Как подвисал Заратустра

Памяти Даниила Хармса

Заратустра лежал, растянувшись на облаке, полностью состоящем из грязных старых носков, и одна из его несуществующих воображаемых ног опасно свисала с края. Над ним парила чайная чашка, вечно наполовину полная и подозрительно разумная. Неподалеку растерянный феникс спорил с самим собой, - есть или не есть особо упрямую медузу, непонятно как и зачем воспарившую в эту юдоль кайфа.
Внезапно Заратустра открыл глаза — и тут же закричал: «НЕЕЕЕТ!».
Заратустра завыл, схватившись за виски, словно пытаясь заглушить шум всей этой абсурдности происходящего вокруг, или, может быть, просто отогнать невыносимый запах подгоревших тостов, доносившийся откуда-то поблизости.
Краем глаза он заметил среди носков особенно агрессивного жирного слизня, который полз к Заратустре с пугающей скоростью. Недолго думая, он схватил парящую в воздухе чашку и швырнул её прямо в существо.
От удара слизень замер на полпути, его тушка странно дернулась, а затем он рухнул на кучу разномастной обуви.
- Чёрт! — подумал при этом Заратустра, — зачем мне столько обуви? У меня ведь в сущности и ног-то никаких нет! Да и рук тоже... — Он с удивлением уставился на то, чем швырнул чашку. Этим чем-то оказался странный отросток, похожий на тонкий хобот.
 — Откуда это у меня? — удивился Заратустра и спрятал хобот в свою задницу. Задница улыбнулась и озорно свистнула в хобот. Свист наполнил Заратустру странными вибрациями, которые проникли в самое его сознание, резонируя новыми смыслами, и он снова погрузился в ленивый сон, созерцая самого себя и эти новые смыслы, окутывающие пространство его многогранного Я.
По мере того как Заратустра погружался в сон, вибрации, пронизывающие его сознание, начали вплетаться в ткань его сновидений. Нити смысла, эмоций и чистой бессмыслицы сплелись в сюрреалистическом гобелене, рисуя яркие образы на холсте его разума.
В один момент он стоял на вершине горы, полностью состоящей из книг, и читал названия, написанные невидимыми чернилами. В следующий момент он обнаружил, что плывёт на гигантском кальмаре по морю парящих часов, каждый из которых тикает в обратном направлении.
С каждой минутой сны Заратустры становились всё более дикими и беспорядочными. Он бродил по местам, где гравитация не подчинялась логике, а цвета пели мелодии, которые слышал только он. Горы парили вверх тормашками, реки устремлялись в небо, а деревья нашептывали ветру свои тайны.
В какой-то момент он наткнулся на бескрайнюю пустыню, простиравшуюся во всех направлениях. Вдалеке он заметил мерцающий мираж — оазис, окружённый высокими пальмами, которые слегка покачивались на несуществующем ветру. Движимый любопытством, он подошёл ближе и обнаружил, что вода на самом деле состоит из жидкого золота.
- Да ведь я внутри унитаза! — внезапно осенило Заратустру. – И всё это золото, не более чем моча!
И тут гигантская задница Бытия накрыла его своей тенью. «Это натуральный пиzдец!», -пронеслось в нём осознание момента и Тьма накрыла его разум забвением.
Заратустра оказался в ловушке в самом средоточии бытия — в колоссальной заднице Сущего. Он почувствовал, как погружается всё глубже в бездну, поглощаемую пустотой забвения.
Однако, когда надежда уже была потеряна, сквозь мрак пробился луч света. Он исходил из глубин самой Клоаки Мироздания и ритмично пульсировал бухающим сердцем. Заинтригованный, Заратустра потянулся к Свету и вскоре оказался в потайной камере, уютно спрятанной в складках космической плоти.
Но вдруг что-то нестерпимое и мощное выплюнуло его в новый Мир.
- Уа!, — закричал Заратустра младенческим криком, полным боли, неожиданности и ужаса, прощаясь со всеми прежними своими Я. Чьи-то руки подхватили его, прижали к успокаивающему теплу неизвестной матери, и он ощутил во рту сладкий вкус молока. И погрузился в новый сон.
Его прежние «я» исчезли, растворившись, как туман в лучах утреннего солнца, оставив после себя лишь фрагменты воспоминаний и ощущений.
Погружаясь всё глубже в бездну бессознательного, он чувствовал, как его тянет в царство, не затронутое ни временем, ни пространством, — в место, находящееся между сном и явью. Там, среди кружащихся галактик и поющих звёзд, он парил в невесомости, окружённый бесконечным пространством возможностей. В этом пограничном состоянии Заратустра и обрёл покой.
И только кукареканье Фридриха Ницше, прыгающего вокруг Заратустры на одной ноге и периодически припадающего к сапогу ради глотка мочи, вносили немного сумятицы в это идиллическое пространство Заратустры.
- Так, глядишь, этот усатый таракан ещё решит (чего доброго или, скрее, недоброго), что знает меня и напишет потом обо мне какой-нибудь вздор, - лениво подумал Заратустра и повернулся на другой бок.