Глава XLVI

Глава XLVI: Отъезд как Исход. Меланхолия Розового Пса

Аня Олоф, Снеговик… Она тоже собиралась уезжать. Растаяла не физически, как наш безымянный друг, а морально. Зовет Воронеж? Ремонт в квартире? Или просто стены, где нет этого вечного грохота барабанов, этой пыли, въевшейся в душу, этого страха, витающего в воздухе? Не знаю условий ее освобождения. Знаю только, что она – призрак. Тень с нарисованной, застывшей улыбкой, скользящая по вагону, не оставляя следов на пыльном полу.

Я держусь. Пока. Как последний бастион бессмысленного, упрямого сопротивления. Чувствую себя в относительной безопасности лишь благодаря своему «нет» и хлипкому щиту первоначального контракта. Но я вижу других. Молоденьких кукол, только что вынутых из коробок, еще пахнущих краской и клеем. Их ломают. Методично. Давление. Страх перед Корсаром, перед неизвестностью. Сладкие, липкие как патока, обещания. Манипуляции Алисы, которая, сама того не желая, стала эффективным инструментом давления. Их заставляют подписывать эти кабальные листы, молчать, терпеть невыносимое. Они не выдерживают. Как не выдержала бы Кристина очередного костюма Лего. Они гаснут, как лампочки, одна за другой.

Розовый Пес молча сидит на своем ящике. Его меланхолия – тяжелая, густая, как смог. Она заполняет пространство вокруг него. Он смотрит на суетливые, нервные сборы Ани, на дрожащие руки Кристины, упаковывающей свои жалкие пожитки. Он видел это. Видел Снеговика, превратившегося в лужу. Видел бегство барабанщиц. Видел нас всех. Его молчание – самая громкая, самая пронзительная эпитафия этому месту, этому вагону скорби. Ржевский пытается разрядить гнетущую атмосферу, разматывая новый похабный анекдот про поручика, прапорщика и куклу Вальдорфскую, но смеха нет. Только горькая усмешка в уголках его губ, да хриплый кашель. Даже его броня цинизма дала трещину под напором этой вселенской тоски.

ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ