Мечта

Прованс встретил их не просто солнцем, а именно тем его состоянием, когда оно не греет, а бьёт — и бьёт, как выяснилось, по голове, причём орудием, наиболее близким к раскалённой сковородке. Дорога вилась так, будто гадюке наступили на хвост. Арендованный «Ситроен» с надрывом карабкался вверх.

Наташка, в джинсовых шортах и в футболке размером с парус, вся сияла, размахивая путеводителем с той же страстью, с какой иные машут знаменем.

— Шурик, вообрази! Скоро Монсегюр! — выдохнула она, и в этом выдохе была такая степень придыхания, будто она не дышала, а зачитывала сонет. — Цитадель катаров! Идеалисты! Аскеты! Никакой роскоши!

— То есть они, собственно, были против цивилизации, которая, по сути, и есть непрерывная погоня за роскошью, только закамуфлированная под прогресс, — вздохнул Шурик.

Идея махнуть из Барселоны в Монсегюр, разумеется, принадлежала Наташке. Спорить с ней в моменты озарения было занятием столь же бессмысленным, как доить петуха, если только вы не готовы были признать, что петух — это на самом деле курица, пережившая сложную трансформацию. За окном по склонам террасами сбегались изумрудные виноградники. Каменные домишки стояли заброшенными.

— Видала, окна-то заколочены? — философски заметил Шурик, тыкая пальцем в очередное заброшенное строение, и в этом жесте было нечто от следователя, указывающего на место преступления. — Молодёжь, понятно, укатила в Париж. А тут — камни. И козы. Много коз. И в этом, пожалуй, есть своя правда, потому что козы, в отличие от молодёжи, не требуют пособий по безработице.

В Монсегюре отель оказался ровно один, и назывался он, как и положено, «Auberge de Montsegur», что звучало многообещающе, пока вы не видели само здание — каменное, XV века. Впрочем, шарм в нём был несомненный. Хозяин, мсье Пьер, предстал сухопарым, подтянутым франтом в клетчатой рубашке, которая, вероятно, была его парадной формой, ибо в ней он встречал гостей. Его супруга, мадам Мари, напротив, была женщиной в теле, и это тело ей очень даже шло, потому что оно создавало впечатление устойчивости, которая в этих краях была необходима как воздух. Дочь Амели, лет шестнадцати, глядела на мир сквозь занавес чёлки и непробиваемую броню подростковой скуки, и казалось, что она вот-вот зевнёт и проглотит клиента целиком, вместе с его чемоданом.

Номер оказался небольшим, но уютным, если, конечно, считать уютом кровать, в которую можно было лечь только по диагонали, и то с риском для позвоночника. Шурик, осмотрев это ложе, издал звук, похожий на стон утопающего, который понял, что берег — это мираж.

— Ладно, — буркнул он, смиряясь с судьбой, — Пошли смотреть твои развалины. Главное, чтобы там был туалет. Это, знаешь, базовое требование цивилизации, без которого все аскетические идеалы катаров превращаются в сплошную антисанитарию.

И вот они наверху. Монсегюр. Не замок, а его призрак, или, если точнее, то, что от него осталось после того, как история над ним поиздевалась. Скала, увенчанная грудой камней, которые когда-то, возможно, были стенами, а теперь были просто камнями — очень старыми, и от этого не менее значительными. Воздух здесь был чист, прозрачен и звонок, как хрусталь, который вот-вот разобьётся о собственную прозрачность. Ветер гулял меж руин, и в его гуле слышался тот особый шёпот, который обычно приписывают духам, но на самом деле это просто ветер, которому нечего больше делать. Вид открывался потрясающий — долины, далёкие горы, небо, — и этот вид, казалось, говорил: «Всё это ваше, но только до тех пор, пока вы не вспомните, что внизу вас ждёт ужин».

— Ну что, мечта сбылась? — поинтересовался Шурик, и в его голосе было столько старательной нейтральности, сколько бывает у дипломата, подписывающего невыгодный договор. — Когда покорять следующую вершину? Эверест?

Наташка, не уловив иронии, загорелась:

— Озеро Танганьика! Поедем?

— Поедем, — вздохнул Шурик, уже смирившийся. — Только купаться не будем. Там же крокодилы, это вам не московский бассейн с хлорированной водой.

— Они меня не тронут! — воскликнула Наташка с такой уверенностью, будто была лично знакома с главным крокодилом. — Я симпатичная! Я им понравлюсь!

— А меня тебе, значит, не жаль, — резюмировал Шурик.

Вечером на веранде горели свечи, и это было, как ни крути, романтично, даже если романтика эта была куплена за деньги, которые можно было потратить на что-то более практичное. Мсье Пьер изящно наигрывал что-то джазовое на стареньком рояле, и непонятно было, делает он это для гостей или для собственного удовольствия — скорее второе, потому что лицо его сияло той одухотворённостью, какая бывает у человека, только что придумавшего вечный двигатель, но ещё не проверившего его на практике. Амели, поборов свою скуку — и это было заметно по тому, как она чуть приподняла бровь, — подала ужин: здоровенную тарелку с тушёным кроликом в тёмном, чуть пригоревшем соусе с нотками чернослива и тимьяна, овощной салат с крошкой козьего сыра и грубыми гренками, которые, казалось, были сделаны из того же камня, что и руины, только съедобного.

Первый бокал вина согрел Шурика, второй сделал краски ярче, а кролика — съедобнее, третий разлил по душе благодушие, и заброшенная деревушка вдруг показалась ему милой и уютной, словно он прожил здесь всю жизнь, просто забыл об этом. Четвёртый бокал стал апофеозом: руины Монсегюра запылали, как маяк безграничных возможностей, веранда превратилась в пуп Земли, а мсье Пьер — в гения места, которому только и не хватало, чтобы кто-то оценил его игру по достоинству. Именно после четвёртого бокала Шурика осенило — то самое божественное откровение, которое обычно приходит, когда трезвость мышления уже не входит в список доступных опций.

— Наташка! — хлопнул он себя по колену так, что чуть не опрокинул пятый, ещё не начатый, но уже предвкушаемый бокал. — Продаём квартиру в Москве! И покупаем ЭТО! — Он величественно обвёл рукой веранду, музыкального мсье Пьера, сонную деревню и величественную гору с камнями, которые теперь казались не просто камнями, а основой новой цивилизации. — Ты станешь хозяйкой этой гостинички! Юлька тебе в помощь! А я… Я буду писать! Прямо здесь, на веранде, под звон бокалов и аккомпанемент джаза. Никаких компьютеров — только печатная машинка, «Remington» или, лучше, «Corona 3», как у великого Хэма, который, правда, потом застрелился, но это уже детали.

— Хемингуэй? — переспросила Наташка, уже тоже набравшаяся той степени опьянения, когда любая идея кажется гениальной. — Надеюсь, ты не сопьёшься, как он?

— И даже не застрелюсь, — успокоил её Шурик, опорожняя очередной бокал и оставаясь в своих смешных мечтаниях, которые уже казались ему реальностью. — Именно здесь родятся изумительные рассказы! Великие романы! Идиллия, Наташка! Настоящая, без всякого налёта пошлости!

— Шурик! Ты гений! — Наташка, тоже уже немало выпившая, схватила его за руку, чуть не вывихнув запястье, и в этом жесте была вся её уверенность, что гениальность — это когда тебя хватают за руку. — Это наша судьба!

Они упивались грандиозностью плана так, как упиваются дешёвым коньяком, когда кажется, что он дорогой. Они потрепали мсье Пьера по плечу, чем вызвали у него лёгкое недоумение. Потом они поплелись в номер, довольные друг другом и мирозданием, и уснули в той эйфории, которая обычно сменяется утренним похмельем, но не только физическим, но и душевным.

Шурик проснулся первым, как это обычно бывает с теми, кто накануне перебрал с планами. Наташка, свернувшись калачиком, посапывала так сладко, что он не решился её будить. Тихонечко одевшись, он вышел из номера, спустился на первый этаж и, движимый тем любопытством, которое обычно приводит к разочарованиям, заглянул в приоткрытую дверь кухни.

У раковины, заваленной горами грязной посуды с прилипшими остатками вчерашнего кроличьего апокалипсиса, стоял мсье Пьер. Но это был уже не тот элегантный франт, а человек в грязном, забрызганном фартуке, с лицом землистого цвета и фиолетовыми мешками под глазами — такими, будто он не спал не одну ночь, а целую эпоху. Он мучительно скрёб сковороду, и в этом скрежете слышалась вся тщета человеческого бытия.

Шурик мгновенно представил себя на этом посту. И побледнел так, что стал похож на привидение Монсегюра, только без права на трагическую позу. Он нервным шагом вернулся в номер, растолкал Наташку и, не давая ей опомниться, возбуждённо произнёс:

— Наташка, покупать отель не будем. Передумал. Давай в Москву. Там у нас… посудомойка. Пылесос. И, знаешь, пробки на Ленинском проспекте — это, в конце концов, привычная стихия, а не вот это всё.

Наташка, спросонья, ещё не понимая, о чём речь, переспросила:

— Какую гостиницу? А, эту. Ну конечно, не будем. — И, пропустив часть его тирады про посудомойку и пылесос мимо ушей, попыталась снова заснуть.

— В гостях хорошо… — констатировал Шурик, и в этом голосе было столько тоски, будто он хоронил не просто мечту, а близкого родственника. — А дома-то… дома борщ. И, знаешь, это, пожалуй, лучше, чем соус из чернослива. Пора собирать чемоданы.

И они собрали чемоданы, потому что даже самые грандиозные планы разбиваются о быт, как волны о скалы Монсегюра, и только ветер остаётся тем же, что и тысячу лет назад, но ему, в отличие от людей, не нужно мыть посуду.


Шатаясь по разрушенным шато,
заделался крутым катароведом...
Пытаясь виски сочетать с Бордо,
почти вознесся в Монсегюре следом
за альбигойцами на тот кусочек неба,
который виден справа за горой,
но вознестись не дозволяла вера
в законы тяготения и счёт
из ресторана…