Незагадочная русская душа

     "Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее.
     Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях.
     Если б факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц — о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека.
     В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда — вниз головой — пленных красноармейцев, оставляя ноги их — до колен — на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других.
     Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных.
     В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землею и наблюдали, как эти — нарочито неправильно распятые люди — мучаются.
     Вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив ее гвоздем к дереву или столбу телеграфа, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звездочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов — эта операция называлась «одеть по форме». Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства.
     Творилось еще много подобных гадостей, отвращение не позволяет увеличивать количество описаний этих кровавых забав.
     Кто более жесток: белые или красные? Вероятно — одинаково, ведь и те, и другие — русские. Впрочем, на вопрос о степенях жестокости весьма определенно отвечает история: наиболее жесток — наиболее активный...
     Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов:
     «Бей жену обухом, припади да понюхай — дышит? — морочит, еще хочет». «Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут». «На бабу да на скотину суда нет». «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее».
     Сотни таких афоризмов, — в них заключена веками нажитая мудрость народа, — обращаются в деревне, эти советы слышат, на них воспитываются дети.
     Детей бьют тоже очень усердно. Желая ознакомиться с характером преступности населения губерний Московского округа, я просмотрел «Отчеты Московской судебной палаты» за десять лет — 1900—1910 гг. — и был подавлен количеством истязаний детей, а также и других форм преступлений против малолетних. Вообще в России очень любят бить, все равно — кого. «Народная мудрость» считает битого человека весьма ценным: «За битого двух небитых дают, да и то не берут».
     Есть даже поговорки, которые считают драку необходимым условием полноты жизни. «Эх, жить весело, да — бить некого». Я спрашивал активных участников гражданской войны: не чувствуют ли они некоторой неловкости, убивая друг друга?
     Нет, не чувствуют.
     «У него — ружье, у меня — ружье, значит — мы равные; ничего, побьем друг друга — земля освободится».
     Однажды я получил на этот вопрос ответ крайне оригинальный, мне дал его солдат европейской войны, ныне он командует значительным отрядом Красной армии.
     — Внутренняя война — это ничего! А вот междоусобная, против чужих, — трудное дело для души. Я вам, товарищ, прямо скажу: русского бить легче. Народу у нас много, хозяйство у нас плохое; ну, сожгут деревню, — чего она стоит! Она и сама сгорела бы в свой срок. И вообще, это наше внутреннее дело, вроде маневров, для науки, так сказать. А вот когда я в начале той войны попал в Пруссию — Боже, до чего жалко было мне тамошний народ, деревни ихние, города и вообще хозяйство! Какое величественное хозяйство разоряли мы по неизвестной причине. Тошнота!.. Когда меня ранили, так я почти рад был, — до того тяжело смотреть на безобразие жизни. Потом — попал я на Кавказ к Юденичу, там турки и другие черномазые личности. Беднейший народ, добряки, улыбаются, знаете, — неизвестно почему. Его бьют, а он улыбается. Тоже — жалко, ведь и у них, у каждого есть свое занятие, своя привязка к жизни...
     Это говорил человек, по-своему гуманный, он хорошо относится к своим солдатам, они, видимо, уважают и даже любят его, и он любит свое военное дело. Я попробовал рассказать ему кое-что о России, о ее значении в мире, — он слушал меня задумчиво, покуривая папиросу, потом глаза у него стали скучные, вздохнув, он сказал:
     — Да, конечно, держава была специальная, даже вовсе необыкновенная, ну а теперь, по-моему, окончательно впала в негодяйство!
     Мне кажется, что война создала немало людей, подобных ему, и что начальники бесчисленных и бессмысленных банд — люди этой психологии."

Максим Горький, "О русском крестьянстве". 1922 г.

P.S.
     Русня розпрощалась зі здоровим глуздом і впала в імперське біснування. У тотальний морок.
     Придавлений, нахабний і хамуватий, капловухий, лохуватий совок - росдемос, тяжіючий до обнуління, до здування, системно деградував і перетворився в химеру. У рудиментальний покидьок цивілізації, в плоску сірість, люмпено-кишлачника-шабашника, в самолюбивого, пафосно-пузатого, печерно-наївного, образливого, сортиро-мозкового, припадочно-істерично-боягузо-шахраювато-звіроподібного покидька - жертву асоціального експерименту. Огидне, імбецильне, лишньохромосомне скотовище, перероблене в свинорилого кретина з черепашачим послідом замість мізків, по ніздрі в лайні, що мукають в стійлі співтовариства. У кашу з агресивних диких собак, що заблукали. Тупеньких зайчиків і продажних злодійкуватих гієн. В тупе біосміття. У русняву худобу. В світове посміховисько.
     Удмурти, мордва, чеченці і безліч інших неслов'янських народів, яким імперія видалила серця і мізки, залишивши тільки шлунок, не сприймаючи логіки і правди. Правда убивча для них, тому що руйнує всі міфи, на яких побудована помилка історії - їх отара-орда, їх співтовариство директивно-тотальної брехні. Крисятники-злодії, у яких немає нічого власного, а все, що їх оточує, - запозичене.

     Москва - столиця Золотої Орди, а за кремлівською стіною засів кривенький картонний персонаж з російської підсвідомості, х;ловий недомірок-тиран, карликовий рашенфюрер, новонацистський годованець, закінчена мразь, біснуватий фашист, що охороняється злісними підпогонними клонами-шакалоїдами, підкилимними клоунами, гауляйтерами-посіпаками і підлесливими шизоїдними лизунами-підспівувачами. У бандитській «малині», в недовавілонськїй вежі, під неоднозначною зіркою, під двоголовим символом татаро-монгольської орди сидить сонцеликий пацанчик з пітерського підворіття, велике убозтво, гарячкова, мстива плешивошкуркова макака з ракетою в лапах і трупними плямами на них. Рибоокий тхір-маніпулятор, з кривляннями старіючого педофіла. Кримінальний психопат з відсутньою совістю, почуттям провини, з гіпертрофованим его, вся поведінка якого направлена на пошук стимуляції, накачуванням себе статусом. Мурло не до місця, не по-чоловічому, примітивними солдафонськими смі***очками. Він соває ручками-ніжками і, закочуючи баньки, всмак оргазмирує. За -надцять років влади цей путлер-ліліпутін вловив, - якщо лузерам дати ілюзію величі і мудрості, вони будуть облизувати його анус, художньо догоджати і насичуватися калорійним ідеологічним мінетом. І, завдяки духовно-скрепним ін'єкціям, неймовірній нісенітниці в мозкову бавовняну коробочку, здійснювати планові подвиги з імперативно-патріотичним флагштоком в дупі.
     Але вже лопається міхур останнього подиху гнилого «маскварєчніка», - величезна країна, ведена провокатором-фахівцем з евтаназії, здійснює найграндіозніший акт суїциду в історії людства. Не з упертістю крутого, а з упертістю нікчемного, ***лового недомірка-тирана, карликового рашенфюрера, багатосерійного олігарха-маніяка, вбивцю-чекіста-вертухая.
     Совковий пітекантроп незабаром споглядатиме згубне захоплення останньої імперії цього москваріуму.
Над цією державою-цвинтарем висітимуть густі випари смороду. Не тілесного, – процес гниття перейшов уже на самі душі. Їхні кровні нащадки десятиліттями відригатимуть отруту хворих на свої жлобські амбіції. А скільки ще буде зниклих поколінь, безневинних дурнів, необов'язкових смертей, скалічених доль?!

     Попіл совкопітека стукає у серце Золотої Орди, недовавилонського бандитсько-холопського двору. Нема йому місця на землі майбутнього. Він безнадійно застарів і навіть планету підірвати не в змозі. Хоче, а не може. От і кидається по печері, ось і б'ється головою об каміння, розбиваючи себе в кров. Потерпіть. Скоро закам'яніє.