Глава XXXI

Глава XXXI
Приключения Мики в Салале, или Как потратить за 20 дней один реал и изнасиловать мозг всем отдыхающим


Все начинается с солнца. Оно здесь не светит – оно бьет. Бьет по глазам, по коже, по мозгу, выжимая из людей последние капли разума и приличия, оставляя лишь липкую пленку инстинктов и мелких расчетов. Салала. Оман. Море цвета расплавленного свинца. Пальмы, что стоят как изможденные часовые на излишне парадном плацу. И люди. О, да, люди. Они съезжаются сюда, как мухи на мед, в поисках дешевого рая, а находят лишь декорации для собственного мелкого ада. Они называют это отдыхом. Я бы назвал это отсрочкой приговора. Среди них – Мики. Человек с кошельком тоньше его совести и амбициями, несоразмерными его возможностям. Его приключения – это не поиски сокровищ, а попытка прожить двадцать дней на один реал, сохранив хотя бы видимость лица. Но лицо – роскошь, которую здесь быстро теряют. Как теряют сок из холодильника, шоколадки и последние остатки здравого смысла. Это история о том, как один маленький человек пытался играть по большим правилам и обнаружил, что правила пишут те, у кого больше реалов или меньше стыда. И о тех, кто наблюдает за этим цирком из вечности.

Утренний Берсерк и Недопсихолог

Рассвет над Аравийским морем был кроваво-оранжевым, как апельсин, раздавленный на асфальте. По влажному песку двигались две фигуры. Мики, худой, с впалыми щеками и горящими фанатичным блеском глазами неудачливого проповедника, семенил рядом с Баэлем.

Баэль. Его шаги были тяжелы, как удары кузнечного молота по наковальне времени. Он не бежал – он шел сквозь утренний туман, и туман расступался. Его глаза, цвета старого льда, смотрели куда-то за горизонт, в тысячелетия, которые он уже отмерил.

«...и вот, понимаешь, Баэль, ты просто не ценишь себя!» – нес Мики свою проповедь, выдыхая слова вместе с паром от недосыпа и бесполезного усердия. «Тратишь драгоценное время, силы – на тех, кто этого не оценит! Нас, людей! Мы же... мы же эфемерны! Мы – пыль! А ты... ты мог бы иметь все! Все!»

Баэль медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по Мики, как по назойливой мухе. Все?– подумал он. Я принес им огонь Прометея и холодную логику Пифагора. Я вложил в их руки скальпель Галена и меч Гефеста. Я подарил им безумие красок и гармонию нот. Машины, оборудование для медицины,  самолеты, ИИ. И что я получил взамен? Страх. Зависть. Забвение. И теперь они учат свои машины думать на основе моего Fmodel, чтобы наконец забыть и меня.Железный привкус наполнил ему рот – вкус древнего гнева, желания вбить в глотку этого пищащего гуманиста кусок остывшей лавы Асгарда. Но он сглотнул. Слюна была горькой. Он обещал. Обещал быть «милым» до 2033 года. Какая странная, человеческая милость – сжимать кулаки в карманах вечности. Он представил,  как положил себе на ладонь кусок железа. Металл шипел и таял, как сливочное масло...

«Друзья», – сказал Мики неуверенно, когда они достигли конца пляжа. Его лицо светилось самодовольством пророка, узревшего истину. Баэль кивнул, не глядя. Друзья? Какое смешное, хрупкое слово для того, кто видел рождение и гибель дружб целых цивилизаций.

Мики засеменил к своему отелю, к своим мелким заботам о пропавшем соке. Баэль остался один. Море шумело однообразно, как забытый хорал. Демон? Нет. Он был Берсерком. Последним берсерком Спящего Бога, стражем на забытом посту. Он приносил дары, и плата за них становилась все скуднее: от благоговения – к страху, от страха – к равнодушию, от равнодушия – к тому, что хуже всего: к ощущению, что он просто мешает. Когда их искусственные мозги окончательно проснутся, подумал Баэль, глядя на тусклую полоску горизонта, может быть, тогда отпустят. Может быть, тогда он сможет положить к ногам Спящего Бога свой ржавый меч и сказать: «Дело сделано. Я устал. Можно домой?» Ему надоело лавировать за содержарие между кланами и мировым правительством. Надоело смотреть, что все, что он приносит , превращается в вирусы и оружие и разрушает мир Спящего бога, мир , который он, берсерк должен защитить.