Победа Искандера над Дарием и смерть Дария

 ИСКАНДЕР-НАМЕ. ПОБЕДА ИСКАНДЕРА НАД ДАРИЕМ И СМЕРТЬ ДАРИЯ

 Круговой своей чаши, о кравчий, огнем
 Дай сиянье всему. Я мечтаю о нем:

 Этот пламень сжигает в рубиновой чаше
 Все печали, что в сердце мы приняли наше.

 * * *

 Хоть на этой земле нам отраден привал,
 К торопливости все же нас кто-то призвал.

 Две калитки в саду, столь отрадном для взора,
 Но железного нет на калитках затвора.

 Ты, в калитку войдя, оглядись. Впереди
 Есть другая калитка. Побудь — и уйди.

 Не безмерно люби ароматную розу,
 Неизбежной разлуки припомни угрозу.

 Береги свой счастливый, свой нынешний день.
 Все былое — ничто. Все грядущее — тень.

 Этот путь не для радости нам назначали,
 А, быть может, для горести и для печали.

 Пригласили на свадебку ослика — он
 И воды натаскал и мешком нагружен

* * *

 Вот что этому вслед стихотворцем радивым
 Было явлено всем в его слове правдивом:

 Светлый день отснял и покровом густым
 Скрыл его полыханье полуночный дым,

 И луною, чтоб радовать смертные очи,
 Приукрасился сумрак спустившейся ночи.

 На переднем краю всех частей войсковых
 До утра были зорки глаза часовых.

 Караулы кружили, как жерновы. В скалах
 Куропатки кричали. Немало усталых,

 В тяжкой дреме узрев боевого слона,
 Застонав, пробуждались от страшного сна.

 Отдыхало бойца распростертое тело,
 Но забвенье к нему все ж прийти не хотело.

 И молились в тиши все войска, чтоб текла,
 Бесконечно текла полуночная мгла,

 Чтобы день заслонила она им собою,
 Чтобы долго не звал он их к новому бою.

 А цари размышляли, томительный гнев
 Друг на друга в безмолвии преодолев:

 «День взойдет, о своем вспомнив светлом начале,
 Чтоб от черного белое мы отличали, —

 И мы рядом поедем… На кратком пути
 К примерению путь мы сумеем найти.

 Повод к поводу, между войсками по лугу
 Проезжая, мы дружбу изъявим друг другу».

 Но советники Дарию дали совет,
 Угасивший благого намеренья свет.

 Не воспринял никто столь возможного блага.
 Царь услышал: «Сражайся! Победна отвага!

 Ведь румиец поранен. В борении с ним
 Превосходство бесспорное мы сохраним.

 Выйдем завтра на бой. И в сраженье упорном
 Всех уложим румийцев на поле просторном».

 Так сказали одни, а другие мужи
 Предлагали дорогу уловок и лжи.

 Два злодея за битву свой подали голос:
 «Не падет ни один с повелителя волос!»

 Но и царь Искендер под луной, в тишине,
 По-иному подумал о завтрашнем дне.

 Может статься, что двух полководцев дорога
 Его храбрости — все ж неплохая помога.

 И открыл он соратникам душу свою:
 «День взойдет, и мы завтра в Мосульском краю,

 Вновь приступим к достойному славному бою,
 Мышцы нашей души укрепляя борьбою.

 Если мы победим — мы над миром царим.
 Если Дарий — то царство возглавится им.

 Судный день всем живущим неведом грядущий,
 Все ж на завтра его нам назначил всесущий»,

 И лежали бойцы, видя страшные сны,
 Предвещаньем и ужасом темным полны.

 Двери света раскрылись над ближней горою,
 И блеснула вселенная новой игрою:

 Просо звезд замесив, мир украсивши наш,
 Испекла она в небе горячий лаваш.

 И войска задрожали, что тяжкие горы,
 И в смятенье пришли все земные просторы.

 Царь из рода Бахмана, восстав ото сна,
 Чтоб удача была ему в руки дана,

 Чтоб для боя ни в чем не сыскалось помехи, —
 Осмотрел все колчаны, щиты и доспехи.

 Сотни гор из булата воздвиг он, и клад
 Он решил сохранить между этих оград.

 Кончив с правым крылом, озаботился левым:
 И оно для врага станет смерти посевом.

 Крылья в землю вросли. Был придержан их пыл.
 Недвижим был железный, незыблемый тыл.

 Царин стал в сердцевине отряда, и, вся,
 Возвышалось над ним знамя древнего Кея.

 Искендер взял на бой свой нетронутый меч;
 К смертной схватке сумел он его приберечь.

 Всем храбрейшим, овеянным воинской славой,
 Приказал он идти у руки своей правой.

 Многим лучникам, левой стрелявшим рукой,
 Быть он слева велел. И порядок такой

 Он назначил для тех, кто и службой примерной
 И всей силой — охраною был ему верной:

 Вкруг него встать стеною, — не то, что вчера.
 Был он — словно булат, был он — словно гора

 Огласился простор несмолкаемым криком.
 Небеса возвестили о гневе великом.

 Зарычала труба, как встревоженный лев.
 Смелый змей заплясал. И заплакал напев

 Исступленно вопящего тюркского ная,
 Все сердца страшной дрожью дрожать заставляя.

 На слонах загремели литавры, — и в Нил
 Не один, ужаснувшись, нырнул крокодил.

 Завопила труба, — и у лучников многих
 На бегу подкосились от ужаса ноги.

 Грозный треск от пустых барабанов пошел,
 И качнулись все горы, зазыблился дол.

 Копья были в жару, — и, как будто в недуге,
 Чтобы воздух глотнуть, пробивали кольчуги.

 Ливень стрел стал неистов и был он таков,
 Что про дождь свой забыла гряда облаков.

 Два кровавые моря взыграли. Повсюду
 Видел воин тюльпанов багряную груду.

 О циновке своей многоцветной земля
 Позабыла, по ветру ее распыля.

 Ртуть мечей засверкала в клубящейся мути,
 Разбегались бойцы с торопливостью ртути.

 Столько копий булатных вонзилось в тела,
 Что в горах за скалою дрожала скала.

 Так, врубаясь, мечи скрежетали от злости,
 Что рассыпались гор загремевшие кости.

 Столько стрел в колесо небосвода вошло,
 Что оно быть поспешным уже не могло.

 Так стремились к устам остроклювые дроты,
 Что устам и дышать уж не стало охоты.

 Стали копья шипами запретных оград.
 А щиты — словно тесный тюльпановый сад.

 Всех настиг Судный день, страшный День воскресенья!
 И не стало исхода, не стало спасенья.

 Столько всадники яростных бросили стрел,
 Что швыряли колчан: он уже опустел.

 И тела громоздились потомков Адама,
 И работала смерть, и быстра и упряма.

 О себе на побоище каждый радел.
 Кто подумал о том, сколько брошенных тел!

 Кто в одежде печали готовится к бою?
 Только синий кафтан под кольчугой иною.

 Речь прекрасная, помню, была мне слышна, —
 Кто-то мудрый сказал: «Смерть на людях красна».

 Смерть убьет одного, а заплачет весь город.
 Разорвет на себе он в отчаянье ворот.

 А весь город умрет где-то там вдалеке, —
 И никто не заплачет в глубокой тоске.

 Столько мертвых простерлось на горестном лоне,
 Что пред страшной преградою пятились кони.

 И на Тигре кровавом, как желтый цветок,
 Отраженного солнца качался челнок.

 Но румийские копья в сраженье сверкали
 Горячей, чем заката багряные дали.

 Меч иранский, сражаясь, так жарко сверкал,
 Что согрел сердцевину насупленных скал.

 Так враги развернули меж грома и гула
 Судный день на прекрасной равнине Мосула!

 Рассыпались отряды иранцев, и прах
 Всю равнину покрыл. Был один шахиншах.

 Позабыло о нем его войско. Упорно
 Продолжалась борьба. В поле стало просторно.

 Нелюбим был придворными Дарий — и он
 Их заботою не был в бою окружен.

 И внезапно, мечами ударив с размаху,
 Нанесли двое низких ранение шаху.

 Наземь Дарий повергся. Его не спасут,
 Над смятенной землей Страшный начался суд.

 Сотрясая простор, пало дерево Кея.
 Тело, корчась, лежало, в крови багровея.

 Тело мучилось в горе, в нежданной беде.
 Светоч с ветром не в дружбе, — они во вражде.

 Поспешили убийцы к царю Искендеру
 И сказали: «Мы приняли должную меру.

 Мы зажгли наше пламя, не хмурь свою бровь,
 Для тебя мы властителя пролили кровь.

 Лишь удар нанесли, — и прошло его время.
 Он целует теперь твое царское стремя.

 На него погляди, больше нет в нем огня,
 Омочи его кровью копыта коня.

 Мы исполнили все, что тебе обещали,
 Ты нам повода также не дай для печали:

 Передай в наши руки обещанный клад,
 Мы стоим в ожидании щедрых наград».

 Искендер, увидав, что два эти злодея
 На убийство владыки пошли, не робея,

 Что при них и ему безопасности нет, —
 Пожалел, что он дал им свой царский обет.

 Каждый мощный, узрев, что с ним равный во прахе,
 Неизбежно пребудет в печали и в страхе.

 И спросил Искендер: «Изнемогший от ран,
 Где простерт покровитель народов и стран?»

 И злодеи туда привели государя,
 Где ударом злодейским повержен был Дарий.

 Искендер не увидел, взглянувши вокруг,
 Ни толпы царедворцев, ни стражи, ни слуг.

 Что пришел шахиншаху конец, — он увидел,
 Что во прахе был кейский венец, — он увидел.

 Муравьем был великий убит Соломон!
 Перед мошкой простерся поверженный слои!

 Стал подвластен Бахман змея гибельным чарам.
 Мрак над медным раскинулся Исфендиаром.

 Феридуна весна и Джемшида цветник
 Уничтожены: ветер осенний возник!

 Где наследная грамота, род Кей-Кобада!
 Лист летит за листом, — нету с бурею слада!

 И спешит Искендер, вмиг покинув, седло,
 К исполину во прахе и хмурит чело,

 И кричит он толпе подбежавших придворных:
 «Заточить полководцев, предателей черных,

 Нечестивцев, кичливых приспешников зла,
 Поразивших венчанного из-за угла!»

 И склонился к царю, как склоняются к другу,
 Расстегнул он его боевую кольчугу,

 Головы его мрак на колен своих свет
 Положил, — и такому участью в ответ

 Молвил Дарий, открыть своих глаз уж не в силах:
 «Встань из крови и праха. Не чувствую в жилах

 Животворного пламени. Пробил мой час.
 Весь огонь мой иссяк. Мой светильник погас.

 Так ударил мне в бок свод небесный недобрый,
 Что глубоко вдавил и разбил мои ребра.

 О неведомый витязь, свой бок отстрани
 От кровавого бока. Ушли мои? дни,

 И разодран мой бок наподобие тучи»
 Все ж припомни мой меч смертоносный, могучий…

 Ты властителя голову трогать не смей
 И не смейся: судьба: насмеялась над ней.

 Чья рука протянулась, дотронуться смея,
 До венца, — до наследья великого Кея?

 Береги свою длань. Еще светится день,
 Погляди: это — Дарий… не призрак, не тень.

 Небосвод мой померк, день мой бледный недолог,
 Так набрось на меня ты лазоревый полог.

 Не гляди: кипарис распростертый ослаб.
 Не взирай на царя, — он бессильней, чем раб.

 Не томи состраданьем: я в узах. Я пленный.
 Лишь в молитве меня поминай неизменной.

 Я — венец всей земли. Смертной муки не множь:
 Если я задрожу, — мир повергнется в дрожь.

 Уходи! И, заснув, я все связи нарушу.
 Праху — тело отдам, небесам — свою душу.

 Смерть близка. Не снимай меня с трона, — взревет
 Страшной бурей вращающийся небосвод.

 Истекает мой день… Уходи! Хоть мгновенье
 Одиночества дай… Мне желанно забвенье.

 Если вздумал венец мой, себе на беду,
 Ты похитить, — помедли! Ведь я отойду.

 А когда отрешусь я от мира, — ну что же!
 Унесешь мой венец, мою голову — тоже».

 Искендер застонал: «О великий! О шах!
 Близ тебя — Искендер. Пал зачем ты во прах?

 Почему к твоему я припал изголовью
 И забрызган твой лик твоей царскою кровью?

 Но к чему эти жалобы? Все свершено!
 Что стенанье? Тебе не поможет оно!

 Если б к звездам поднялся челом ты венчанным,
 Я служеньем служил бы тебе неустанным.

 Но у моря — ко мне снисходительным будь! —
 Я стою в волнах крови, в крови моя грудь.

 Если б я заблудился иль было б разбито
 На пути роковом Вороного копыто, —

 Может статься, твой вздох не терзал бы меня.
 И такого не знал бы я страшного дня…

 Я клянусь! Я творцу открывал свою душу.
 Я сказал, что я смерть на тебя не обрушу.

 Но ведь камень внезапный упал на стекло.
 Нет ключа от спасенья. Несчастье пришло.

 Ведь остался из отпрысков Исфендиара
 Ты один! О, когда бы мгновенна и яра

 Смерть меня сокрушила, и я бы притих
 С побледневшим челом на коленях твоих!

 Но напрасны моления! Ранее срока
 Мы не вымолим смерти у грозного Рока.

 Каждый волос главы наклоненной твоей
 Сотен тысяч венцов мне милей и ценней.

 Если б снадобье было от гибельной раны,
 Я нашел бы его, — все объехал бы страны.

 Да исчезнут все царства! Да меркнет их свет,
 Если Дария больше над царствами нет!

 В кровь себя истерзай над престолом, который
 Опустел, над венцом, что не радует взоры!

 Да исчезнет навек смертоносный цветник!
 Весь в шипах садовод. Он в крови, он поник!

 Грозен мир. Ниспровергнут безжалостно Дарий
 Подавая нам дар, яд скрывает он в даре.

 Нету силы помочь кипарису. И плач
 Я вздымаю. Заплачь, мое сердце, заплачь!

 В чем желанье твое? Подними ко мне вежды.
 Что пугает тебя? Что дарует надежды?

 Прикажи мне любое! Обет я даю,
 Что с покорностью выполню волю твою».

 Слышал стон этот сладостный тот, кто навеки
 Уходил, и просительно поднял он веки

 И промолвил: «О ты, чей так сладок удел,
 О преемник благой моих царственных дел!

 Что отвечу? Ведь я уже в мире угрюмом,
 Я безвольнее розы, несомой самумом.

 Ждал от мира шербета со льдом, — но в ответ
 Он на тающем льду написал про шербет.

 От бесславья горит моя грудь. И в покрове
 Я простерт. Но покров мой — из пурпурной крови.

 И у молний, укрытых обильным дождем,
 Иссыхают уста и пылают огнем.

 Ведь сосуд наш из глины. Сломался, — жалеем,
 Но ни воском его не починим, ни клеем.

 Все бесчинствует мир. Он еще не притих.
 Он приносит одних и уносит других.

 Он опасен живущим своею игрою,
 Но и спасшихся прах он тревожит порою.

 Видишь день мой последний… Вглядись: Впереди
 День такой же ты встретишь. Так правду блюди!

 Если будешь ей верен всегда, то в пучину
 Не падешь и отрадную встретишь кончину.

 Я подобен Бахману: сдавил его змей
 Так, что он и не вскрикнул пред смертью своей.

 Я — ничто перед силою Исфендиара,
 А постигла его столь же лютая кара.

 Все в роду моем были убиты. О чем
 Горевать? Утвержден я в наследстве мечом.

 Царствуй радостно! Горькой покорствуя доле,
 Я не думаю больше о царском престоле.

 Но желаешь ты ведать, чего б я хотел,
 Если плач надо мной мне пошлется в удел?

 Три имею желанья. Простер свою длань я
 К миродержцу. Так выполни эти желанья!

 За невинную кровь — вот желанье одно —
 Быть возмездью вели. Да свершится оно!

 Сев на кейский престол — вот желанье второе, —
 Милосердье яви в государственном строе.

 Семя гнева из царской исторгнув груди,
 Мое семя, сынов моих, ты пощади.

 Слушай третье: будь хладным и сдержанным с теми,
 Что мой тешили взор в моем царском гареме.

 Но прекрасную дочь мою Роушенек,
 Мной взращенную нежно для счастья и нег,

 Ты возвысь, осчастливь своим царственным ложем.
 Мы услады пиров нежноликими множим.

 В ее имени светлом — сиянья печать;
 Надо Солнцу со Светом себя сочетать».

 Внял словам Искендер. Все сказал говоривший.
 Встал внимавший. Навек засыпал говоривший…

 Мрак покрыл небосвод, покоривший Багдад,
 Скрывший царский дворец и весь царственный сад,

 Сбивший плод с древа Кеев и сшивший для дара
 Синий саван — огромнее Исфендиара.

 День отвел от земли свой приветливый взгляд.
 Стал невидим рубин. Появился агат, —

 И всю ночь Искендер сокрушался, взирая
 На того, кто был славен от края до края.

 Он взирал на царя, но рыдал о себе:
 Тот же выпьет он яд, шел он к той же судьбе.

 И рассвет на коне своем пегом встревожил
 Все вокруг и коня разнуздал и стреножил.

 Приказал Искендер, чтоб обряжен был шах,
 Чтобы прах опустили в родной ему прах,

 И под каменным сводом к его новоселью
 Чтоб воздвигли дворец с золотой колыбелью.

 И когда сей чертог был усопшему дан,
 Мир забыл, кто виновник бесчисленных ран.

 Обладателей тел почитают, покуда
 В их телах есть душа, что чудеснее чуда.

 Но когда их тела покидает душа,
 Все отводят свой взор, удалиться спеша.

 Если светоч погас, — безразлично для ока,
 На земле он стоял иль висел он высоко.

 По земле ты бродил иль витал в небесах,
 Если сам ты из праха, сойдешь ты во прах.

 Много рыб, что расстались с волнами родными,
 Поедаются вмиг муравьями земными.

 Вот обычай земли! На поспешном пути
 Все идут, чтобы идти и куда-то уйти.

 Одному в должный срок он стоянку укажет,
 А другому «вставай» раньше времени скажет.

 Ты под синим ковром, кратким счастьем горя,
 Не ликуй, хоть весь мир — яркий блеск янтаря.

 Как янтарь, станет желтым твой лик. И пустыней
 Станет мир. И пойдешь за одеждою синей.

 Если в львином урочище бродит олень,
 Его срок предуказан, мелькнет его день.

 Словно птица, сбирайся в отлет свой отрадный,
 Не пленяйся вином в этой пристани смрадной.

 Жги, как молния, мир! Не жалей ничего!
 Мир избавь от себя! А себя — от него!

 Мотылек — легкокрыл. Саламандра — хромая,
 Все ж их манит огонь, чтобы сжечь, обнимая.

 Будь владыки слугой иль владыкою будь, —
 Это горесть в пути, или горести путь.

 Вечный кружится прах. И, охвачены страхом,
 Мы не знаем, что скрыто крутящимся прахом.

 Это старый кошель, полный складок, и он
 Затаил свои клады; не слышен их звон.
 
 Только новый кошель будет звонок. А влага
 Зашипит, если с влагой впервые баклага.

 Кто б узнать в этой «Башне молчанья» сумел
 Всю былую чреду злых и праведных дел?

 Столько мудрых томил в своих тленных пределах
 Этот мир! Умертвил столько воинов смелых!

 Свод небесный — двухцветен. Кляня и любя,
 Он двойною каймою коснулся тебя:

 То ты ангелом станешь всем людям на диво,
 То тебя он придавит, как злобного дива.

 Он, что хлеба тебе дать под вечер не смог,
 Утром в небо поднимет свой круглый пирог.

 Для чего в звездной мельнице, нам на потребу
 Давшей это ничто, — быть признательным небу?

 Ключ живой обретя, пост воспримешь легко.
 Будь, как Хызр. Что нам финики и молоко!

 Уходи от того, в ком есть сходство со зверем,
 Люди — дивы, а дивам мы души не вверим.

 Мчатся в страхе онагры, — их короток век:
 Человечность свою позабыл человек.

 От людей и олень, перепуган без меры,
 Мчится в горы, на скалы, в глухие пещеры.

 В темной роще, листву с легким шумом задев,
 Вероломства людей опасается лев.

 Благородства расколот сверкающий камень!
 Человек! Человечности где же твой пламень?

 «Человек» или «смерть»? Ты на буквы взгляни, —
 И поймешь: эти двое друг другу сродни.

 Мрачен дух человека и в злобе упорен,
 Как зрачок человека, он сделался черен.

 Но молчи и значенье молчанья пойми!
 Говорить о сокрытом нельзя, Низами!

 Ты меж спящих иль нет! Мертвецов они глуше!
 Ты усни иль заткни хлопком тотчас же уши.

 У лазурного свода учись: небосклон
 С желтым — желт, с красным — красным становится он.

 По ночам, когда звезды сплетают узоры,
 Многоцветным сияньем он радует взоры;

 Светлым днем, когда светит великий алмаз,
 Он приятен всем людям, хоть он — одноглаз.

Источник: Искандер - Наме // Низами Гянджеви