Два интеллектуала за бокалами бордо

         
       исправленный вариант (отрывок)
   
   История публикации  «Маленького принца» не менее интересна.   Рукопись принесла Овалову  писательница Фрида Вигдорова (та, которая через несколько лет набросает заметки о суде над Иосифом Бродским).  Она хлопотала за свою талантливую подругу Нору Галь,  переводчицу  сказки-притчи  Сент-Экзюпери.  До журнала «Москва» Фрида побывала в десяти крупных редакциях, но осталась при своем бурном общественном темпераменте  с чужой рукописью на руках. Её потчевали словами о каком-то абстрактном гуманизме и отказывали. Журнал «Москва» в лице Льва Сергеевича Овалова тоже не любил абстракций, но сам гуманизм воспринимал проще. Льву Сергеевичу всё равно было, какой он.  Лев Сергеевич с детства верил в сказки, и вся его жизнь была, может, и страшной, но сказкой. Поэтому в августе 1958 года на страницах журнала и появился «Маленький принц». Потом вышла книга, которая переиздавалась каждый год, а то и два раза в год, чем крепко поддерживала материальное положение переводчицы и ее семьи. Не лишне  заметить, что на «Маленького принца» крепко запал Хайдеггер – на ту пору последний из великих философов, которого у нас не жаловали по идеологическим причинам. Хайдеггер считал «Маленького принца» одним из самых значительных  произведений экзистенциализма ХХ века. Знал об этом Овалов или не знал, в любом случае он пошел против течения. Но почему-то это забыли. Более того, забвенье сделалось как бы пьедесталом для утверждения имени переводчицы Норы Галь (хотя в идеале переводчик - лицо анонимное, но это уж в каком-то запредельном, сказочном идеале). Неотделимы от «Маленького принца» и голоса Марии Бабановой  -  Алексея Консовского, но уже в  радиопостановке  по этой трагичной  притче.  Думаю, и Льва Сергеевича Овалова стоит прибавить к этому триумвирату, его имя так же крепко связано с текстом Сент-Экзюпери, как все перечисленные, а может, и крепче. Не исключено, что сенсационная публикация «Маленького принца» в 1958 году облегчила выход в свет другой издательской фата-морганы, но уже  в 1967-м.  Создала прецедент.  Речь о «Мастере и Маргарите» Булгакова. Публикацию этого романа в «Москве» обычно объясняют экстремальной решимостью Евгения Поповкина,  тогдашнего главного редактора,  тяжело заболевшего,  которому из-за страшного диагноза  нечего было терять. Действительно, в контексте неожиданной ситуации этот жест можно считать логичным,  занести в категорию банального позитива. Но вне связи с предыдущей историей  любая бесспорность автоматически переходит в случайность. А история говорит о том, что задолго до обеих публикаций  Сент-Экзюпери   был в Москве и в 1935 году встречался с автором  запрещенного «Собачьего сердца» и отвергнутого «Мольера».  За бокалами бордо два интеллектуала беседовали в ресторане «Националь». О чем? О несовершенстве мира, о возможностях созидания нового человека, об экспериментах, связанных с зарождением эмбрионов в пробирке??  Об утопиях,  русском космизме,  воле к власти, вождизме,  Нюрнбергском съезде фашистов, франкисткой «Фаланге»???  Наверно, об этом.  Долю ясности в этот перечень злободневных  тем  того времени может внести кулинария, именно -  выбор вина, которое сопровождало  встречу.  Бордо – это классическое вино протестантов. Оно для ума, для размышления о земном. Об отношениях с самим собой.   Полагаю, его гостеприимно предложил Булгаков, большой знаток и почитатель французской истории и культуры.  По-видимому, иной возможности для иносказания у него в 1935 году, не имелось. И все-таки осторожность  не помогла. Вскоре Булгаков  был разгромлен в статье без подписи, а объявленная премьера  его новой  пьесы исчезла из афиши  Художественного театра  у Станиславского. 

Вернувшись во Францию, Сент-Экзюпери  сразу приступил к «Цитадели».

« Я понял, - сказано в этой вещи, -  человек – та же крепость. Вот он ломает стены, мечтая вырваться на свободу, но звезды смотрят на беспомощные руины. Что обрел разрушитель, кроме тоски – обитательницы развалин? Так пусть смыслом человеческой жизни станет сухая лоза, которую нужно сжечь, овцы, которых нужно остричь.

Разобрать построенный храм и сложить новый. Он не будет лживей старого и не будет истинней, не будет грешней и не будет праведней.  Камни не помнят,  какой была тишина, поэтому никого не коснется чувство утраты».

Кто читал «Колымские рассказы» Шаламова поймут, как французский писатель ошибся. Следы, сохранившие атомы жизни после ее исчезновения, неистребимы.  Распадаясь, они прорастают  в метафору памяти, в этику печали и травмы, обнаруживают  себя  устойчивым знаком на  границе забвения. И не только. Они остаются в неочищенных предметах, связанных с прошлым, в бросовых вещах, доведенных до мусорного состояния.  Практика идеализации и удержания дорогого  их порождает: счастья ли, вдохновения, испытания или скорби. Само молчание вещи запускает этот процесс. Ведет к возвращению недоговоренного, недописанного.