Родители Вики

С малюткой Викой мы были знакомы еще чуть ли не с самих пеленок, когда наши мамаши вместе сначала водили нас в детский сад, а затем — в одну и ту же среднеобразовательную советскую школу. То было счастливое, теплое время, покрытое краской вселенских надежд и сепии, которое сейчас не может вспоминаться без содрогания обветшалого сердца, и все веяния того времени, шевелящие подсознание чувств, ложатся покорным умиротворением неровными слоями на сотни и сотни тысяч умов, заливая палитрой ностальгических ноток сожалений и раскаяния весь сегодняшний современный быт. Но если меня спросят, какова была самая печальная точка всех благостных событий моей прошлой жизни, — я отмечу однозначно: год, когда не стало моих родителей. Это были самые тягостные дни, которые я только могу припомнить; в довесок к переживаниям, ментальному расстройству и сломленной психике восьмилетнего ребенка прибавились также проблемы с опекунством, и туча угрозы быть отправленным в детский дом для беспризорных, нависшая над сникшей макушкой еще не видавшего жизни пижона в шортиках и пиджаке со взрослого плеча (каким я себя помню), могла оставить неизгладимый отпечаток на всю оставшуюся жизнь, если бы переросла в реальность, сместив мою жизненную кривую на путь, ведший к преждевременному захоронению, к безвременной потере себя и окончанию существования за задворками человеческого блага, не говоря уже про статус, если бы бабуля, да дарует Господь ей вечное место под солнцем в раю, все-таки б не смогла обуздать укоренившийся бюрократический хаос и ад, оббивая все пороги и пройдя все инстанции, прежде чем государство смогло в конце концов даровать возможность иметь воспитание над собственным внуком, под честное слово найти пенсионную подработку, что в восьмидесятых становилось уже не так легко и сделать. Потом, став жить вдвоем, я испытал на себе всю горечь неизмеримой любви, исходящую из старушьего сердца, спряженную с чувством ответственности и непроглядной вины за то, что не научила сына основам навыков нахождения за рулем автомобиля. Бабуля отдавала всю себя, лишь бы внучек был вкусно и питательно накормлен, всегда ходил в чистом и глаженном, а на лице сияла довольная улыбка.
В это же самое время Викина мама умахала работать заграницу, в страну Икарусов и кубика Рубика, где ее след и потерялся. Безутешный отец тщетно пытался навести справки и вернуть кормилицу домой восвояси, — говорят, спустя время ее видели в Италии, ухаживающей за богатым больным синьором, который так цепко держался за все имеющееся золото и богатства, что провел на этом свете еще не один десяток лет, к величайшему разочарованию алчности той, кто познала все дары цивилизованных благ. Как бы там ни было, все разговоры так и оставались на уровне слухов, покуда беглянка не вернулась домой, и уж одному Богу известно, что там у них произошло, вот только разводиться они так и не решились, но сдвиги, большие сдвиги произошли внутри их семейных отношений, словно тектонические плиты, разъехавшиеся в противоположные, друг другу перечащие стороны, но по какой-то никому неведомой причине цепко держащиеся друг друга краев, будто пытаясь устоять в самом сложном из миров, сохраняя этот мир.
На фоне всех перипетий, ощущая на себе каждый вихрь эмоциональных каруселей, мы с Викой с каждым днем становились все старше, и чем больше процесс взросления затрагивал организмы, тем больше начинал занимать наши девственные умы. Еще и раньше, бывало, любопытство поглощало нас настолько, что мы вытворяли фортели, после которых неделями не могли поднять глаза при встрече, а потом, когда время стирало все стыдливые чувства, при разговоре каждый вел себя так, будто ничего такого и не было, и все, что мы тогда делали, — это были не мы. Но затем… Затем нашими организмами стали повелевать господа гормоны, и чем больше дневники пестрили неуспеваемостью по рядовым, основополагающим предметам, тем чаще два разгоряченных тела уединялись где-нибудь на территории застойной стройки, обжимаясь и крепко-крепко лаская вожделенные анатомии. К двенадцати годам Вика стала выглядеть уж чересчур сформировавшейся: в компании подружек на школьных переменках она была на две головы выше, чем остальные, и в то время, когда другие девчонки играли в салки и обсуждали заграничных кукол, — Вика примеряла очередной, далеко не детский бюстгальтер, который не мог скрыть форм соблазнительно выпирающей груди, а ее осиная талия с округлыми бедрами, — и сейчас я в этом твердо убежден, — сводила с ума всех мужчин на районе. Однако главного в нашей истории мужчину мы свели с ума при совершенно иных обстоятельствах…
Застукали нас родители Вики, когда мы, увлеченные, находились у нее дома, заперевшись на лоджии, совершенно позабывшие о времени и пространстве, полностью голенькие, словно дразня голубей своими молодостью, задором и жизнелюбием. Как сейчас помню — растерянное личико моей малютки Вики, принимающее на себя весь гнев разъяренных взрослых, не понимающих в этой жизни ни нас, ни себя, ни всей этой жизни в целом, — ее безвольно поникшие плечики, полные страха и страдания глазки, не смеющие взглянуть в мою сторону и вмиг наполняемые слезами, превратившиеся в водопад. На долю секунды в образовавшейся суматохе я смог уловить этот жизненный кадр, — и не забуду его никогда! Дальше все происходило, как во сне. Я, неуклюже пытающийся прикрыться сам и прикрыть мою любимую, она, рыдающая уже во весь рост и что-то пытающаяся доказать не слушающим ее родителям, и они, лупившие ее, лупившие меня, да так, как будто я не ребенок, ровесник их дочери, а со-алкаш ее батяни. Униженный и оскорбленный я впопыхах надевал одежду на лестничной клетке, презираемый собою и проклиная весь этот сраный мир я направлялся домой, шмыгая носом, на ходу вытирая слезы, столь обильно сочившиеся с моих очей. Гнетущая боль всей горечью печали одолевала мое израненное сердце, мне было жаль себя, еще больше жаль Вику и то, что так все вышло. На завтра, я поклялся себе, мы радикально поговорим о том, чтобы съехаться, и если она, моя малютка Вика, даст свое добро, то бабулю уболтать не составит никаких проблем. Однако планам моим не суждено было сбыться.
На следующий день она в школу не пришла. Не пришла она и через день, и через неделю. После того, как в двадцатый раз к телефону никто не подошел, я, разъедаемый чувством тревоги и переживания, решил побороть отнимающий ноги страх и заявился прямо к ним домой, где мне открыла дверь незнакомая сердобольная женщина с бедовым выражением на лице и накинутым на плечи шерстяным в кружевах платке и, страдальчески морща нос, сообщила, что предыдущее семейство по данному адресу больше не проживает, а куда переехали — никто не знает, да и не интересно это никому. Ах, как корил я себя впоследствии за то, что не опросил соседей, ведь они-то должны были знать хоть какие-то контакты, по которым можно было бы связаться с малюткой или, на худой конец, с ее родителями! Но — былого не вернешь…
Это расставание подкосило меня, убило во мне всю тягу к жизни, к познанию радости и созерцание прелестей мира сего. Как будто добрую половину моей сущности, моей сути оторвали, сожгли, выкинули на помойку, где под палящими лучами солнца она сгнила заживо, съеденная червями, поглощенная землею во славу стать удобрением. Половина меня пропала, исчезла, растворилась в небытие, и то неполноценное, что осталось, не могло уже сойти за нормального человека. Душевные муки с головой накрыли все мои мысли, не было ни единого дня без самобичевания, без ликвидации потуг к созданию некоего подобия энтузиазма, без желания закончить все враз и навсегда. Школа перестала меня интересовать, как и перестали интересовать и так не очень интересные мне друзья и компании, я полностью замкнулся в себе, стал прогуливать уроки, и даже угроза постановки на учет как неблагополучного не заставила меня одуматься и перестать. Вместо школьной скамьи и в печенках сидящей скрипучей доски — я предпочитал выпивать в одиночестве, и когда не хватало карманных денег на душевное излечение — спасала барахолка, принимающая в свои загребущие лапы то бабушкину хрустальную вазу, то серебряные ложки, то, доходило и до такого, ее исподнее. Время шло, время не лечило, но оно стойко меняло всех положение дел в стране, в странах, и что было раньше практически недосягаемым, — стало вмиг доступным, прям с полок с магазина хоть бери и хватай, и на смену (или, скорее, в довесок) к алкоголю пришли наркотические вещества.
С появлением интернета, который в больших городах тучно овладевал повесткой дня, нарисовалась теоретическая возможность хотя бы попытаться найти Вику, но — я уже давно был не тот, да и она была, скорей всего, другая. У нее, небось, появились муж, дети, а что мог предложить ей я? Разрушить семью? Искалечить судьбу, как искалечил свою? Или просрать ее жизнь, как просрал мою, вслед за квартирой после смерти бабули? Я слишком долго был ничтожеством, чтобы стать вдруг Человеком. Настолько, что даже одномоментно позабыл об изначальной первопричине своих горестей и бед.
После очередной неудачной попытки мелкой кражи в супермаркете, вознагражденной кучей ударов дубинками от нерадивых охранников, после череды безуспешных посещений центров реабилитации на бесплатной основе, в которых вербуют в глубокую религию и обращают в зомби, после еще одной неудавшейся попытки подсознания покончить с этой жизнью, оставив конфорки источать газ во время бездонного кумара с чинариком между пальцев, — я наконец-то встретил ее. Она лежала в полуоткрытом гробу, вся тихая и умиротворенная, мертвенно-красивая, с побелевшими личиком и тыльной стороной ладоней, — моя малютка Вика, она была мертва. Жизнь покинула ее, как и покинул ее я, не сумевший продолжать бороться за наше с нею счастье. Передо мной в деревянном ящике лежала та самая двенадцатилетняя Вика, которую я видел в последний раз, которую любил больше своей жизни, которую любить продолжаю до сих пор…
Словоохотливая женщинка, коих сгоняют на похороны для массовки, чтоб было кому попрощаться у подъезда, поведала историю, разнесшуюся по округе с быстротой ветра, в которой много лет назад, с двадцаток или более, маленькую испорченную двенадцатилетнюю девочку, развитую не по годам, родители вывезли из города от позора подальше, но сильный дух в маленьком теле не смогли сломить ни силой, ни угрозами, и чем больнее и унизительнее были наказания, тем крепче становилось ее стремление к свободе, к бунтарству, к тому, чтобы достичь своей цели, настигнуть желаемое, и лишь самому Господу Богу известно, что на самом деле преследовала она, — да только родители, сами не от мира сего, так и не смогли совладать с дьяволом, вселившимся в дитятку, руководящим ею, направляющим ее, и когда внезапно что-то нашло на отца, — им овладело навязчивое сомнение об истинном отцовстве, после чего он одновременно налег на бутылку и на хрупкое тельце девичье, а мать, преисполненная отчаянным чувством вины за прошлые свои похождения, лишь отводила глаза, делая вид, что ничего не происходит. В оковах тотального контроля, бедная девочка стала заложницей не только ситуации, но и своих ментальных преобразований. Что-то щелкнуло в бедной головушке, что-то открылось ей, то, чего не должно было открываться человеку вплоть до его появления на смертном одре, — и она, едва достигнув совершеннолетия, ненавидя себя, презирая ту дрянь и ничтожество, что живет внутри нее, пошла по проторенной дорожке, меняя клиента за клиентом, находя отдушину в собственном саморазрушении, упиваясь своей ущербностью, плача и смеясь во время полосования кожи. Распахнув свою искореженную душу для растерзания алчущим лицам, она день за днем, год за годом, совершенно помертвевшая внутри, покорно отдавалась в руки беспощадно-яростной эксплуатации плоти и нутра, покуда однажды ее искалеченное злым роком тело не перестало служить, все внутренности устроили забастовку, и дыхание, уставшее от нескончаемой цикличности, наконец ушло на покой.
Как сейчас помню — я слушал женщинку, щебечущую с веселинкой в голосе, и в груди все сжалось так, что из глаз хлынули слезы. Дрожащими руками я попытался упереться о колени, но ноги подкосились, и я рухнул на землю, лицом в траву. Невыносимая страдальческая боль захватила все мои чувства, каждую клеточку, каждый миллиметр организма, мне захотелось выть, кричать, грызть землю, а самое главное — оказаться в гробу, рядом с нею, рядом с той самой, символизирующей все мое прошлое, коим дорожил, которое не вылилось ни во что путевое, которое враз погибло окончательно и бесповоротно, оставив после себя только горький вкус обиды и печали. Рот мой открылся в безмолвном вопле, руки сжались в кулаки, — и как жаль, что в тот момент в них не было моей душонки.
Меня, обессиленного, перенесли на ближайшую лавчонку, и я и сам не заметил, как вся панихидная процессия удалилась до места вырытых ям. Судьба явственно дала понять, что одной-единственной мельчайшей дозировки мне достаточно, чтобы хватило сил и дальше влачить свое жалкое существование. Я не роптал. Я свыкся с мыслью, что любовь всей моей жизни мертва. Ее похоронили, меня не спросив, и эта вселенская несправедливость была близка к тому, чтобы подкосить меня вновь. Но я устоял. Надежда умерла, оставив после себя мрак, беспроглядную тьму, и ничего я не мог найти в своей душе, человеку свойственного. Остались сами рефлексы, поднимающие тело каждое утро с кровати, делающие вместо меня зарядку, вместо меня идя и целуя супругу и дочь, которые ни черта не знают ни о моем прошлом, ни меня настоящего. Сегодня глаза мои пусты, как бездонный колодец, а на дне там лежит маленькое, убиенное судьбой двенадцатилетнее тело моей малютки Вики.
Каждые выходные я провожу у ее надгробия.