Чужие среди своих

Холодный, пробирающий до костей октябрьский ветер гудел в разбитых окнах домов покинутого поселка «Заря». Воздух пропитали запахи гари, разложения и пыли. Российский контрактник, старший сержант Алексей Гордеев,«Лёха», прислонился к стене кирпичного сарая, вполуха слушая доклад младшего по званию. Его лицо, изрезанное шрамами еще с Чечни и Сирии, казалось высеченным из камня. Усталость въелась глубоко в морщины вокруг глаз.
Ветер шевелил обрывки агитационных листовок, прибитых грязью к разбитой брусчатке. Где-то вдалеке, за холмами, глухо ухали орудия — свои или чужие, Лёха уже не различал. Война стерла границы между фронтом и тылом, между днем и ночью.
— Третья рота закрепилась на окраине, но без поддержки арты далеко не продвинутся. — монотонно бубнил Костя, младший сержант, переминаясь с ноги на ногу.
Костя был молодым бойцом из ДНР, местный парень. И камуфляж его выглядел новым, глаза горели тревогой и неопытной решимостью.
Гордеев кивнул, не отрывая взгляда от пустого оконного проема напротив. Там, в темноте, чудилось движение. То ли крыса, то ли ветер, то ли снайпер. Он давно научился не доверять тишине.
Из кармана рваного камуфляжа он достал помятую сигарету, зажал в зубах, но так и не прикурил. Осталась последняя, а когда подвезут новые, черт его знает.
— Сказать Санычу, чтоб бойцов не гнал в лоб. Пусть ждут темноты. — хрипло бросил он, сплевывая в сторону.
— Понял.
Лёха закрыл глаза, на секунду дав себе передышку.
— ...и ни души, товарищ старший сержант. – продолжал Костя. – Как сквозь землю провалились. Только старуха в подвале на Рудной притаилась, дрожит, слова вытянуть не можем.
— И не вытянете. – хрипло отозвался Лёха,  проводя рукой по коротко стриженной седеющей щетине. – Глаза видали? Страх в них глубже любого рва. Ты же здешний, Костя? Знаешь этот поселок?
Костя кивнул, глядя на руины школы, где, вероятно, учился.
— Знаю. Тихий был. Старики да дачники в основном... Теперь вот.
Они оба вздрогнули, услышав резкий голос командира роты, капитана Седова, выходящего из уцелевшей хаты, превращенной в КПП.
— Гордеев! Ко мне! Срочно!
Лёха потянулся, кости хрустнули и пошел, :
— Держи ухо востро. — отдал Косте короткий приказ. — Чует мое сердце, тишина эта, ох не к добру.
В хате пахло сыростью, табаком и металлом. На столе, накрытом потрепанной картой, склонились Седов и старлей—разведчик Петров. Лица напряженные.
— Садись, Гордеев. – Седов ткнул пальцем в точку на карте западнее их позиций. – Село «Рассвет». В трех километрах. Разведданные. Петров.
Петров, худой и юркий, заговорил быстро.
— Наблюдали трое суток. Люди в камуфляже ВСУ. Но... не наши стандартные «туристы». Ни окопов не роют, ни огневых не выставляют. Ходят стайками. Методично. Дом – двор – сарай. Выносят вещи, грузят на «Богдан» и ГАЗ—66. Телевизоры, мешки какие-то... Вчера вот корову погрузили.
— Мародеры? — нахмурился Леза. — Дезертиры?
— Бинго. – хмыкнул Седов. – Наш штаб полагает, что «черные». Банда, которая под шумок войны грабит брошенное и не только. Судя по беспределу там смесь беглых зеков, дезертиров и, возможно, наемников. Оборотни. В форме, но не армия. Проклятие любой войны.
Гордеев молча опустился на ящик с патронами, переваривая информацию. Война всегда привлекала отребье,  всякого рода крыс, которые кормились на ее отбросах. Но эти были организованнее обычных мародеров.
— Сколько их? — спросил он, глядя на карту.
— По нашим данным, человек двадцать. — ответил Петров. — Но точных цифр нет. Они не задерживаются на месте, постоянно перемещаются. Сегодня «Рассвет», а завтра уде в  другом селе.
— Вооружение?
— Автоматы, пара пулеметов. Возможно, гранатометы. Вчера видели, как один таскал РПГ.
Леха почесал щетину на подбородке.
— И что прикажете? – спросил Лёха, чувствуя, как в груди закипает знакомое глухое негодование.
— Наблюдать и докладывать, – отрезал Седов. – Наш приказ удержание «Зари». «Рассвет» вне зоны ответственности. Там могут быть и свои, и чужие активные подразделения. Лесть в логово этой сволочи сровни самоубийству. Ну и нарушение приказа. Ясно?
— Так точно. – автоматически ответил Лёха.
Но его глаза, холодные и острые, говорили другое.
Той же ночью Лёха и Костя, нарушив приказ «не светиться», ползком двинулись в сторону «Рассвета». Лёха по зову того самого нутряного чувства, которое не раз спасало ему жизнь. Костя, потому что это была его земля и он не мог сидеть сложа руки.
Луна, как выщербленный серебряный рубль, бросала длинные, искаженные тени от скелетов домов. Тишину нарушал только шелест ветра в сухих стеблях бурьяна, да далекие раскаты арты.
Вдруг Костя схватил Лёху за рукав. Из-за груды развалин, где раньше был магазин, доносился слабый, прерывивый стон. Они замерли, прижавшись к холодному кирпичу. Стон повторился. Жалобный, женский. Осторожно, с оружием наготове, они подобрались.
В луже лунного света, возле развороченного крыльца, сидела старушка. Лицо ее было избито в кровь, старенький платок съехал набок, обнажив седые, слипшиеся от крови волосы. Она обхватила руками колени и тихо плакала, покачиваясь из стороны в сторону. Увидев солдат, она вжалась в стену, забилась.
— Не троньте... — запричитала она. — Больше нечего... Все забрали...
Лёха медленно присел на корточки, стараясь говорить как можно мягче, что было не характерно для его хриплого голоса.
— Бабушка... Мы не тронем. Кто тебя так?
Старуха всхлипнула, всматриваясь в их камуфляж, непохожий на тот, что был у ее обидчиков.
— Солдаты... ваши? – прошептала она с трудом.
— Наши, бабуль. – тихо сказал Костя, присаживаясь. – Мы свои. Русские и донбасские. Кто тебя?
— Не знаю... – заплакала она снова. – В форме... как у тех... на другом языке молаят... Камуфляж... Все забрали... Последнюю картошку, сало... Курочку зарезали... – она вдруг забилась в истерике, пытаясь встать. – Ванюшку! Ванюшку моего забрали! Внучек! Пятнадцать лет! Кричал, отбивался... Увезли! Куда? Зачем?!
Лёха похолодел. Костя побледнел.
— Когда? – резко спросил Лёха, помогая старухе подняться.
Да... к вечеру... – всхлипывала она. – Пришли, кричали, ломали... Ванюшка заступился... Они его – дубинками, прикладами... Я за него – они меня отшвырнули... Очнулась – его уже нет...
Костя резко встал, оглядываясь по сторонам, будто надеясь увидеть следы. Но вокруг была только мертвая тишина и развалины, освещенные холодным лунным светом.
— Куда повезли? В какую сторону? – спросил он, стараясь не сорваться на крик.
Старуха бессильно махнула рукой в сторону дороги, ведущей к окраине поселка.
— Туда... На машинах...
— Давно?
— Да только что... Минут двадцать... На серой машине... Туда! – она трясущейся рукой указала в сторону глухого леса за селом. – В лесу у них... там, где старая шахта... Все туда свозят...
Лёха сжал кулаки так, что кости затрещали. Перед глазами встали картины Грозного, Алеппо... Лица тех, кого грабили и убивали свои же мародеры под шумок войны. И всегда находились те, кто говорил: «Не наш фронт».
— Костя. – его голос стал низким, опасным. – Отведи бабушку к нашим. К санитарам. Скажи Седову... – он замолчал.
Что сказать? Что они нарушили приказ? Что нашли пострадавшую?
— Сыночек... — старуха цеплялась за него. — Найдите Ванюшку... Умоляю... Он там пропадет...
Лёха посмотрел в ее распухшие, полные ужаса и мольбы глаза. Глаза матери. Бабушки. Тех, кого он клялся защищать, когда надевал форму.
— Найдем, бабушка. – сказал он твердо, отводя взгляд от Костиного вопросительного взгляда. – Клянусь. Отведи ее.
Когда Костя, поддерживая старуху, скрылся в темноте, Лёха закурил, пряча огонек сигареты в ладони. Он знал, что делать. И знал, что это путь к трибуналу или пуле. Но идти мимо он больше не мог. Его война всегда была войной за людей. За таких вот бабуль и их Ванюшек.
Вернувшись на КПП, он нашел не только Костю, ожидавшего его у входа с мрачным лицом, но и еще двоих.
«Димон», бывалый ополченец с Донбасса, лет сорока, с умными, усталыми глазами и автоматом Калашникова, который он чистил с почти религиозным усердием. И Ирина, санитарка, тоненькая, но с волевым подбородком и огромными, полными невысказанной боли глазами.
— Седов тебя в хвост и в гриву... – тихо выдавил Костя. – Грозит трибуналом.
— Знаю. – отозвался Лёха, глядя на Димона и Ирину. – А вы чего?
— Слышал про старуху. — Димон ткнул большим пальцем в сторону леса. — И про пацана. У самого дома нет, семья под обстрелом погибла. Таких тварей – только пулей. Я с тобой.
— Моего брата... — Ирина подняла на Леху влажные глаза. — Его подразделение попало в засаду неделю назад между «Зарей» и «Рассветом». Выживших нет... Но говорят, кто-то видел... пленных. В том же направлении. К шахтам. Я... я должна знать. Я иду.
Лёха посмотрел на эту маленькую, нелегальную группу. Четверо против неизвестного числа вооруженных нелюдей. Самоубийство. Но в их глазах горело то же, что и в его груди – ярость и отчаянная решимость.
— Собирайтесь. – коротко бросил он. – Только патроны, гранаты, воду, аптечки. Тихо и быстро. Мы не существуем. Пошли по следу крови.
След привел их вглубь старого, заброшенного угольного разреза. Заросшие бурьяном отвалы, покосившиеся вагонетки, зияющие черные провалы штолен. Возле одного из них заметили свежие следы машин, окурки, пустые консервные банки.
Лёха подал знак рукой, прищывая к тишине. Они замерли. Из темного зева штольни, прикрытого рваным брезентом, доносились голоса, смех, звон бутылок и... плач.
— ...тащи сюда ящик! – раздался хриплый бас. – Эй, Шнырь, не проспи там! Проверь «стадо»! К утру грузимся!
— Да пошли они все... – пробурчал другой голос. – Холодно тут, сволочи. Лучше бы в тепле грабили...
— Терпи, скоро в «рай» уедем. – засмеялся первый. – С таким грузом на год хватит. А пацаненка того... младшего... к «покупателям» пристроим. Спрос есть.
Ирина судорожно вдохнула, зажав рот рукой. Димон злобно сжал приклад. Лёха поймал взгляд Кости. Тот кивнул, он знал планировку шахты. Его дед здесь работал.
Он начертил на земле схему пальцем. Главный ствол, два ответвления, где могут держать пленных и большой зал в глубине. Вероятно, склад.
Они действовали как тени. Ирина и Димон, используя валуны и ржавую технику как укрытие, подобрались к входу. Лёха и Костя полезли выше, к вентиляционным отдушинам. Внутри было мрачно и сыро. Горели несколько керосиновых ламп и мощная переносная фара, запитанная от грохочущего где-то в глубине генератора.
В главном зале, у костра из разломанных ящиков, сидели человек десять. Камуфляж ВСУ был грязным, рваным, наброшенным поверх гражданки. Лица — жестокие, опустошенные или пьяно-веселые. На шее у «командира», здоровенного детины с татуировкой паука на лысине, болтался золотой крест невероятных размеров.
В углу сидели связанные люди. Старик, женщина с ребенком лет пяти... и парнишка-подросток, Ваня. Его лицо было в синяках, глаза безумные от страха.
— Тварь! – прошипела Ирина, увидев у одного из бандитов часы своего брата.
Димон схватил ее за руку.
Лёха с Костью нашли генератор в боковой штольне. Его охранял один сонный бандит с обрезом.
— Бесшумно. – шепнул Лёха Косте.
Тот кивнул в ответ. Как рысь подкрался сзади. Хруст был коротким и приглушенным.
Они отключили генератор. Тьма накрыла шахту, как могильный саван. В главном зале поднялся вопль, ругань, загремели опрокинутые банки.
— Засада! ВСУ! Или наши! – заорал кто-то.
— К выходам! Гады, свет дайте!
Началась паника. Бандиты метались в темноте, натыкаясь друг на друга, стреляли наугад. Вспышки выстрелов на миг освещали перекошенные лица.
— Сейчас! – скомандовал Лёха.
Он и Костя открыли огонь из своих укрытий наверху. Точечные, короткие очереди. Двое бандитов рухнули. Димон и Ирина бросили гранаты в скопление у главного входа. Грохот, крики, стоны. Ирина рванулась к пленным, перерезая веревки ножом.
— Бегите! Туда, к выходу! – кричала она, подталкивая старика и женщину с ребенком.
Ваня метнулся за ними.
— Держи их! – взревел «Паук», размахивая пистолетом. Он организовал нескольких бандитов и они открыли шквальный огонь, прижимая группу Лёхи к укрытиям. Пули звонко били по камням, сыпались искры. Огонь был слишком плотным. Костя вскрикнул, хватаясь за плечо. Пуля срикошетила.
— Димон! Прикрой Ирину и пацанов! – заорал Лёха, меняя магазин. – Костя, ты как?
— Жив! – сквозь зубы процедил тот.
— Их больше! И пулемет у них! – крикнул Димон, короткими очередями отстреливаясь из-за вагонетки. – Не продержимся!
Лёха оглянулся. Пленные и Ирина почти достигли бокового выхода, но бандиты, ведомые «Пауком», наседали, стреляя длинными очередями. Пулеметная очередь прошила стену над головой Вани. Парнишка упал, вскрикнув. Ирина бросилась к нему.
— Лёха! – крикнул Костя отчаянно. – Они зайдут с фланга! Надо отходить!
Лёха посмотрел на узкий лаз, куда пробирались спасенные. На Ирину, пытавшуюся поднять раненого в ногу Ваню. На Димона и Костю, прижатых огнем. На рвущихся к ним бандитов, чьи лица в сполохах выстрелов казались мордами хищников. Он знал этот шанс. Знакомое спокойствие накрыло его. Как в Грозном, когда он остался прикрывать отход разведгруппы.
— Костя. – его голос был удивительно спокоен. – Ты местный. Выведи их. Всех. Через старый вентиляционный ход. Помнишь?
— Да... но...
— Выводи! – приказал Лёха. – Димон! Помоги Ирине с пацаном! Быстро! Это приказ!
В его глазах горело нечто такое, что спорить было невозможно.
— Понял... — кивнул,  глядя в глаза. — Иди...
Лёха выдернул чеку из последней своей гранаты Ф-1, но не бросил. Снял с пояса еще две гранаты и связку тротиловых шашек, которые взял «на всякий случай».
Он видел, как Костя и Димон, волоча Ваню, исчезают в темном провале боковой штольни. Ирина бросила на него последний взгляд полный ужаса, благодарности и вопроса. Он махнул ей рукой: «Уходи!»
— Он один! Добить гада! – орал «Паук», ведя своих людей вперед.
Лёха встал во весь рост в проеме главной штреки. Он был прекрасной мишенью в свете их фонарей.
— СТОЯТЬ! – загремел его голос, многократно усиленный эхом штольни. – Кто шагнет дальше, всем хана!
Бандиты замешкались на секунду. Этого хватило.
— За Родину! – крикнул Лёха Гордеев не для пафоса, а потому что это были его последние слова.
И бросил гранату им под ноги.
Взрыв оглушил, поднял тучи пыли. Бандиты попадали, закричали. Лёха рванул чеку из связки гранат и шашек и изо всех сил метнул этот смертоносный сверток в свод над входом в главный зал, туда, где скала уже треснула от  взрывов. Потом развернулся и побежал вглубь штольни, туда, где по плану Кости должен был быть обвал.
— ВЗРЫВЯТКА! БЕГИ... — позади раздался бешеный вопль «Паука».
Мощный, сокрушающий грохот потряс землю. Свод не выдержал. Тысячи тонн камня рухнули вниз, заваливая вход в главный зал и погребая под собой кричащих бандитов. Волна взрыва и камнепада настигла Лёху, швырнув его вперед, как тряпичную куклу.
Последнее, что он увидел перед тем, как тьма и тяжесть навсегда сомкнулись над ним, была узкая щель света впереди. Выход, куда успели уйти его товарищи. Он не услышал, как грохот обвала сменился гробовой тишиной, нарушаемой лишь капающей где-то водой и предсмертными хрипами под завалом.
***
Костя, истекающий кровью, Димон, волочащий едва живого Ваню, и Ирина, оглядывающаяся с безумными глазами, выбрались на поверхность через полузаваленный вентиляционный лаз как раз в тот момент, когда земля содрогнулась под их ногами. Гул обвала прокатился по лесу, подняв тучи пыли.
— Лёха... – прошептал Костя, падая на колени и глядя на черный дым, поваливший из главного входа, теперь наглухо заваленного.
Димон молча перезарядил автомат, глядя в сторону шахты. Ирина обняла Ваню, который плакал, прижимаясь к ней.
— Он... он остался? – спросила она, уже зная ответ.
— Он остался. – глухо подтвердил Димон. – Чтобы мы ушли. Чтобы пацан жил.
Они добрались до «Зари» на рассвете, изможденные, окровавленные, ведя за собой спасенных.
Капитан Седов, услышав грохот обвала и увидев их, сначала хотел заорать. Но увидел лицо старухи, бросившейся к Ване с рыданием. Увидел пустоту в глазах Кости. Услышал сбивчивый, переполненный болью и яростью доклад Димоня.
Седов, жесткий, видавший виды офицер, побледнел. Он долго смотрел в сторону шахты, откуда они пришли. Потом резко повернулся к связисту.
— Соедини со штабом! Срочно! Доклад лично командующему! Координаты... – он назвал район шахты. – Там банда вооруженных мародеров-дезертиров. Похищали мирных, грабили. База уничтожена, вход завален. Но возможны выжившие в боковых штольнях. Требую санкции на зачистку силами спецназа и саперов. Повторяю: санкции на зачистку! Основание — ликвидация угрозы тылу и спасение гражданских. – он бросил взгляд на Лёху, вернее, туда, где его не было. – И доложите... доложите о подвиге старшего сержанта Гордеева Алексея. Представление... посмертно.
Слова «посмертно» повисли в холодном утреннем воздухе. Костя отвернулся, смахивая грязь и что-то еще со щеки. Ирина сжала фотографию брата. Димон молча кивнул.
Эпилог
Прошла неделя. Спецназ нашел и добил нескольких выживших в боковых штреках бандитов, включая тяжелораненого «Паука». Освободили еще пару измученных пленных. Награбленное добро изъяли.
Историю о солдате, который замуровал себя вместе с нелюдями, чтобы спасти чужих стариков и детей, передавали из уст в уста. Сначала в роте, потом в бригаде. Она обрастала деталями, но суть оставалась — он не прошел мимо.
В полуразрушенной церквушке на окраине «Зари», где чудом уцелела одна стена с образами, старая женщина, бабушка Вани, ставила тонкую восковую свечку.
Пламя трепетало на ветру, отбрасывая дрожащие тени на обугленные кирпичи.
— Царствие Небесное тебе, сынок... — крестилась, шепча. — Заступниче... За то, что не прошел мимо... За Ванюшку...
Свеча горела ровно, маленький островок света и памяти в море разрухи и войны. Памяти о том, что даже среди чужих и своих, в кромешном аду, находятся те, для кого слова «долг» и «человек» значат больше, чем приказ или собственная жизнь.