Танец

   В кладовке погас свет.
   Захлопнулась дверь.
   Наступила тишина.
   На полу, в углу у двери, лежала небрежно брошенная половая тряпка.   Выжатая, но всё равно ещё влажная.
   И когда проходит первая усталость трудового дня, тряпка возвращается к своим нескончаемым переживаниям, предаётся каким-то воспоминаниям, мелькающие перед ней чёрно-белой лентой немого кино.
   Ну, что за судьба. Она ведь её не выбирала.
   Просто так сложилось. Тряпка не помнила, как появилась на свет. Когда это произошло? Кто её родители?
   Её рождение было необычным.
   Как крик новорождённого возвещает о приходе в этот мир нового человека, так сухой треск рвущейся ткани, сообщил, что тряпку отделили от чего-то целого и большого.
   Был ли это старый пододеяльник или простынь, байковое одеяло. Может это была старая, пропитанная потом, мужская рубаха. Или безымянный кусок ткани, отрезанный без сожаления А могло быть покрывало, в которое закутывались холодными вечерами, чтобы согреться, или шикарная скатерть, на которой звенели бокалы, полные искрящегося шампанского?
   Да, вчера она ещё была частью чего-то, а сегодня — утонула в ведре с мыльной водой. Простая половая тряпка. И все будоражащие её мечты о славе утонули вместе с ней.
   А для половой тряпки каждый день — это зычный призыв к непримиримой борьбе с пылью, грязью, следами обуви, случайно пролитым супом и раздавленным помидором.
   —  Опять варенье на полу!
   —  Опять молоко пролилось!
   —  А это? Это-то что?
   —  Сколько можно!?
   Половая тряпка не умеет играть в благородство. Безо всякой учтивости она проходит по паркету, по плитке и усердно вытирает их, собирает пыль и принимает на себя всю грязь, пытаясь очистить мир от всех его пятен.
   Тряпка скользит по полу, изгибаясь, как тело танцовщицы, не без изящества. Её движения — не какой-то там танец, это дерзкий вызов. Вихрем сметаются все крошки, мелькают пыльные углы, она подчищает то, от чего другие отворачиваются.
   Но половая тряпка не жалуется и не ропщет. Вряд ли она дождётся каких-нибудь слов благодарности.  И никто не посмотрит в её сторону — ни с восхищением, ни просто так. 
   Она живёт не для этого.
   Она просто делает своё дело. Собирает, очищает, моет.
   И так каждый день — без лица, без слов, без эмоций. Только движение.
   А когда приходит ночь и дом затихает, тряпка лежит в кладовке — выжатая и уставшая, но гордая тем, что мир уже чуть чище.
   Лежит тихо, и никто не тронет её до завтра.
   А рядом с ней, в углу, стоит верная подруга — прямая и молчаливая швабра.
   Она, как и тряпка, знает своё место. Она не спорит, когда на неё надевают половую тряпку и окунают в ведро с мыльной водой.
   Швабра ведёт её за собой, как партнёр ведёт свою подругу в танце.
   В твёрдых руках уборщика они медленным фокстротом скользят по полам.
   И полы под ними расстилаются контурными картами мира, границы на которых не что иное, как стыки кафеля, узоры паркета и просто прямые линии досок. Они скользят по этим границам, оставляя за собой широкие и чистые дорожки своего танца.
   Швабра с половой тряпкой, умело ведомые уборщиком, скользят размеренно и чинно — в такт неслышимой музыки фокстрота.
   Шаг вперёд, второй, шаг в сторону, поворот. Променад.
   Шаг вперёд, второй, шаг в сторону, поворот.
   — И повторили.
   — И ещё раз.
   — Раз – два… Три – четыре…
   — Молодцы! Шаг чётче и ровнее.
   — Музыку, музыку слушайте.
   Швабра, полностью уверенная в себе, продолжает скользить по полу и ведёт тряпку. И тряпка отвечает ей лёгким изгибом. Фокстрот продолжается.
   Движения танца широки и плавны, но в них видна сила, мощная энергия, стремление к чистоте.
   Половая тряпка доверяет швабре, сливается с ней, и подчиняется её движению. Она изгибается, повторяет линии танца, охватывает каждый сантиметр пола, каждый уголок.
   Полы начинают блестеть зеркалом, отражая остатки прошедшего дня.
   Ночью швабра стоит в кладовке, как часовой.
   Рядом — тряпка.
   Их не тронут до утра.
   Танец исполнен.