. Массивная платиновая запонка с крупным черным бриллиантом огранки «ашер» – та самая, которую Оскар всегда носил на манжетах своих рубашек. Она лежала на чистом, сухом камне, далеко от основной лужи. Идеально чистая. Ни капли крови, ни пятнышка вина. Как будто ее не вырвали в отчаянной борьбе, а аккуратно сняли и подбросили сюда. Как улика. Как знак.
 Неон медленно поднял голову. Его взгляд, обычно скрытый за маской технократа, теперь был открыт – в нем читался ужас, отвращение и… стремительно нарастающее подозрение. Он перевел взгляд с запонки на Итана.
 Итан как раз выпрямился, вытирая рот рукавом. Его лицо было зеленовато-серым, пот покрывал лоб. Он встретил взгляд Неона. И увидел в нем обвинение.
 Тишина снова воцарилась в погребе, но теперь она была наэлектризована ненавистью и страхом. Давящая сырость, запах крови и вина, мертвые глаза Оскара, смотрящие из бочки – все это создавало адскую картину.
 «Ты…» – начал Неон, его голос был тихим, но резал как лезвие. – «Ты сволочь».

 Итан вздрогнул, как от удара. «Я?! – его голос сорвался на крик, эхо подхватило его и раскатилось под сводами. – Ты с ума сошел?! Я здесь! С тобой!»

 «Он пошел туда, – Неон указал фонариком в глубину погреба, в сторону от того места, где они нашли тело. – Но звук – тот удар – был с другой стороны. Я отходил по делам, и в это время ты мог. Уйти. Вернуться. Или…» – Он посмотрел на запонку у своих ног. «Это слишком чисто. Как подстава. Но кому она нужна, кроме тебя? Вы ненавидели друг друга!»

 «А тебе он мешал?! – заорал Итан, шагнув к Неону. Его трясло уже не только от страха, но и от ярости. – Со своими технологиями, своими хакерскими штучками! Он тебя презирал, так же как и ты его! Может, это ты его заманил? Ты знаешь все про эту виллу! Проходы какие-нибудь!»

 Они стояли друг напротив друга, разделенные лужей вина и крови, над бездыханным телом Оскара. Свет фонарика Итана дрожал в его руке, бросая безумные тени на их лица, на стены, на бочку-саркофаг. Рациональность Неона и привычная непоколебимость Итана рушились под грузом ужаса и взаимных обвинений.

 «Он получил по заслугам!» – выкрикнул Итан, его голос сорвался на истерическую ноту. В словах была ненависть, но и что-то еще – отчаяние? Признание? «Он… он разрушал жизни! Как и мы все! Но это… это не я! Клянусь!»

 «Клятвы? – Неон усмехнулся, но в его глазах не было юмора, только холодный ужас и расчет. – Здесь? Перед этим?» Он кивнул в сторону бочки. «Кто-то убил его. Кто-то из нас. Или…» – Он оглянулся в черноту погреба, за спины гигантских бочек. «…он здесь. Зигмунд. Или тот дворецкий. Или кто-то еще. Но мы – мы здесь одни. И ты ненавидел его сильнее всех».

 Итан схватился за голову. «Я не убивал его! Понимаешь?! НЕ УБИВАЛ!» Его крик был полон животного страха. Он отступил на шаг, его пятка шлепнула в кроваво-винную лужу. Он взглянул вниз, увидел темную жидкость на дорогом ботинке, и его снова затрясло. «Надо… надо отсюда выбираться. Надо к Марго…»

 «И оставить его здесь? – Неон кивнул на бочку. – В этом… погребе?»

 «А что мы можем сделать?!» – истерично спросил Итан. «Позвонить кому? Полиция? Они не приедут! Мы одни! ОДНИ В ЭТОМ АДУ!»

 Неон молчал. Его взгляд скользнул с лица Итана на мертвое лицо Оскара, плавающее в вине. Он видел детали, которые Итан, охваченный паникой, не заметил. На лацкане пиджака Оскара, торчащем из вина, был маленький, темный, влажный след – не от вина, а возможно, от грязи. Форма… странная. Не ботинок. Или не только ботинок. А в сжатом кулаке видимой руки что-то белело. Клочок бумаги? Записка?

 Но прежде чем Неон мог что-то предпринять или сказать, Итан вдруг замер. Его глаза расширились, он прислушался. Неон тоже насторожился.
 Шорох.

 Тихий, едва различимый, но отчетливый. Где-то в темноте, за их спинами. За рядами бочек. Как будто кто-то осторожно передвинул ногу по мокрому камню.
 Итан и Неон медленно, как в замедленной съемке, повернули головы на звук. Луч фонарика Итана рванулся в ту сторону, выхватывая только пустоту, пыль на бутылках и черную пасть следующего прохода между стеллажами.
 Тишина. Только капли. И их собственное прерывистое дыхание.
 Потом… ЕЩЕ ОДИН ШОРОХ. Ближе.
 Итан резко развернулся, свет фонарика забился в панике по стенам и потолку. «Кто там?!» – закричал он, его голос сорвался на визг.

 Неон инстинктивно отступил назад, наткнувшись на холодный бок соседней бочки. Он поднял свой телефон, палец дрожал над кнопкой фонарика. 3% заряда. Три процента. Его щит, его последняя связь с миром, умирал.
 «Покажи себя!» – орал Итан, размахивая фонариком как оружием. Свет выхватил мелькнувшую тень – или показалось? – в конце дальнего ряда. «Трус! Убийца!»
 В ответ – только зловещая тишина. Но они оба чувствовали присутствие. Кто-то был там. В темноте. Смотрел. Ждал. Возможно, улыбаясь.

 Неон посмотрел на Итана, охваченного паникой. Посмотрел на страшную могилу Оскара. Посмотрел в черноту, откуда доносились шорохи. Они были в ловушке. В сыром, гнилом чреве виллы, полном дорогих вин и свежей смерти. И их ссора, их взаимные обвинения были только началом. Началом конца, который кто-то тщательно спланировал и теперь наблюдал из темноты, наслаждаясь спектаклем.
 «Назад, – тихо, но властно сказал Неон. – К выходу. Сейчас. Не беги. Шаг за шагом. Свет держи наготове».

 Итан кивнул, его глаза бегали по темноте. Они начали медленно отступать, спиной к спине, Неон освещая путь позади, Итан – пространство перед ними, его фонарик выписывал судорожные круги. Каждый шорох, каждое падение капли заставляло их вздрагивать. Тень Оскара в бочке, его остекленевший взгляд, казалось, преследовали их.
 Они почти достигли знакомого поворота к кладовой, когда луч света Итана скользнул по чему-то на полу, в стороне от их пути. Что-то металлическое. Лежащее в небольшой лужице воды. Неон мельком увидел.

 Это была рукоять. Неон подобрал ее. Она была обтянута чёрной полимерной кожей. Неон обнаружил загадочную фиолетовую кнопку, при нажатии которой вылезло лезвие ножа. На лезвии и рукояти виднелись темные, влажные пятна. Он лежал там, будто выпал у кого-то из рук в спешке… или был брошен намеренно.
 Итан увидел его. Он остановился как вкопанный, луч фонарика замер на ноже. Его лицо исказилось новым ужасом и… пониманием. Он посмотрел прямо на Неона. В его глазах уже не было вопросов. Только уверенность и новая волна ненависти.
 «Твой?» – прошипел он, его голос был низким, звериным. «Твой нож, технарь? Удобно…»

 Неон почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Это была подстава. Идеальная, убийственная подстава. Кто бы ни был убийцей, он думал на несколько шагов вперед. Запонка Оскара, указывающая на Итана. Нож, указывающий на него, Неона. Разделяй и властвуй. Страх и ненависть сделают остальное.
 «Это не мой, – сказал Неон, стараясь говорить спокойно, но его голос дрогнул. – И ты это знаешь. Кто-то подбрасывает улики. Нас разводят».

 «Разводят? – Итан усмехнулся, но в его глазах горел безумный огонь. – Или просто прикрывают следы? Свои или…» – он кивнул в сторону ножа, «…твои? Откуда мне знать, куда ты отходил…»
 Они снова замерли, разделенные уже не только лужей крови и вина, но и этим ножом – немым свидетелем, лжесвидетелем. Шаги к выходу, к спасению, казались бесконечно далекими. А из темноты за их спинами снова донесся тихий, скребущий шорох. Ближе. Намного ближе.
 Кто-то подходил. И времени на споры больше не было.

Глава 9 «Полёт орла»

Теснота погреба. Сквозняки, гулявшие по длинным темным проходам, были как ледяные пальцы, касающиеся шеи. Каждый шорох – скрип паркета, шуршание портьеры – заставлял сердце бешено колотиться. Бледный свет, пробивавшийся сквозь разбитое окно в конце коридора, освещал пыльные вихри, пляшущие в воздухе.

Итан шел впереди, его мощный фонарь, оставшийся единственным источником света после погреба, выхватывал из мрака знакомые очертания роскошных интерьеров, теперь искаженные страхом. Бюсты в нишах казались подстерегающими тенями, зеркала отражали их испуганные лица, умножая страх. Он знал путь – кабинет Зигмунда был центром власти этого дома, местом, где заключались сделки, рушились империи… И где, возможно, был спрятан ключ к спасению.

Именно тогда он почувствовал:
Сначала – просто ощущение. Мурашки на затылке. Чувство, что за ним наблюдают. Он замедлил шаг, оглянулся. Неон шел вплотную, его лицо напряжено, телефон с умирающим экраном зажат в руке. Позади – только пустой, погруженный во мрак коридор.

«Что?» – прошептал Неон.

 «Ничего… – Итан махнул рукой, пытаясь отогнать паранойю. – Показалось». Он двинулся дальше.

Но ощущение не ушло. Оно усилилось.
Шаги. Не его, не Неона. Легкие, едва различимые, в такт их собственным, но с небольшим опозданием. Где-то позади. В темноте. Итан резко обернулся, луч фонаря рванулся в пустоту. Ничего. Только длинная перспектива пустого коридора, уходящая в черноту.

 «Слышишь?» – спросил он, голос сорвался на шепот.

 Неон напряг слух. «Только ветер. И наши шаги». Но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он тоже почувствовал неладное.

 Они прошли мимо зимнего сада. Через стеклянные стены в слабом свете фонаря Итан мельком увидел место, где упала Лика. Темное пятно на мраморе у лестницы. Новый приступ тошноты. Он ускорил шаг.

 Тень. Краем глаза. Слева. В дверном проеме гостевой комнаты. Мелькнула и исчезла. Быстрее, чем можно было осознать. Человеческая? Или игра света и фантазии? Сердце Итана бешено заколотилось, ударяя по ребрам, как кувалда.

 «Кто-то там!» – прошипел он Неону, указывая фонарем.

 Луч выхватил пустой дверной проем. Глубокая темнота внутри комнаты.

 «Итан, держи себя в руках, – сказал Неон, но его голос потерял уверенность. – Это нервы. Надо дойти до кабинета».

 Они свернули в последний коридор. Кабинет Зигмунда – вон там, в конце. Массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Спасение. Итан чуть не побежал.

 И снова шаги. Теперь яснее. Не в такт. Ближе. Справа, из арки, ведущей на лестничную площадку. Итан рванул туда светом. На мгновение луч скользнул по чему-то темному, быстро скрывшемуся за поворотом лестницы вниз. Кусок ткани? Полы халата? Он не успел разглядеть.

 «Там! На лестнице!» – закричал Итан, его терпение лопнуло. Страх за Марго, паранойя, усталость – все смешалось в безумном коктейле. Он забыл про Неона, про осторожность. Единственная мысль – добежать до кабинета. Запереться. Найти телефон.

 Он рванул вперед, оставив Неона позади. Его тяжелые шаги гулко отдавались в коридоре. Фонарь прыгал по стенам, выхватывая пугающие очертания картин в развевающихся тенях. Дверь! Она была уже близко. Десять шагов. Пять.

 Шум за спиной. Не шаги. Что-то другое. Как будто борьба. Глухой удар о стену? Приглушенный стон? Итан не оглядывался. Его мозг кричал: ДВЕРЬ!

 Он влетел в кабинет Зигмунда, грубо захлопнул тяжелую дубовую дверь за собой. Дрожащими пальцами нащупал массивную задвижку – старинную, кованую. Со скрежетом и стуком задвинул ее на место. Щелк. Заперт.

 Только теперь он позволил себе обернуться, прислонившись спиной к древесине, тяжело дыша. Кабинет был погружен в полумрак. Гигантское окно, обычно открывавшее вид на бушующее море, теперь было черным провалом – стекло было разбито во время хаоса после смерти Зигмунда. Холодный, соленый ветер врывался внутрь, развевая портьеры, как призрачные крылья, и принося рев шторма. Луна, пробившаяся сквозь разорванные тучи, бросала неровные полосы света на хаос: опрокинутое кресло хозяина, разбросанные бумаги на огромном столе из черного дерева, осколки хрустальной пепельницы на ковре. И все еще – химический запах. Слабый, но отчетливый. Как краска или растворитель. Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом моря и пыли.

 Телефон. Где телефон? Зигмунд хвастался им – спутниковый, неуязвимый для местных помех, прятал в сейфе. Итан бросился к столу, стал лихорадочно шарить по ящикам. Деревянные ящики выдвигались со скрипом, бумаги летели на пол. Ничего! Где сейф? За картиной? В полу?

 Звук за дверью.
 Не крик. Не стон. Возня. Глухие, царапающие звуки. Как будто кто-то скребет ногтями по дереву снаружи. Медленно. Методично. Прямо на уровне замка. Затем – глухой удар. Как будто плечом или кулаком в дверь. Дубовый массив слегка дрогнул под его спиной.

 Итан замер, ледяной ужас сковал его. Он прижался к двери, затаив дыхание. Царап… царап… Звук был жутким, навязчивым. Как будто кто-то терпеливо, настойчиво пытается добраться до него. Не спеша. Зная, что он в ловушке.

 «Неон?!» – выкрикнул Итан, голос сорвался на визг. «Это ты?! Отзовись!»

 Молчание. Только царапанье. И вой ветра в разбитом окне. И его собственное бешеное сердцебиение, гулко отдававшееся в ушах.

 Потом… еще один удар. Сильнее. Дверь снова дрогнула. Задвижка, казалось, застонала в своих петлях.

 Он здесь. Снаружи. Он знает, что я здесь. Мысль была кристально ясной и леденящей. Страх за Марго смешался с животным инстинктом самосохранения. Он оставил стол, отпрянул от двери в центр комнаты, ища глазами в полумраке что-то, чем можно защититься. Взгляд упал на тяжелую бронзовую пресс-папье на столе. Он схватил его.

 Удар! Удар! Удар!

 Дверь содрогнулась сильнее. Задвижка скрипнула тревожно. Итан замер, сжимая холодный металл пресс-папье, готовясь к последнему бою. Его взгляд метнулся к разбитому окну. Бездна. Скалы внизу, о которые бились волны. Прыжок – самоубийство. Но что хуже? Встреча с этим?

 Внезапно – тишина.

 Царапанье прекратилось. Удары стихли. Тишина наступила так же внезапно, как и начался кошмар. Давящая, зловещая. Было слышно только его собственное хриплое дыхание и рев океана.

 Прошло пять секунд. Десять. Полминуты.

 Ушел? – подумал Итан, не смея пошевелиться. Или затаился? Ждет?

 Он медленно, крадучись, сделал шаг к двери. Прислушался. Ничего. Только ветер.

 Возможно, это был Неон? Застрял? Испугался? Или… или оно пошло за Марго? Мысль ударила с новой силой. Он должен был позвонить! Он должен был предупредить! Итан бросился обратно к столу, отшвырнул пресс-папье, снова стал шарить по ящикам. В отчаянии он рванул один из глубоких нижних ящиков – и замер. В глубине, под кипой документов, он нащупал холодный металл. Не телефон. Небольшой, но тяжелый сейф! Встроенный в стол. На нем – цифровая панель.

 Код! Какой код? День рождения Зигмунда? Год постройки виллы? Итан лихорадочно перебирал варианты, пальцы дрожали. Он ввел несколько очевидных комбинаций. Отказ. Красный светодиод мигнул насмешливо. Еще отказ. Он ударил кулаком по столу.

 Вдруг звук снаружи.
 Не царапанье. Не удар. Шаги. Быстрые. Тяжелые. Бегущие прочь от двери. По коридору. Затем – громкий, пронзительный, нечеловеческий крик. Полный такого ужаса и боли, что кровь застыла в жилах Итана. Крик длился мгновение и оборвался так же внезапно, как начался.

 «НЕОН!» – заорал Итан, забыв про сейф, про телефон, про все. Он рванулся к двери, с диким усилием дернул задвижку. Она поддалась со скрежетом. Он распахнул дверь.

 Коридор был пуст. Ни Неона, ни того, кто его преследовал. Только эхо крика, казалось, все еще висело в воздухе, смешиваясь с воем ветра.

 В этот момент сильные, грубые руки схватили его сзади. Неожиданно. Молниеносно. Одна рука зажала рот, заглушив крик. Другая обхватила грудь, как стальной обруч. Итан, человек немалой силы, рванулся, пытаясь сбросить хватку. Он рванулся назад, ударив нападавшего спиной о косяк двери. Раздался глухой стон – не его. Но хватка не ослабла. Наоборот, стала железной. Он почувствовал запах. Сильный, химический. Растворитель? Он извивался, как зверь в капкане, пытаясь ударить локтем, дотянуться до лица нападавшего. Его пальцы скользнули по чему-то гладкому – маске? Халату? В глазах потемнело от усилия и ужаса.

 Они свалились на пол кабинета, борясь. Итан пытался перевернуться, ударить. Его противник был удивительно силен, нечеловечески ловок. Казалось, он знал каждое движение Итана заранее. В какой-то момент их лица оказались рядом. Итан увидел глаза. Сквозь щель в маске? Холодные, расчетливые. Без тени эмоции. Глаза палача.

 Итан собрал последние силы, рванулся вверх, пытаясь встать. Его противник использовал инерцию. Не удерживал, а направил его рывок. В сторону. В сторону распахнутого, разбитого окна.

 Итан почувствовал, как его ноги потеряли опору. Он увидел мелькание паркета, край ковра… И за ним – черную бездну ночного неба и белую пену волн далеко-далеко внизу.

 «МАРГООО!» – успел вырваться у него последний, душераздирающий крик, полный отчаяния, любви и леденящего ужаса.

 И он полетел.

 Ветер свистел в ушах. Мир превратился в мелькание темных скал, белой пены и бескрайнего черного неба. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его навсегда – это далекий, слабый свет в окне их спальни. Окне, где, возможно, стояла Марго.

 БАХ!
 Глухой, влажный удар о скалы был едва слышен сверху, заглушенный ревом шторма. В кабинете воцарилась тишина. Прерываемая только тяжелым дыханием человека, стоявшего у разбитого окна. Он поправил капюшон или маску, стряхнул с рукава невидимую пыль. Его глаза мельком скользнули вниз, в бездну, где уже не было движения, кроме вечного танца волн. Никакой триумфальной улыбки. Только холодное удовлетворение от выполненной задачи. Он быстро оглядел кабинет, убедившись, что ничего не оставил. Затем бесшумно шагнул в тень, к одной из стен, где панель незаметно отъехала в сторону, открывая темный проход. Он скользнул внутрь. Панель закрылась беззвучно.

 «Итан! Итан, открой!» – Голос Марго, истеричный, разбитый, бился о дубовую дверь. Она стучала кулаками, трясла ручку. Рядом с ней стоял Неон, бледный как полотно, но жив. На его лбу был кровавый след от падения или удара, пиджак порван на плече. «Что с ним?! Где он?!»

 Неон прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Его преследователь – тень в темноте – настиг его у поворота, сбил с ног. Было больно, страшно, но не смертельно. Как будто хотели лишь задержать, отвлечь. Он услышал крик Итана из кабинета и рыдания Марго и рванул к ней.

 «Дверь заперта изнутри!» – Марго зарыдала. «Он там! С ним что-то случилось!»

 Неон осмотрел дверь. Массивная задвижка. «Вместе!» – скомандовал он. Они отступили, разбежались и с разгона ударили плечами в древесину рядом с замком. Раз. Два. На третий раз старые петли взвыли, древесина вокруг задвижки треснула, и дверь распахнулась.

 Марго ворвалась первой. «Итан! Ит…» – ее крик оборвался.

 Кабинет был пуст. Хаос – опрокинутое кресло, разбросанные бумаги, открытые ящики стола. И… распахнутое настежь разбитое окно. Холодный ветер рвал портьеры, завывая в пустоте. Лунный свет лился внутрь, освещая пустой центр комнаты и… нечто на подоконнике.

 Марго замерла, глядя на окно. Потом медленно подошла. Неон последовал за ней, его технократический мозг уже обрабатывал данные: пустая комната, открытое окно, крик Итана…

 Марго выглянула в разбитую раму. Внизу, на острых черных скалах, омываемых белой пеной прибоя, лежала неподвижная темная фигура. Слишком далеко, чтобы разглядеть детали, но поза была неестественной. Жизни там не было.

 «Нет…» – прошептала Марго. Голос был беззвучным. Потом он вырвался – долгий, пронзительный, безутешный вой. Она схватилась за раму, ее тело содрогалось от рыданий. «Итан! Нет! Не может быть!» Она рванулась вперед, как будто хотела прыгнуть следом, но Неон успел схватить ее за плечи, оттащить от смертельного проема.

 «Марго, нет! Держись!» – кричал он, пытаясь удержать бьющуюся в истерике женщину.

 «Он умер! Он умер!» – она билась в его руках, слезы лились ручьями. «Он… он не мог! Не мог прыгнуть!»

 «Может, его… столкнули?» – прошептал Неон, оглядывая пустой кабинет. Его взгляд упал на следы на подоконнике. Ярко видимые в лунном свете. Грубые, грязные отпечатки подошв. Крупные. С глубоким, агрессивным протектором. Совсем не похожие на изящные, чистые туфли Итана. Эти следы вели к окну. И были свежими, грязь еще не высохла. Рядом – едва заметные крошки темной, засохшей глины, как с рабочего сапога.

 И снова этот слабый, но отчетливый химический запах. Витал в воздухе, смешиваясь с запахом моря и пыли. Как призрак убийцы.

 Марго вдруг перестала биться. Она вырвалась из рук Неона и повернулась к нему. Ее лицо, искаженное горем, вдруг стало каменным. Слезы еще текли, но глаза горели безумной ненавистью. Она указала на Неона дрожащим пальцем.

 «Ты…» – ее голос был хриплым, но страшным в своей тишине. «Ты… был последним с ним! Ты пришел сюда! Ты знаешь все про эту проклятую виллу! Ты мог… ты мог подстроить!» Ее голос сорвался на крик. «Ты его убил! Ты столкнул моего мужа!»

 Неон отступил на шаг, шокированный внезапным поворотом. «Марго, очнись! Я слышал его крик, когда бежал к тебе! Эти следы…» – он указал на подоконник. «Видишь? Не его! И запах! Это не я!»

 «ВРАНЬЕ!» – закричала Марго, ее истерика сменилась холодной яростью. «Ты хотел его убрать! Как Оскара! Ты всех ненавидел! Технократ! Ты воспользовался хаосом!» Она бросилась на него, царапаясь, пытаясь ударить. Неон ловил ее руки, отстранялся, его рациональность таяла перед этим потоком безумия и горя.

 «Марго, остановись! Это не я! Кто-то третий! Дворецкий!» – он пытался до нее достучаться, но она была глуха.

 В дверях кабинета возникла Изольда, привлеченная криками. Она замерла, окинув взглядом сцену: истеричную Марго, обороняющегося Неона, распахнутое окно, ведущее в черную бездну, и… следы на подоконнике. Ее острый взгляд фотографа мгновенно зафиксировал детали: грубый протектор, грязь, крошки темной глины. Совсем не те следы, что могли оставить ботинки Итана или туфли Неона. И этот химический запах… Он висел здесь, как подпись. Она вспомнила его – у тела Зигмунда, потом в коридоре после смерти Лики… Теперь здесь.

 «Что случилось?» – спросила Изольда, ее голос был резок, пытаясь перекрыть крики Марго.

 «Он убил его!» – завопила Марго, указывая на Неона. «Столкнул! Моего Итана!»

 Неон, сдерживая Марго, встретил взгляд Изольды. В его глазах читался шок, страх и немой вопрос: «Ты веришь ей?»

 Изольда молча подошла к окну, осторожно выглянула. Темная фигура внизу не оставляла сомнений. Она перевела взгляд на следы, потом на Неона – на его испачканный, но явно не грязный в такой степени костюм, на его городские ботинки без следов глины или агрессивного протектора. Ее взгляд скользнул по кабинету, ища другие улики, другие следы. Ничего. Только эти проклятые следы на подоконнике и химический шлейф, как призрачный след убийцы, растворившегося в стенах виллы.

Глава 10: «Короткое замыкание»

Одиночество после Итана сжало горло Изольды ледяной перчаткой. Марго, сломленная горем и отравленная подозрениями, превратилась в запертый в спальне призрак, чьи заглушенные стенами рыдания все равно вибрировали в воздухе, сливаясь с завыванием ветра, носившегося по коридорам как раненый зверь. Неон растворился во мраке – искал ли спасения, улик или просто пытался уйти от обвинительного взгляда Марго? Изольде было все равно. Она осталась одна посреди величественного, но теперь чужого и смертельно опасного холла «Морской Короны». Позолота, мрамор, хрустальные люстры – все это казалось дешевым театральным реквизитом, жалкой декорацией на фоне настоящей трагедии. Паника, липкая и жгучая, подкатывала к горлу, сжимая легкие. Слишком удобно. Слишком… аллегорично. Оскар, утопленный в вине – буквальное воплощение его ненасытной жадности. Итан, выброшенный на скалы, будто отходы его собственных бездушных предприятий. Лика, сломанная у лестницы – зловещее эхо ее карьерных падений. Каждая смерть была не просто убийством, а изощренной карой, страшной поэмой, где жертва сама играла свою роль палача.

Это осознание ударило, как разряд тока. Холодная решимость, острая и беспощадная, вытеснила паралич. Кто-то ставил спектакль. И режиссером, темным кукловодом, мог быть только тот, чье тело бесследно испарилось, оставив после себя лишь леденящий душу вакуум. Дворецкий Себастьян. Старый, молчаливый, вездесущий призрак дома. Он знал все тайные ходы, все привычки, все слабости. Он служил Зигмунду верой и правдой, но что, если смерть хозяина стала для него не трагедией, а… возможностью? Возможностью отомстить за унижение? За годы раболепия? Она должна была найти доказательства. Сейчас. Пока убийца не завершил свой список, пока не добрался до нее, до Марго, пока не стер последние улики в пыль.

Ноги сами понесли ее обратно в опостылевший кабинет Зигмунда. Разбитое окно все так же зияло черной бездной, втягивая ледяной воздух и рев обезумевшего океана. Следы грубых, грязных ботинок на подоконнике казались теперь не просто уликой, а циничным автографом убийцы, насмешкой над их беспомощностью. Она намеренно отвернулась от них, сосредоточив весь огонь внимания на стене за массивным столом из черного дерева. Там висела картина – не та, с тревожным символом ее прошлого, а «Ярость Стихии»: бушующее море под грозовым небом, готовое поглотить хлипкий кораблик. Зигмунд любил такие символы силы. Изольда подошла вплотную. Рама была тяжелой, старинной дубовой, покрытой темным лаком. Пальцы скользнули по резному краю, нащупывая знакомый уже выступ под слоем пыли. Да! Нажала. Тихое, едва слышное щелк отозвалось в тишине. Картина плавно отъехала в сторону на скрытых петлях, обнажив гладкую стальную поверхность встроенного сейфа с мерцающей цифровой панелью.

Код. Зигмунд обожал шифры, театральные жесты. Ее взгляд автоматически метнулся к книжным полкам, уходящим в потолок. Сотни томов в роскошных переплетах – ширма для одного секрета. "Затерянный в страницах". Ирония судьбы или ключ? Тот самый том, что открыл потайную дверь в библиотеке. Она быстро нашла его – неприметный темно-синий сафьян среди других синих корешков. Листы были плотными, мелованными, с золотым обрезом, пахнущими старой бумагой и тайной. Она листала с дрожащими пальцами – и вот он, почти на середине: вырезанная ниша. В ней, как драгоценность в гробнице, лежал небольшой электронный ключ-карта с микрочипом и… сложенный пополам листок плотной бумаги. Она развернула его с замиранием сердца. Набросок плана виллы. Сердце Изольды бешено колотилось, как пойманная птица.

Приложила ключ к сенсору. Зеленый свет мигнул, ласково загудели моторчики. Дверца сейфа беззвучно отъехала, открыв темноту внутри.

Их не встретили пачки денег или сверкающие драгоценности. Внутри лежали папки с именами: «Аккуратные, толстые, с грифом «Конфиденциально». «Бруно», «Волкова», «Стоун», «Кибер», «Вейн». Изольда почти вырвала свою. Открыла. Фотографии. Не постановочные портреты, а тайные, выхваченные скрытой камерой: она в полумраке ресторана, склоненная над столиком с явно враждебными Итану финансистами; она, закутанная в плащ, у входа в неприметный банк в Цюрихе; она… у могилы. Четкий снимок: Изольда, склонившаяся над гранитной плитой, на которой отчетливо читалось имя – Лиа. Цветы в ее руках казались неестественно яркими на фоне серого камня. На обороте – резкая, угловатая надпись черными чернилами: «Ждать мести? Высокий риск. Постоянный мониторинг». Он знал! Знал о Лиа, о ее боли, о друге, которого она потеряла, получается, из-за него! Значит, Зигмунд знал. Но кто собрал эти улики? Кто следил? Себастьян? Кровь похолодела в жилах, по спине пробежали мурашки. Это была не просто слежка – это было знание ее самой сокровенной раны, готовое к использованию.

Также нашла несколько тонких стопок бумаги, скрепленных степлерами. Дословные стенограммы их «признаний» у камина! Каждое слово, каждый сдавленный вздох, каждая дрожь в голосе, каждое гнусное признание в грехе – все было зафиксировано с пугающей точностью. Рядом с репликами – лаконичные пометки тем же угловатым почерком. «Дворецкий наблюдал. Фиксировал реакцию. Знает о слабости». Прямое указание на Себастьяна как на соучастника сбора информации!

Следущая папка была со схемами: развернутые чертежи виллы «Морская Корона», но не те, что висели в рамочках для гостей. Здесь, на кальке, тайные ходы были выделены кроваво-красным. Проход за камином в гостиной, замаскированный под каменную кладку. Люк в полу библиотеки, скрытый под персидским ковром. Вентиляционные шахты с пометками о ширине – достаточной для прохода человека. Тоннель из самого сердца винного погреба, ведущий к потайной пещере в скалах над морем. И кабинет Зигмунда был обозначен как «Узел Альфа» – центр этой паутины, откуда лучи ходов расходились во все уголки дома. На полях схемы – пометки о состоянии механизмов: «Люк Библ. – заедает, требует смазки. Шахта Т2 – скрипит. Доложить С.» С. Себастьян. Он был не просто знающим – он был смотрителем этой скрытой инфраструктуры.

"Операция 'Очищение'": Отдельная папка из плотного картона. Открыв ее, Изольда увидела не эмоции, а холодную, как айсберг, оперативную сводку.
    Цель: "Полная ликвидация компрометирующих активов и нестабильных элементов: Оскар Бруно, Лика Волкова, Итан Стоун, Неон Кибер, Изольда Вейн."
   
Папка с ее именем выскользнула из онемевших пальцев, шлепнувшись на ковер. Весь вечер, каждое движение, каждая смерть – все было хладнокровно спланированной бойней. Они были не гостями, а марионетками в чужой инфернальной пьесе, загнанными в роскошную ловушку. А символ на той картине… ключ к ее душевной ране, к боли потери друга Лиа… был всего лишь приманкой, крючком, на который ее поймали. Она сглотнула горький ком в горле, чувствуя, как ярость смешивается с леденящим страхом. Выжить. Вытащить Марго. Доказать. Остановить Себастьяна.

Внезапно – звук.

Не снаружи, где выл ветер. Изнутри. Из вентиляционной решетки в верхней части стены, прямо над массивным книжным шкафом.

Сначала – резкий металлический скрежет. Как будто что-то большое и тяжелое задело, цепляясь, за край решетки изнутри узкого туннеля. Потом – хриплое, булькающее, отчаянное дыхание. Как будто кто-то, зажатый в тесноте, задыхался, пытаясь вдохнуть и крикнуть одновременно. Звук был влажным, жутким.

Изольда замерла, прижавшись к стене рядом со сейфом. Кровь гудела в висках, каждый удар сердца отдавался в костях. Она вглядывалась в темную решетку.

И тогда – голос. Искаженный нечеловеческой агонией, прорывающийся сквозь металлические прутья и пыль вентиляции. Голос Неона. Но такого она его никогда не слышала.

"НЕЕЕЕТ! ПРЕКРАТИ! ТАМ... ТОККК! НЕ МОГУ... ААААААРГХХХХХ!"

Крик был адским. Он вибрировал в металле, наполняя кабинет леденящим душу эхом. В нем было не просто отчаяние – было полное, животное осознание мучительной, неминуемой гибели, неотвратимости удара, который уже настиг. Он нарастал до невыносимого пика – и оборвался. Резко. Абсолютно. Как будто перерезали горло звуку.

Тишина, наступившая после, была оглушительной, давящей. В ушах звенело от контраста. Запах пыли и моря внезапно показался Изольде невыносимым.

Паралич длился лишь мгновение. Потом инстинкт самосохранения и жгучая ненависть рванули ее к двери. «Марго! Неон! На помощь! В техническом помещении кто-то есть!» – ее собственный крик, хриплый и полный ужаса, разорвал мертвую тишину коридора. Техническое помещение! Где? Схемы здания, только что виденные, вспыхнули в памяти – нижний уровень, за кухней, рядом с котельной.

Дверь спальни Марго распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Женщина выскочила, ее лицо было опухшим от слез, но теперь искажено совершенно новым, первобытным ужасом. "Что?! Что случилось? Это был... Неон?!" – ее голос сорвался на визг.

"Нижний уровень! За кухней! Беги!" – Изольда уже неслась по главной лестнице вниз, не оглядываясь, чувствуя, как Марго, задыхаясь, бежит следом.

Спустились в полуподвал. Воздух стал другим – тяжелым, спертым, пахнущим сыростью фундамента, машинным маслом, пылью и… чем-то новым, едким. Они свернули в узкий служебный коридор. Дверь в небольшое помещение с высоковольтными щитами, трубами отопления и массивными вентиляционными коробами была приоткрыта. Оттуда валил невыносимо едкий, удушливый смрад: паленая резиновая изоляция, резкий запах озона, как после грозы… И под ним – тошнотворно-сладковатый, приторный запах горелого мяса и волос. Запах смерти, которую нельзя спутать ни с чем. Изольда, не раздумывая, толкнула дверь плечом, распахнув ее полностью.

Картина ада предстала перед ними во всех своих леденящих подробностях.

Неон Кибер лежал на спине перед зияющей, как рана, электрощитовой. Его тело было выгнуто неестественной дугой, застыв в последней, чудовищной судороге, зафиксированной смертью. Руки… Руки. Они были впились, вцепились в оголенные медные шины распределительного щита. Кожа на них и предплечьях была обуглена до угольно-черного цвета, местами лопнула, как пересохшая глина, обнажая жуткий, багрово-красный слой обожженных мышц и сухожилий под ней. Пальцы были скрючены, обгоревшие ногти впились в металл. Тонкие струйки серого, едкого дыма еще поднимались от обугленных клочьев рукавов дорогого пиджака, слипшихся с кожей. Лицо… Лицо было застывшей маской неописуемой муки и абсолютного, запредельного ужаса. Рот широко открыт в беззвучном, застывшем крике, обнажая сжатые зубы. Глаза – остекленевшие, неестественно выпученные, застывшие в момент осознания неотвратимой гибели. Воздух в маленьком помещении был густым, недвижимым, пропитанным тяжелым, сладковато-приторным запахом горелой человеческой плоти и волос, смешанным с резкой, режущей нос химической вонью горелого пластика, оплетки и металла. Где-то тихо потрескивали остывающие провода.

Марго издала не крик, а сдавленный, животный стон, вжав кулаки в рот так сильно, что побелели костяшки. Ее глаза стали огромными, круглыми, как у совы, наполненными чистым, первобытным ужасом, перед которым меркло все остальное. "Он… он… Господи… нет…" – выдохнула она, отшатнувшись и прислонившись к косяку двери, ее лицо приобрело землистый оттенок.

Изольда, превозмогая накатывающую тошноту и леденящий страх, сковавший ноги, сделала шаг внутрь. Разум, вопреки всему, работал с пугающей четкостью, сканируя детали, как камера видеонаблюдения. Это не было несчастным случаем. Это было спланированное, изуверское убийство.

Не случайное поскальзывание и касание. Он был либо с силой брошен вперед, либо его руки были притянуты и прижаты к шинам с нечеловеческой силой. Левой ногой он явно зацепил стоявшее рядом ведро с темной, маслянистой жидкостью – оно опрокинулось, и густая, черная лужа растекалась по бетонному полу, смешиваясь с пылью. Одна его дорогая туфля была частично погружена в эту масляную жижу.
Электрощитовая: Стальная дверца щитовой была не просто открыта – она была грубо сорвана с нижних петель и перекошена, будто ее вырвали с применением огромной силы или петли были предварительно ослаблены или подпилены. Внутри царил хаос: провода торчали наружу беспорядочными пучками, изоляция на многих была содрана, оголяя смертоносную медь; несколько предохранителей были вырваны; явно были созданы опасные перемычки между фазами и корпусом. Рядом с его правой ногой валялись плоскогубцы с синими изолированными ручками – но лежали они не как выроненный инструмент, а неестественно ровно, параллельно стене, как будто аккуратно положены или подброшены после случившегося. На ручках не было видимых следов копоти или масла.

В масляной луже, у самых носков дорогих, но теперь испачканных туфель Неона, плавал обрывок ткани.Темно-бордовый. Густой, глубокий, королевский оттенок. Бархат. Тот самый, из которого было сшито вечернее платье Лики Волковой. И это был не просто маленький клочок – лоскут размером с ладонь был основательно пропитан маслом из ведра и… густой, липкой, черной как деготь технической смазкой. Такая смазка, как она помнила со схем, использовалась для тяжелых, редко используемых механизмов… именно для затворов потайных ходов или ржавеющих заслонок старых вентиляционных шахт виллы.

Сквозь удушливую, тошнотворную вонь горелой плоти и изоляции Изольда уловила слабый, но отчетливый, до жути знакомый химический шлейф. Тот самый, что витал у тела Зигмунда, в коридоре после обнаружения тела Лики, в кабинете после падения Итана. Визитная карточка убийцы. И тут в голове щелкнуло: моющее средство с хлоркой и отдушкой "морской бриз", которым Себастьян натирал до блеска витрины и зеркала в холле. Его запах въелся в его одежду, в кожу.

"Марго," – голос Изольды прозвучал хрипло, но с неожиданной, стальной твердостью. Она не отрываясь смотрела на обрывок бархата, плавающий в масляной жиже, как окровавленная тряпичная кукла. "Посмотри. Это… этот бархат. Тот самый. С платья Лики." Она медленно подняла глаза на Марго. "И смазка… Той же марки, что используется для механизмов потайных ходов. Как на схемах. И этот запах…" Она сделала паузу, давая Марго вдохнуть через рот, уловить знакомую химическую ноту. "Ты узнаешь? Это же средство Себастьяна. Для уборки."

Марго медленно, словно сквозь воду, отвела взгляд от обугленных, страшных рук Неона. Ее лицо, искаженное горем, отвращением и шоком, стало вдруг каменным, застывшим. Слезы перестали течь. В широко открытых глазах погасли остатки растерянности, осталось только ледяное, всепоглощающее пламя ненависти и абсолютная, не оставляющая места сомнениям уверенность.

"Он… – ее шепот был похож на шипение раскаленного металла, брошенного в ледяную воду. – Он был здесь. Стоял. Наблюдал. Ждал своего часа." Она посмотрела прямо на Изольду, ее взгляд был пронзительным, почти безумным. "Это не несчастный случай. Это убийство. Хладнокровное. Как и все остальные. И он… он все еще здесь. Где-то в этих стенах. За решеткой. В темноте. Смотрит. Слышит нас. Дышит нашими страхами." Ее рука сжалась в кулак, костяшки побелели. "Себастьян."

Изольда кивнула, сжимая в кармане холодный металл электронного ключа от сейфа Зигмунда. Доказательства были у нее. План. Схемы. Неопровержимая логика зла. Но убийца знал этот дом, как свое отражение в зеркале. Он был тенью, призраком, хозяином скрытых путей. Он не закончил. Марго висела на тончайшем волоске между истерикой, яростью и полным сломом. Они остались вдвоем в этом гигантском каменном гробу, лицом к лицу с невидимым, безжалостным режиссером их кровавой саги. Их имена висели последними в списке «Очищения». Финал приближался неумолимо, и тяжелый бархатный занавес вот-вот должен был упасть. Навсегда. Заглушив последний крик. Тишина вокруг сгущалась, становясь осязаемой, вязкой, пропитанной запахом смерти и ожиданием нового удара.

Глава 11 «План убийцы»

Свет. Серый, нерешительный, но неоспоримый свет рассвета пробивался сквозь зияющее разбитое окно кабинета Зигмунда. Он выхватывал из полумрака хаос: опрокинутое кресло, разбросанные по ковру листы компромата из выпавшей папки, осколки хрустальной пепельницы, искрящиеся, как слезы. Воздух все еще был пыльным и пах гарью, озоном и… победой? Изольда стояла, прислонившись к краю массивного стола, сжимая в дрожащих руках папку с досье – свой щит, свое доказательство, свой трофей. Грудь вздымалась от недавнего напряжения, в ушах еще звенело от криков и грохота борьбы. Она позволила себе глоток воздуха, не такого спертого, как раньше. Казалось, ад закончился. Она выжила. Она победила.

Именно в этот миг, когда тень облегчения коснулась ее сердца, она почувствовала, а не увидела сначала. Тень. Длинная, искаженная рассветными лучами, скользнула по щели под дверью в кабинет, а затем заполнила собой весь дверной проем. Не расплывчатая, а плотная, материальная.

Она медленно подняла голову.

Он стоял там. Зигмунд фон Лерих. Не призрак. Не видение. Плоть и кровь. Живой. Его дорогой костюм был помят, на рукаве темнело пятно – то ли грязь, то ли запекшаяся кровь. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие синие тени, свидетельствующие о бессонной ночи в тесных ходах. Но глаза… Глаза. Они горели холодным, нечеловеческим огнем. Острые, пронзительные, как отточенные ледяные кинжалы, они впивались в нее, лишая остатков спокойствия. В них не было безумия – только леденящая душу ясность, расчет и… разочарование?

"Добро пожаловать в финал, Изольда," – его голос звучал хрипло, устало, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец тишины. Он сделал шаг в кабинет, его тень удлинилась, накрыв часть разбросанных бумаг. "Ты испортила мой безупречный счет. Пять идеальных актов трагедии… И ты вносишь фальшивую ноту в шестом."

Изольда отпрянула к столу, сердце бешено заколотилось, сжимая горло. Папка в ее руках вдруг показалась жалкой защитой. "Ты… ты мертв! Я видела… кровь…"

"Кровь?" – уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. "Спецэффекты, моя дорогая. Театральная кровь. Смесь красителей, кукурузного сиропа и того самого химиката, чей запах ты так чутко улавливала. А тело? Манекен. Очень реалистичный. С париком и моей одеждой. Старый добрый трюк, усиленный паникой и полумраком. Себастьян вынес его через потайной люк за панелью еще до того, как вы опомнились."

Он медленно шел к ней, неспешно, как хищник, уверенный в своей жертве. Его рассказ лился ровно, бесстрастно, как отчет о сделке:

"Операция «Очищение». Необходимость. Эти люди…" – он кивнул на бумаги под ногами, – "…были не партнерами. Они были бомбами замедленного действия, компрометирующими активами, носителями опасных тайн. Оскар с его неконтролируемой агрессией и связями с криминалом. Лика – истеричная, готовая продать любую тайну за эфирное время. Итан – экологический преступник, чьи заводы скоро стали бы достоянием общественности и потянули бы за собой всех нас. Неон – хакер, уже копавшийся не в тех серверах. И ты, Изольда…" – его взгляд стал еще острее, – "…подруга моего партнёра Лиа. Я видел твою реакцию, а ведь я думал, что ты знаешь, по какой причине он оказался в петле. Символ на картине… это был его личный знак, да? Ты узнала его. Я видел твой взгляд. Ты была самой опасной. Непредсказуемой."

Он был уже в двух шагах. Изольда чувствовала его запах – дорогой одеколон, смешанный с пылью тайных ходов и тем самым химическим шлейфом фальшивой крови.

"Вечер признаний… Гениально просто, не правда ли?" – продолжал он, его голос приобрел оттенок горькой иронии. "Я дал вам веревку, а вы сами смастерили петли. Записанные признания – идеальные мотивы для самоустранения или взаимной резни. Моя «смерть» дала мне свободу. Тайные ходы… Старый дворецкий знал их лучше меня, но он был слишком предан, чтобы молчать вечно. Его исчезновение… было предусмотрено. Трагическая случайность при попытке спасти гостей."

Изольда поняла. Себастьяна тоже убрали. Как ненужного свидетеля. Холодный ужас смешался с яростью.

 "Марго…" – он почти с сожалением покачал головой, – "…последняя. Бедная, сломленная Марго. Она знала слишком много о грязных делах мужа. Ее истерика после его «самоубийства»… идеальная развязка. Но сначала…" – его рука резко метнулась вперед, не для удара, а чтобы схватить папку. "…сначала ты. Ты видела слишком много. Узнала слишком много."

 Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Изольда рванулась в сторону, папка выскользнула из ее рук и из его пальцев, рассыпаясь веером бумаг. Она откатилась за стол, опрокинув тяжелый стул. Зигмунд не стал лезть за бумагами – его целью была она. Он обогнул стол с пугающей ловкостью, его движения были экономичны, отточены, как у опытного бойца. Изольда поняла, что его усталость была лишь маской. Он был полон сил и решимости.

 Началась схватка. Отчаянная, яростная, без правил. Изольда использовала все, что попадалось под руку: тяжелые книги, вазы, подсвечники. Она пинала в него опрокинутым креслом, заставляя спотыкаться. Роскошный кабинет превращался в поле боя: стекло звенело, дерево трещало, бронзовые статуэтки падали с глухим стуком. Зигмунд был сильнее, его удары были тяжелыми, точными. Он блокировал ее атаки, пытаясь загнать в угол, к разбитому окну. Один его удар пришелся ей по ребрам, вырвав стон и затуманив зрение болью. Другой – скользнул по виску, оставив горячую полосу и звон в ушах. Она отступала, чувствуя, как силы покидают ее, а его холодная ярость неумолимо нарастает. Он не просто хотел убить – он хотел сломать.

 "Бесполезно, Изольда!" – его голос прозвучал над самым ее ухом, когда он прижал ее к книжному шкафу, сжимая горло. "Ты всего лишь задержка. Неудобство. Последняя помеха перед чистым финалом!"

 Его пальцы впивались в шею, перекрывая воздух. В глазах поплыли черные пятна. В отчаянии ее рука, метнувшись по полке, нащупала что-то тяжелое, холодное, металлическое. Статуэтка. Та самая, что стояла на столе Зигмунда – стилизованный сокол, символ его власти, отлитый из тяжелой бронзы. Инстинкт выживания слился с яростью за Лиа, за всех погибших. Собрав последние силы, она рванулась, выскользнув из ослабевшей на миг хватки, и со всей мочи, с криком, в котором смешались страх, ненависть и отчаяние, взмахнула статуэткой.

 Удар пришелся сбоку, чуть выше виска. Глухой, влажный звук. Тук!

 Глаза Зигмунда внезапно потеряли фокус, острые ледяные ножи помутнели. Его хватка ослабла. Он закачался, как подкошенный дуб, и рухнул на пол лицом вниз с глухим стуком рядом с разбросанными листами своего же чудовищного плана. Бронзовый сокол выпал из рук Изольды и покатился по паркету, оставляя темный след.

 Тишина. Глубокая, оглушительная. Прерываемая только ее собственным прерывистым, хриплым дыханием и далеким криком чайки за окном. Она стояла над ним, дрожа всем телом, не веря в то, что сделала. Кровь стучала в висках, боль в боку и на лице пульсировала. Он не двигался.
 Скрип двери.
 Изольда резко обернулась. В дверном проеме стояла Марго. Ее глаза, еще заплывшие от слез, были теперь широко раскрыты от ужаса и непонимания. Она смотрела на Изольду, стоящую над неподвижным телом Зигмунда, на хаос в комнате, на бронзовую статуэтку с темным пятном у основания.
 "Изольда… что… что ты наделала?!" – ее голос сорвался на визг. "Ты… ты убила его?!"

 "Нет! Марго, нет!" – Изольда сделала шаг вперед, протягивая руки, но Марго отшатнулась, как от чумы. "Он жив! Он напал! Он… он всех убил! Смотри!" – она судорожно указала на разбросанные бумаги. "Досье! План 'Очищение'! Все доказательства здесь! Он инсценировал свою смерть! Он убил Оскара, Итана, Лику, Неона!"

 Марго колебалась, ее взгляд метался между телом Зигмунда и бумагами на полу. Ужас в ее глазах начал сменяться недоумением, затем – проблеском интереса. "Досье? Какое досье?"

 "Вот! Смотри!" – Изольда, не опуская бдительности в сторону Зигмунда, наклонилась и схватила несколько листов, самые важные: план «Очищение» с пометками, схему тайных ходов, фотографии слежки. Она протянула их Марго. "Он все спланировал! Весь этот кошмар! Он использовал нас! Он убил Итана! Его вытолкнули из этого окна!"

 Марго, дрожа, взяла листы. Ее глаза пробежали по строчкам, по схеме, по пометке «Цель: Стоун». Видно было, как в ее сознании щелкают шестеренки, складывая страшный пазл. Исчезновение тела Зигмунда после «убийства». Странная «кровь». Невероятные совпадения смертей. Тайные ходы. Ее лицо исказилось новой волной горя, смешанного с яростью. Она подняла глаза на Изольду, в них уже не было обвинения, только шок и медленное, мучительное понимание.

 "Боже правый…" – прошептала она, слезы снова потекли по ее щекам, но теперь это были слезы гнева и осознания чудовищного обмана. "Он… он монстр. Итан… бедный Итан… он знал, что он сделал с теми людьми… но не этого… не этого он заслуживал!" Она уронила листы и закрыла лицо руками, ее плечи затряслись.

 Изольда осторожно подошла, положила руку ей на плечо. "Марго, слушай. Надо звонить. В полицию. Пока он без сознания." Она указала на спутниковый телефон Итана, который все еще лежал на столе, чуть заваленный бумагами. "Он говорил, он здесь. Найди его. Позвони. Скажи, что здесь убийства. Что мы в опасности. Скажи адрес."

 Марго кивнула, вытирая слезы. Ее движения были автоматическими, но решимость в глазах окрепла. Она подошла к столу, нашла телефон. Ее пальцы дрожали, когда она набирала номер экстренной службы. "Да! Слушайте! Вилла «Морская Корона»! На мысе! Много убийств! Пять человек! Убийца здесь! Он ранен, но жив! Мы… мы две женщины! Приезжайте скорее! Скорее!" Она выпалила адрес, ее голос дрожал, но был наполнен отчаянной убедительностью. Она бросила трубку и опустилась на ближайший уцелевший стул, снова разрыдавшись, но теперь это были слезы облегчения и горячей ненависти к человеку на полу.

 Изольда почувствовала, как камень свалился с души. Кошмар заканчивался. Правда восторжествует. Зигмунд предстанет перед судом. Его план рухнул. Она опустилась на корточки рядом с ним, все еще не доверяя, проверяя пульс на шее. Слабый, но есть. Он дышал. Без сознания. Казалось, все кончено.

 Они молча сидели несколько минут, слушая, как за окном нарастает шум прибоя и крики проснувшихся птиц. Рассвет набирал силу, заливая разгромленный кабинет холодным, чистым светом. Он больше не казался логовом зла, а просто дорогой, но разгромленной комнатой. Изольда позволила себе глубокий, дрожащий вдох. Опустошение. Невероятная усталость. Но и… облегчение. Сладкое, горькое облегчение.

 "Пойдем вниз," – тихо предложила Изольда, помогая Марго подняться. "В холл. Там светлее. И их будет видно."

 Марго кивнула, опираясь на ее руку. Они медленно, осторожно обходя осколки и бумаги, спустились по главной лестнице в холл. Огромное пространство, залитое теперь ровным утренним светом, выглядело пошло. Вычурная роскошь – мрамор, позолота, хрустальная люстра – казалась дешевой, ненужной без ночной тайны. Как бутафория после спектакля. Они сели на нижнюю ступеньку лестницы, спиной к парадному входу, лицом к кабинету наверху. Тело Зигмунда лежало там, за закрытой теперь дверью, как страшный секрет.

 Марго тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Изольда сидела рядом, положив руку ей на спину, вслушиваясь в далекий, но уже различимый вой сирен. Помощь близка. Еще немного. Еще чуть-чуть потерпеть.

 Именно тогда, сидя на холодном мраморе, глядя на свои грязные, поцарапанные руки, ее взгляд невольно упал на ее собственную ладонь. На ней остался след – темная полоска, похожая на грязь или… на засохшую фальшивую кровь Зигмунда? Она потерла пальцы. И вдруг, как удар током, в ее сознании всплыл образ: его рука. Рука Зигмунда, когда она проверяла пульс. Холодная. И… палец. Безымянный палец левой руки.

 Пустой.

 Она резко встала, сердце снова забилось как бешеное. "Его перстень…" – прошептала она.

 "Что?" – Марго подняла заплаканное лицо.

 "Перстень! У Зигмунда! На левой руке! Массивный, с черным камнем! Он всегда его носил! Он… его нет!" – голос Изольды срывался. Она метнулась к лестнице. "Он снял его! Или…"

 Она не договорила. Последнее спокойствие, та хрупкая надежда на спасение, испарились, оставив после себя леденящий, всепоглощающий ужас. Если он снял перстень до того, как она ударила его… Если он был в сознании хотя бы частично… Если это был его последний жест, его последняя подстраховка…

 Марго вскочила, поняв по лицу Изольды. "Что? Что это значит?"

 "Это значит…" – Изольда обернулась, ее лицо было белым как мел, глаза огромными от нарастающей паники. Она посмотрела на закрытую дверь кабинета, потом на парадный вход, за которым уже слышался приближающийся гул моторов. "…что он все еще играет. И мы… мы только что сделали его последний ход за него."

 Вой сирен становился громче, превращаясь в оглушительный рев, заполняющий все пространство виллы. Но для Изольды этот звук теперь не нес спасения. Он нес неизбежность нового, еще более страшного акта трагедии, где она из жертвы и победительницы превращалась в главную подозреваемую. А Зигмунд… Зигмунд оставался режиссером, даже лежа без сознания. Исчезновение перстня было его последней, бесшумной репликой в этом спектакле. И занавес падал не на его поражении, а на ее страшной, несправедливой победе, которая пахла тюрьмой.

Глава 12: Тени Роскоши

Первым прилетел вертолет береговой охраны. Затем – полиция. Вооруженные до зубов стражи порядка ворвались в холл.

"Руки на пол!"

Марго шагнула вперёд, её лицо исказила истеричная уверенность. Она указала пальцем на Изольду и воскликнула: «Она! Она убийца! Убила Зигмунда! Я видела это! Ударила его этой статуэткой! И она призналась, что убила и остальных! Оскара, Итана, Лику, Неона! У неё есть папка, она всё спланировала! Она сумасшедшая!»

Изольда остолбенела. "Марго?! НЕТ! Я ЖЕ ПОКАЗАЛА ТЕБЕ..."

Холодный металл наручников впился в запястья Изольды с жестокой окончательностью. Звук защелкивания – короткий, металлический щёлк – прозвучал громче любого грома за эту бесконечную ночь. Мир вокруг поплыл, цвета слились в грязное пятно мрамора, позолоты и синих полицейских мундиров.

"Шевелитесь!" – грубый толчок в спину. Ее повели к распахнутым дверям, за которыми ждал серый полицейский фургон, больше похожий на катафалк. Утренний свет, такой чистый и обещающий всего минуту назад, теперь резал глаза, был предательски ярким.

"Марго!" – голос Изольды сорвался, хриплый от отчаяния. Она попыталась вырваться, обернуться к женщине, стоявшей в тени колонн парадного входа. – "Скажи им правду! Ты же знаешь! ТЫ ЖЕ ВИДЕЛА ЕГО!"

Марго Стоун медленно опустила руки, которыми прикрывала лицо. Слез не было. Только абсолютная, ледяная пустота во взгляде, устремленном на Изольду. Ее губы дрогнули, но не для слов. Она лишь покачала головой – медленно, с театральным выражением ужаса и горького прозрения.

"Бедняжка, – прошептала она так, чтобы слышали полицейские. Голос дрожал, но в нем не было ни капли тепла. – Совсем спятила от горя... и вины."

Капитан полиции, суровый мужчина с морщинами усталости вокруг глаз, подошел к Марго. "Вы уверены в своих показаниях, миссис Стоун? Вы утверждаете, что лично видели, как госпожа Вейн нанесла удар господину фон Лериху бронзовой статуэткой?"

"— Да, капитан, — кивнула Марго, нервно сжимая пальцами смятое платье на уровне груди. — Я услышала крик и поспешила на помощь. Зигмунд лежал на полу, а она стояла над ним с этой птицей в руках. Изольда сказала: «Он всех убил, но я его остановила». Она во всём призналась! В убийстве Оскара, Лика, моего Итана... и Неона!

Её голос сорвался на истеричную ноту, но это было умело сыграно. Она снова закрыла лицо руками, но Изольда заметила, что между пальцами просвечивал холодный и оценивающий взгляд.

"Это ложь!" – крикнула Изольда, отчаянно дергая руками. Наручники впились в кожу. "Она с ним! Она часть этого! Зигмунд жив! Он снял перстень! Ищите его! Он где-то здесь! В тайных ходах!"

Капитан повернулся к ней, его лицо было как высеченное из камня. "Где тело фон Лериха, госпожа Вейн? Вы утверждаете, что он был в кабинете. Мы нашли только хаос, разбитое окно, пятна на ковре и... это." Он кивнул одному из офицеров, который держал в прозрачном пакете бронзового сокола. На основании четко выделялось темное пятно засохшей жидкости и несколько темных волос. "Ваши отпечатки на статуэтке. Ваша кровь на осколках стекла у окна. И ваши следы повсюду."

"Он напал на меня! Я защищалась!" – настаивала Изольда, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Каждое ее слово звучало все более безумно в этой залитой солнцем реальности.

"Капитан!" – подошел другой полицейский, держа в руках еще один пакет. Внутри лежала изящная серебряная брошь в виде ирисов. – "Найдена рядом с телом госпожи Волковой. На ковре, частично прикрытая этим лоскутом бархата." Он показал темно-бордовый клочок.

"Моя брошь! Я потеряла ее!" – воскликнула Изольда. "Ее подбросили! Как и этот бархат!"

"Удобно терять вещи рядом с трупами, – процедил капитан без тени сомнения. – И вот это." Он принял от третьего офицера нож в пакете. Стальной клинок, рукоять с синей изоляцией. На рукояти – четкие отпечатки пальцев. "Найден в потайной комнате за книжным шкафом в библиотеке. Ваши отпечатки, госпожа Вейн. И следы, похожие на кровь господина Себастьяна, тело которого, кстати, тоже отсутствует. Вероятно, вы избавились и от него."

Изольда почувствовала, как земля уходит из-под ног. Паутина лжи была сплетена идеально.

Капитан взял из рук Марго папку с досье. Он открыл ее, листая страницы с театральной медлительностью. "А это... ваш план, госпожа Вейн? Или ваша коллекция?" Он показал ей фотографию – она у могилы Лиа. Четкая, неопровержимая. Затем – план «Очищение» с ее именем в списке целей. "Очень подробно. Очень... лично. Вы годами вынашивали месть за вашего друга Лиа Рейнхардта, не так ли?"

"Это его досье! Зигмунда!" – выдохнула Изольда, понимая тщетность.

"Расскажите мне о символе на картине, – продолжил капитан, не слушая. – Бухта. На той самой картине в холле. Это ведь был его, Лиа, любимый значок? А бухта - место, где вы в последний раз отдыхали вместе перед его самоубийством? И где вы, судя по этим записям, безуспешно пытались доказать, что это было убийство?" Он постучал пальцем по странице в досье. "Сколько лет вы вынашивали эту боль? Сколько лет планировали отомстить всем, кто, как вам казалось, был причастен? Или просто... всем, кто напоминал вам о вашей потере? Фон Лерих был партнером Лиа. Остальные... просто подходящие мишени для вашего срыва?"

Каждый его вопрос был как удар ножом. Правда, смешанная с ядом лжи, звучала неопровержимо. Изольда смотрела на Марго, на ее лицо, застывшее в маске праведного ужаса. Ни искры сомнения, ни тени сочувствия. Только холодная пустота исполненного долга.

"Где доказательства, что Зигмунд фон Лерих жив?" – капитан подошел вплотную, его дыхание пахло мятной жвачкой и усталостью. "Где его тело? Есть только вы. Ваши отпечатки на орудиях. Ваше "досье". Ваша брошь на месте преступления. Ваша связь с главной жертвой вашей мести. И свидетель." Он кивнул на Марго. "Чистая картина. Изольда Вейн, вы арестованы по подозрению в убийстве Зигмунда фон Лериха, Оскара Бруно, Лики Волковой, Итана Стоуна и Неона Кибера. А также в причастности к исчезновению Себастьяна. Вам зачитают права в участке. Ведите ее."

Еще один грубый толчок. Изольду потащили к фургону. Она не сопротивлялась. Силы покинули ее. Мир сузился до скрежета гравия под сапогами полицейских, до давящего запаха бензина и резины, до леденящего холода металла на запястьях. Ее затолкали в темную, тесную кабину фургона с решеткой. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком. Звук защелки – еще один щёлк – прозвучал извне. Заперты.

Она сидела на холодном металлическом сиденье, спиной к решетке, отделявшей ее от водителя. Сквозь грязное стекло и частые прутья решетки она видела "Морскую Корону". Белоснежная громада на фоне яркого, не знающего о кошмаре утра, казалась теперь гигантским надгробным камнем. Выбитое окно кабинета на втором этаже зияло черной дырой, как пустой глазницей черепа. Ветер шевелил портьеры внутри, словно последние судороги умирающего зверя.

Он жив. Он где-то там. Свободный. А я...

Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Она опустила голову, уставившись на свои закованные в металл руки. На ссадины, на синяки – немые свидетели настоящей борьбы. На них была темная полоска – не грязь, а засохшая его фальшивая кровь. Последний след кошмара. Она машинально потерла пальцем пятно.

И вдруг... как удар током. Воспоминание: его рука. Холодная, безжизненная на ощупь, когда она искала пульс. И безымянный палец. Гладкий. Пустой. Он снял его сознательно. До того, как я ударила? Или после? Он все просчитал. До последнего жеста.

Ее взгляд невольно поднялся, скользнул по фасаду виллы... и замер. В одном из окон нижнего этажа, в восточном крыле – том самом, где был Зимний сад и где упала Лика – она увидела движение. Фигуру.

Изольда вжалась в сиденье, ледяной ужас сковал все тело, вытеснив даже отчаяние. Глаза безумно расширились, пытаясь впитать, осознать невероятное.

В окне, сквозь идеально чистое стекло, стоял Зигмунд фон Лерих. Он был бледен, как мрамор виллы. На левом виске, чуть выше линии растрепанных темных волос, красовалась свежая, сочащаяся ссадина и запекшаяся темная корочка крови – ее работа. На нем был роскошный темно-бордовый шелковый халат, сливавшийся с тенями комнаты. В его длинных, изящных пальцах он держал бокал. Налитое в него вино было густым, темно-рубиновым, почти черным в тени – точь-в-точь как та "кровь", что обагрила ковер в гостиной. Его лицо было обращено к полицейскому фургону. Ледяные, пронзительные глаза, лишенные теперь всякой маски усталости или разочарования, были прикованы к решетчатому окну, за которым сидела Изольда. Они горели холодным, нечеловеческим торжеством.

И на его губах... была улыбка. Та же загадочная, что появлялась у камина. Но теперь в ней не было тайны. Была абсолютная, безраздельная победа. Жестокая. Насмешливая. Совершенная.

Он медленно, с театральной, почти балетной грацией, поднял бокал. Не к губам. Вверх. В ее сторону. Через стекло, через расстояние, через решетку фургона. Немой, леденящий душу тост.

Тост за ее конец. Тост за его безупречный план. Тост за то, что Тени Роскоши поглотили последнюю жертву.

Фургон дернулся с места. Изольда в последний раз увидела, как его улыбка стала шире, обнажив белые зубы – улыбка хищника, насытившегося досыта. В ней читалась не просто радость, а почти... жалость. Жалость к той, кто осмелилась бороться и проиграла.

Затем вилла "Морская Корона" – этот белоснежный мавзолей лжи и смерти – поплыла за поворот и скрылась из виду.

Изольда осталась в грохочущей темноте фургона. Холод металла проникал сквозь тонкую ткань платья. Запах пота, пыли и резины заполнял ноздри. Но сильнее всего был другой запах – запах ее собственного краха. И леденящее, всепоглощающее знание:
Монстр жив. Монстр свободен. Монстр выиграл.

А ее слово, ее правда, ее отчаянная борьба – ничто против безупречно сфабрикованных улик, леденящей лжи "свидетельницы" и пустоты, где должно было лежать тело главного злодея. Кошмар не закончился. Он лишь сбросил окровавленные декорации ночи и надел новую, куда более страшную маску – маску закона. И первая глава этого нового кошмара писалась для нее. За решеткой. В тишине камеры. Под торжествующим взглядом тени, оставшейся в роскошной вилле на краю бушующего моря.