Дарий требует от Искендера дань ответ Искендера

 ИСКЕНДЕР-НАМЕ. ДАРИЙ ТРЕБУЕТ ОТ ИСКЕНДЕРА ДАНЬ ОТВЕТ ИСКЕНДЕРА

 Кравчий! Чашу, как яркое зеркало, дай!
 Ее место в руке! Как блестит ее край!

 Выпью чашу, — и стану властней Кей-Хосрова!
 И увижу весь мир, если выпью я снова.

 * * *

 Поспеши! От неправды ладони омой!
 Будь правдив, чтоб указ этот выполнить мой!

 Для чего у земли твоя служба радива?
 Это — гулей дорога, пристанище дива.

 Мир отнимет, что дал мне за много годин,
 Он давал — по глоткам, а отнимет — кувшин.

 Так вода дождевая сберется, и вскоре
 Обратится в поток, убегающий в море.

 Так пойдем, будем веселы, друг мой! Зачем
 За дирхемом беречь каждый новый дирхем?

 Смерть предстанет в пути… с ней не сыщется слада,
 Что ж не сыпать нам золото нашего клада!

 Ведь Карун, все сокровища мира собрав,
 Все же скрылся в земле под покровами трав.

 В сад Шеддада внесли кирпичи золотые.
 Но пресек смертный час его грезы пустые.

 Нет деревьев на свете, которых вовек
 Топором не ударит седой дровосек.

 * * *

 Описавший престол, и венцы и уборы,
 Начал так: славный царь, все прельщающий взоры,

 В некий день, полный неги, среди опахал
 От превратностей рока в тиши отдыхал.

 То с пустой был он чашей, то, лалом играя,
 Наполнялась та чаша до самого края.

 Был он мудрости друг. Был он знанью сродни.
 Мудрецы были с ним. Не хмелели они.

 И, внимая звучанью различного лада,
 Разрешать все вопросы была их услада.

 Искендеру, сидевшему с чашей вина,
 Толковал звездочет всех светил письмена.

 И сверкали все чаши, как в молнийном блеске.
 В винах сладость была, и веселье — в их плеске

 У внимающих струнам кружились умы
 И от песен полны были сладостной тьмы.

 Слезы чаш воскрешали печали, и стона
 Был исполнен сладчайший напев органон;

 О смычки! От их сладких ударов смогло
 Переполниться влагой сухое русло.

 И в чертоге, который от края до края
 Был в цветах, словно сад благодатного рая,

 Искендер-повелитель, хранимый судьбой,
 Возвышался, как месяц в ночи голубой.

 Появился гонец, послан Дарием. Словом
 Он владел, был он знатен, казался готовым

 На почтительность. Выполнив рабский поклон,
 Восхвалил Искендера и Дария он.

 И румийца прославив и блеск его сана,
 Начал он излагать пожеланья Ирана.

 «Дарий шлет свой привет, — он промолвил, — и царь
 Просит дани, ему посылавшейся встарь.

 Почему ожерелья, венцы и каменья
 К нам отправить опять не дал ты повеленья?

 Или немощь увидел ты в наших делах,
 Что оставил тебя твой почтительный страх?

 Ты к былому вернись. Наш указ тебе ведом.
 Приведет тебя спесь к неожиданным бедам».

 Запылал Искендер… И, внезапен и яр,
 Пламень сердца словам да неистовый жар.

 Так царя Искендера нахмурились брови,
 Что посланец запнулся на прерванном слове, —

 И, увидев такой непредвиденный гнев,
 Он с трепещущим сердцем стоял, побледнев.

 Лютым жаром охвачен был царь, и досаду
 Изливая, рассудка забыл он преграду

 Много слов он сказал, устрашивших гонца,
 Как порой говорит обладатель венца.

 У кого есть решенья благая основа, —
 Тот, забывшись, не скажет излишнего слова

 Если можешь ты в ярости сдерживать речь, —
 От врагов ты сумеешь себя уберечь.

 Хоть бы в речь свою вплел ты слова величанья,
 Все же речь твоя будет опасней молчанья.

 Ведь «язык твой из мяса, — я слышал слова, —
 Из железа — клинок». Поговорка права.

 Коль не прячешь ты гнева, горящего в жилах,
 То себя самого охранять ты не в силах.

 Некий муж, что от Кея вел славный свой род,
 Описал всех событий стремительный ход:

 В дни, когда драгоценности, шлемы, престолы
 Посылались из Рума в иранские долы,

 Золотое яйцо, это ведал посол,
 Меж даров жадный Дарий однажды нашел.

 И ковер, шитый золотом, послан был тоже, —
 Тот ковер, что казался всех кладов дороже.

 И лишь поднял гонец слов настойчивых меч
 И о дани былой вновь повел свою речь,

 Закричал повелитель всех смертных созданий:
 «У всеславного льва ты потребовал дани!

 Все иначе пошло! Дней не стало былых!
 Нет уж более в гнездах яиц золотых!

 И ковры эти древние свернуты роком!
 Не мечтай, что былое вернешь ненароком!

 Не всегда из горы добывают рубин,
 Мир — то в мире, то — в громе военных годин.

 Длить заносчивой речи тебе не пристало!
 Иль желаешь, чтоб снова железо блистало?

 Счастлив будь, что мечом я железным твой трон
 И не тронул, — что все еще держится он!

 Если, выйдя на Зинджей поспешным походом,
 Не подверг твое царство я бранным невзгодам, —

 Ты, довольно сокровищ приняв от меня,
 Должен дать мне покой! Или с этого дня

 Буду мыслить о схватке вседневно, всечасно.
 Не влеки меня к этому! Это опасно.

 Я отрину любовь! Узришь ты, побледнев,
 Мою грозную власть, мой играющий гнев!

 Иль забыто тобою, безумным владыкой,
 Что за головы снес я в пустыне великой,

 И в какие пределы водил я войска,
 И каких силачей бьет вот эта рука?

 Тот, кто слал тебе в дар и венцы и каменья,
 Не пошлет тебе дани, как знак униженья.

 Меч египетский мой ты увидишь, — не дань!
 Ты о золоте, царь, говорить перестань.

 В неоглядную даль я простер свои длани,
 Только равный с меня мог бы требовать дани!

 Грозной смуты не сей, своей спеси не дли, —
 Или станешь бедой для иранской земли.

 Тебе мир и покой и достаток подарен, —
 Так не будь за блага эти неблагодарен.

 Сохрани свой Иран, пожалей свои дни,
 Мысли праздные быстрым пером зачеркни.

 Ты за данью послал, — труд свершил ты напрасный,
 С властным ты говоришь, — будь почтителен, властный»

 Это выслушав слово, иранский посол
 Позабыл пожеланье, с которым пришел.

 В своем сердце почувствовав тяжкую рану,
 Он сейчас же помчался к родному Ирану.

 И когда у престола отчет был им дан,
 Он увидел: высокий сгибается стан.

 И гонца устрашил своим яростным криком
 Грозный Дарий, вскипевший во гневе великом.

 «Он мне равен! Он Дарию равен? О нет!
 С его именем нету на свете монет».

 Столько злости и жгло и терзало владыку,
 Что желтело лицо у внимавшего крику.

 Но со смехом внезапным царь вымолвил;«Вот
 Что решился творить голубой небосвод:

 Дел, подобных сему, свет не видывал встаре.
 Искендер захотел, чтоб унизился Дарий!

 Искендер!.. Хоть бы Кафские встали хребты!
 Кто взнесется, скажи, до моей высоты?

 Хочет мошка с орлом состязаться! На горе!
 Он — мельчайшая капля, я — мощное море!»

 И немедля посла вновь отправивши в Рум,
 Стал ответа он ждать, был он тих и угрюм.

 Он и мяч и човган дал в дорогу вельможе,
 Хмурясь, мерку кунжута послал он с ним тоже.

 Тайну этого дара открыл он послу,
 И зажгла злая радость очей его мглу.

 И посол вновь помчался знакомой дорогой,
 Чтоб исполнить, что следует, с точностью строгой.

 Но когда пред румийским предстал он царем,
 Весь он вспыхнул в смущенье нежданным огнем.

 И, чело опустив, он склонился с поклоном
 И простерся, как раб, перед блещущим троном.

 И затем стал плести он словесную нить,
 Чтоб сладчайшею речью слух царский пленить:

 «Повелители мира дают повеленья,
 Посылают послов лишь для их выполненья.

 Что исполнить велишь, повелитель земли?»
 Все твой выполнит раб, распростертый в пыли…»

 Но постиг Искендер: что-то скрыто за лестью.
 И явился посол с неотрадною вестью.

 Закричал он послу: «С чем ко мне ты пришел?»
 И словесную нить вмиг распутал посол.

 Привезенные вещи под пристальным взглядом
 Он достал и с собой положил он их рядом.

 Открывая подарок для царственных глаз,
 Выполнять он стал Дария строгий наказ.

 О човгане с мячом речь повел он сначала:
 «Ты — дитя, а дитяти забава пристала.

 Ну, а если ты все же затеешь войну, —
 Лишь тревогу ты сыщешь, тревогу одну!»

 И рассыпав кунжут, он промолвил проворно:
 «Чтоб войска мои счесть, — сосчитай эти зерна».

 Но увенчанный славой властитель царей
 Разгадал предвещанье победы своей.

 «Так, — промолвил он, — притча могла бы начаться:
 Ловит ловкий човган то, что может умчаться.

 Может статься, затем он послал мне човган,
 Чтобы я у него взял човганом Иран.

 Мне дарованный мяч не сочту за обиду, —
 Скажет каждый мудрец: схож с землей он по виду.

 Если в руки земной мне вручается шар,
 Значит первенство в мире мне послано в дар».

 Так он понял значенье игры, — потому-то
 Стало ясно ему и значенье кунжута.

 Он сказал, разбросать повелевши кунжут:
 «Пусть ко мне во дворец тотчас птиц принесут».

 И хоть всюду кунжутом был пол разузорен,
 Во мгновенье не стало разбросанных зерен.

 Царь сказал: «Это знаменье мне не во зло.
 Из кунжута, как масло, оно истекло.

 Коль войска твои — этот кунжут, вереницы
 Моих войск исклюют их, как эти вот птицы».

 Дал он мерку зерна мелкой руты тому,
 Кто доставил кунжут, и промолвил ему:

 «Если множество войска у Дария, — ведай,
 Сколько войск я сберу, чтоб вернуться с победой».

 И посол, увидав, что сгущается мгла.
 Вмиг навьючил поклажу свою на осла.

 Вновь опасность над ним свою руку простерла.
 Стала речь его ядом, сжимающим горло.

 Тяжко Дарий смущен был ответом: гласил
 Он о мощном обилии вражеских сил.

 И поддержки иранцев потребовал Дарий,
 Чтоб всю мощь проявить в своем крепком ударе.

 И от Гура, Китая, Хорезма, Газны
 Стали конниц железных подковы слышны.

 Крепче Кафской горы взял он рати: могли бы
 Мять железо они, скал раскалывать глыбы.

 Пожелавшие войско прикинуть на счет,
 Увидали, что войско течет и течет.

 Лишь одних легкоконных, идущих отрядом,
 Девятьсот было тысяч. Под сумрачным взглядом

 Полновластного Дария, — словно волна
 За волною текла; вся бурлила страна.

 Шел он в Рум. Шел по странам путем он суровым,
 Оставляя развалины, годные совам.

 Мча в Армению тьмы войсковых своих сил,
 Ноги ветру он взвихренным прахом скрутил.

 За страною страну проходил он, и вскоре
 Вся земля затряслась, все запенилось море.

 Злак полег перетоптанный: стал он таков
 От подбитых шипами железных подков.

 Хоть стремленье владык благотворно, но все же
 Не оно ли порой с разорением схоже?

 Источник: Искандер - Наме // Низами Гянджеви