Манька

 В нашей динамовской команде вратарем была девочка с тяжелой костью и еще более тяжелой судьбой. Маня. На поле она превращалась в тигрицу: честная, профессиональная, с какой-то запредельной реакцией. Я уважала её за это угрюмое упорство. Она приходила на тренировки, как на передовую — не играть, а выигрывать право на существование.
В школе Маня барахталась, как в вязком болоте. Годами сидела в шестом классе, не в силах переплыть в седьмой. В итоге вмешался наш тренер, Миша, и её кое-как дотащили до восьмого, а потом спихнули в вечернюю школу. Закончила ли она её? Вряд ли кто-то интересовался.
На тренировки Маня всегда приходила неопрятной и изматывающе голодной. Я это видела и втихую таскала для неё еду из дома.
Старалась быть очень деликатной: предлагала как бы невзначай, будто мне самой много. Чтобы не задеть её гордость, я разыгрывала целый спектакль — разделяла с ней еду и старалась «за компанию» впихнуть что-то и в себя, хотя в горло не лезло.
Дома Любтя только диву давалась моему внезапному «аппетиту кашалота» после тренировок. Она ведь знала: заставить меня съесть за обедом хотя бы один пирожок было мировой трагедией со слезами на глазах. А тут я выносила из кухни всё: домашние пирожки с капустой и картошкой, вафли, орешки. Мама работала на кондитерском комбинате «Мзиури», так что в сумке всегда лежали куски необработанного шоколада.
Маня ела быстро, молча. Никогда не просила и не жаловалась — только благодарно кивала, а в глазах была какая-то выжженная пустота. Я видела этот взгляд и домой её с пустыми руками старалась не отпускать.
Однажды, когда мы переодевались после игры, я неосторожно спросила её про родителей. Маня замерла, опустила голову и прошептала:
— Нет у меня родителей.
Мне стало неловко за себя — зачем лезу в душу? Но Маню вдруг прорвало:
— Живу у тётки, маминой сестры. Отца убили, мать через полгода умерла. Удочерили меня… А у тётки теперь новый хахаль. Пьёт. Лапы распускает. Тётке в глаза смотрит и врёт, а она верит ему, не мне. Говорит — выдумываю я всё…
Меня будто током ударило. Я знала, что жизнь бывает несправедливой, но чтобы до такой степени?
— А где муж её? — спросила я, имея в виду отца её детей.
Маня посмотрела на меня в упор, и в этом взгляде было столько тьмы, что мне захотелось отвернуться.
— Её муж и есть убийца моего отца. А детей у них нет. Бездетная она. Он её заразой какой-то наградил в своё время... Лечилась долго, да всё без толку.
Маню уже было не остановить, она выплескивала из себя эту черноту, будто пытаясь отчиститься от многолетней грязи:
— Сын у хахаля её есть от первой жены. Тот тоже ко мне лезет. А тётка… и в это не верит. Кричит, что я дрянь, что всё выдумываю, чтобы их рассорить!
Я не знала, как с этим жить. Перед сном решила, что только Любонька может меня выслушать до конца, поскольку в доме все уже устали от моих очередных «баек» про всё и про всех. Любтя перекрестилась и решила: это должен знать тренер.
Миша слушал меня, не меняя выражения лица, будто я зачитывала ему скучный прогноз погоды.
— Историю Мани я в общих чертах знаю, — отрезал он, вертя в руках свисток. — Но подробности… У меня триста сорок спортсменов. Думаешь, я могу к каждому заглядывать под одеяло?
— Миша, но у неё рука тяжёлая, она вратарь! Если этот гад ещё раз к ней сунется — она его пришибёт. Ты понимаешь?
Он только плечами пожал:
— Не драматизируй. Ты любишь из мухи слона строить. Иди в зал. Нормальная там семья, я узнавал. А чужая душа — потёмки.
— А то, что она голодной приходит на тренировки — это тоже «потёмки»?
— Я тебе что, соцзащита? — рявкнул он и ушёл в зал.
А через два месяца всё и случилось. Как по писаному. После очередной попытки  «захода» на кухне Маня схватила нож. Она не кричала, не звала на помощь — она просто сработала на инстинкте, как на воротах. Ударила несколько раз. Насмерть.
Суд назначили в Кировском районе. Мы попёрли туда всей командой — притихшие, в спортивных куртках, нелепые в этом холодном зале заседаний. Мишка, запоздало мучимый совестью, принёс характеристику, собрал наши подписи. А у меня в висках молотило: «Я же говорила… я же предупреждала».
Рекомендация тренера судью не впечатлила — так, укус мухи. Маню осудили по 105-й статье. Дали два с половиной года. Убийство при защите от сексуального домогательства. Мы были почему-то уверены, что Маньку засудили несправедливо. Я ревела, как белуга. На Мишку смотреть мне было противно. С тех пор я его не воспринимала всерьёз..
Жизнь закрутилась, я ушла из большого спорта  и за год до диплома, вышла замуж. На свадьбе девчонки из «Динамо» шепотом пересказывали новости: Маня освободилась. В колонии забеременела от надсмотрщика — то ли по любви от безысходности, то ли по принуждению. После выхода металась по детдомам, искала сына. Пропадала и снова появлялась.
Прошли годы. Однажды, гуляя со своими детьми в Кировском парке на Вере, я встретила Нанульку, нашу центровую. Разговорились, вспомнили девчонок и, конечно, Маню. Оказалось, они когда-то жили в одном «итальянском» дворике. Именно Нанулькина мама когда-то и привела Маню в секцию на стадион «Динамо».
— Ты бы знала, какой у них дом был, — вздохнула Нанулька. — Три комнаты с высокими потолками и огромный шушабанди — светлая застеклённая лоджия на втором «барском» этаже. Отец её, артельщик, крутился как мог: то игрушки шил, то сумки. По тем временам — богачи! Телевизор, огромный холодильник «ЗиЛ», даже собственная ванная — в наших двориках это была неслыханная роскошь. Маня тогда была другой… светлой какой-то.
В Грузию они перебрались из Саратова сразу после войны. Маня родилась уже в Тбилиси. Нанулька вспоминала её добрым, шустрым ребёнком — вечно с ободранными коленками, лазающую по заборам с мальчишками, но с какой-то удивительной внутренней чистотой.
Мать её была гордостью двора: красавица, статная, всегда ухоженная. Она работала в центральном универмаге на Марджанишвили заместителем директора. Нужный человек в нужное время... А вот отец любил поддать и играл в карты. Трезвым он Маню обожал, но стоило ему выпить — и в дом входил бес. Крики и грохот слышал весь дворик, соседи не раз вызывали участкового, но всё затихало до следующего запоя.
 ..А потом случился тот вечер. К ним пришёл муж маминой сестры — тот самый «дядя». Он орал так, что двор онемел. Требовал вернуть долг, исходил яростью. Наступила тишина. Страшная, ватная. Никто во дворе тогда не знал, что карточная игра шла не «на интерес», а на ставки — и они были немаленькими.
Спустя время отца Мани нашли неподалёку от дома. Изрезанного, залитого кровью. Он ещё дышал, но до больницы его не довезли. Следствие было коротким: улики железные, свидетели — весь двор. Убийцу нашли быстро, и суд отмерил ему пятнадцать лет. Без пощады.
Мать не выдержала. Её накрыло инсультом, как внезапным шквалом. Парализованная, она угасла за считаные месяцы — сердце просто отказалось биться в мире, где мужа зарезали, а жизнь дочери превратилась в руины.
Так Маню забрала к себе тётка. Что было дальше, Нанулька уже не знала — она ушла из команды задолго до Манькиного ареста и переехала в другой район. А тётка взяла племянницу вовсе не из милосердия. Глаза её горели при виде наследства: три комнаты, застеклённый шушабанди, ванная… в самом центре Тбилиси. По тем временам это был куш, ради которого можно было потерпеть сироту.
Маня оказалась в капкане. Она жила в стенах, которые пахли её детством, но теперь там правила сестра матери — женщина, чей муж убил Маниного отца. Маня росла с этим знанием. Она знала, что этот человек когда-нибудь выйдет. И знала самое страшное: когда он вернётся, тётка выберет его, а не её.
Квартиру в итоге у них отжали. В те годы не было приватизации — кто успел, тот и «хозяин». Тётка металась по инстанциям, строчила жалобы, но всё было решено за закрытыми дверями. Жильё ушло. Маня потеряла последнее — стены, которые когда-то были домом. Теперь она стала никем. Просто «Манькой» с разбитой душой в тесной тёткиной квартире...
Ещё через годы на встрече одноклассников и моих динамовских девчонок кто-то вспомнил про Маню... Сына она так и не нашла. А потом… потом снова сорвалась. Кража со взломом, повторный срок, тюремные нары вместо ворот.
Вот такая судьба. Жуткая, как удар под дых. Как мяч, который ты не смог поймать, и он летит в твои ворота — снова, и снова, и снова. Без единого шанса на передышку.
Н.Л. (с)