Это не моя мама

1996 год. Город С.
Лето лежало на городе С. удушающим, пыльным саваном. Нам с Семеном было по двенадцать лет. Наш городок, ничем не примечательный, спал под гудение комаров над пустырями, поросшими лопухами выше головы. Серые пятиэтажки стояли, как солдаты на плацу, а над моим двором, буквально впритык, нависала мрачная громада заброшенного завода. Его корпуса, изъеденные ржавчиной, с пустыми глазницами окон, казалось, впитывали последние лучи заката. Семен жил в паре кварталов, в другом микрорайоне, но его путь всегда лежал сюда, к моему дому и к этой заброшке – нашему королевству руин. Его родителей я видел мельком, давно и бегло. Зато Семен знал каждый угол завода, каждый скрипучий пролет полуразрушенной лестницы. Летние каникулы сжимали наш мир до этого двора и соседних развалин. Мы штурмовали подвалы, пахнущие крысиным пометом и вековой сыростью, карабкались по шатким лестницам на чердаки, где воздух был густ от пыли и голубиного пера, исследовали гаражи с покореженными воротами. Нашей валютой и страстью были пустые бутылки. Мы собирали их повсюду, сдавали, покупали дешевые игрушки, ломавшиеся через день, и снова отправлялись на поиски, ведомые азартом и детской жадностью.
Однажды мы заметили их: двух бомжей, волочивших по пыльной улице огромные, грязные мешки, звенящие глухим перезвоном стекла. Они направлялись прямиком к дыре в заборе заброшенной стройки – новому, так и не достроенному корпусу на территории старого завода. Искра алчности сверкнула в наших глазах одновременно.
— Украсть бы их улов… — прошептал Семен, глаза его горели. – Купили бы… все что угодно!
—Надо выследить, куда тащат, – добавил я, уже представляя горы бутылок.
—Точно! Как в детективах! – оживился Семен, начитавшийся дешевых книжек. – Узнаем расписание, найдем схрон!
Так мы и оказались в тот душный полдень у меня дома, прилипнув лбами к раскаленному стеклу окна, выходящего на завод. Солнце пекло немилосердно, заливая ржавые крыши и покосившиеся трубы ослепительным желтым светом. И вот они: двое, обросшие, в лохмотьях неопределенного цвета под вековой грязью. Они катили старую, покореженную детскую коляску. С каждой кочкой из ее недр доносился зловещий, нервирующий звон и бряканье стекла. Бомжи ловко юркнули в знакомую нам дыру в заборе, скрытую буйными зарослями крапивы и цепкого репейника. Через этот же лаз проникали и мы.
Прошло больше часа. Солнце все еще жарило. И вот бомжи вылезли обратно. Коляска была пуста, лишь на дне поблескивали редкие осколки. Они быстро скрылись из виду. Сердце заколотилось, как молот.
—Сейчас! – выдохнул я.
Мы пролезли через дыру. Заброшка встретила нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь шелестом ветра в пустых глазницах окон и далеким гулом города. Воздух стоял спертый, тяжелый, пропитанный пылью, цементом и едким, кисловатым запахом забродившей гнили. Завод предстал перед нами лабиринтом бетонных коробок, зияющих темными пастями коридоров и лестниц без перил, уходящих в черноту. Мы пробирались сквозь завалы кирпича и острых зубьев арматуры, заглядывали в комнаты, усеянные осколками плитки и клубками проводов. Полдня ушло на поиски, страх сковывал ледяными пальцами, но жадность гнала вперед.
И мы нашли. Глубоко в чреве главного корпуса, на третьем этаже, среди бывших кабинетов с осыпавшейся штукатуркой и голым, холодным бетоном под ногами. Дверь в одну из комнат была прикрыта куском фанеры. Внутри царил полумрак, кое-где пробитый косыми лучами из разбитого окна. Пыль висела в воздухе плотной пеленой. Бомжи устроили здесь логово. В углу стоял диван, из которого, как кости, торчали ржавые пружины, покрытые непонятными пятнами. Несколько столов; на одном – древний телевизор в деревянном корпусе, его выпуклый экран был покрыт толстым слоем пыли и паутины. Повсюду валялись мешки, набитые тряпьем, лохмотьями, старыми тюфяками. И в самом темном углу, куда едва долетал свет, стояли аккуратные стопки старых деревянных ящиков из-под бутылок. В них, ровными рядами, лежали бутылки. Все одинаковые, темно-зеленые, без этикеток, вымытые до скрипа, холодные и безжизненные. Сладковато-химический запах моющего средства висел в воздухе, смешиваясь с запахами нищеты, сырости и тлена.
Сокровище! Но его было слишком много. Мы решили таскать понемногу. Несколько дней мы осторожно выносили по десятку бутылок, чувствуя себя неуловимыми грабителями.
Но жадность победила осторожность. Во время разведки новых уголков стройплощадки мы наткнулись на старую заводскую тележку. Ржавую, с кривыми ручками, но на удивительно целых четырех колесах. Она стояла под навесом, будто ждала нас. В нее влезли бы все ящики!
—Вывозить сразу – рискованно, – зашептал Семен, глаза его блестели от азарта. – Знаешь что? Не вывозим!
—А куда? – удивился я.
—Перепрячем! Здесь же! Катим к дальним воротам, к КПП. Спрячем в будке охраны или в лопухах у забора. Потом будем вытаскивать потихоньку, как раньше. Без риска!
План был дерзким. Мы изучили маршрут: от логова бомжей до дальних ворот вела относительно прямая дорожка, хоть и заваленная хламом. Главное – не нарваться на хозяев сокровища. Но мы знали их расписание. И еще: бомжи никогда не оставались здесь на ночь. Ровно в десять вечера они покидали территорию через свою дыру, толкая пустую коляску, и исчезали до утра. Ни огней, ни голосов. После десяти территория погружалась в абсолютную, звенящую пустоту. Никого, кроме этих двоих, мы здесь никогда не видели. Эта пустота манила, сулила возможность. Возможность для нашей главной авантюры.
Ночь операции
Судьба словно подыграла нам. Семену разрешили ночевать у меня. Мои родители уехали на выходные к родственникам. Мы остались одни в пустой квартире. Два двенадцатилетних мальчишки, опьяненные мыслью о легкой наживе.
Собрав волю в кулак, мы двинулись на дело. Страх? Он растворился в лихорадочном возбуждении от предстоящей добычи. Мы еще раз обсудили план, проверили снаряжение: два потрепанных фонарика, батарейки, крепкую веревку для фиксации ящиков на ухабистой дороге. За окном сгущались синие сумерки. Стрелки часов неумолимо ползли к десяти.
Мы прильнули к окну, глядя на завод. И ровно в десять, как по зловещему сигналу, две знакомые лохматые тени вылезли из дыры в заборе. Пустая коляска глухо бренчала осколками. Они быстро растворились в наступающей ночи. Сердца застучали в унисон.
—Пора! – прошептал Семен, его глаза во мраке комнаты горели, как у хищника.
Мы выскользнули из квартиры. Ночь встретила ледяным дыханием и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь далеким завыванием собаки. Знакомый лаз принял нас в свои объятия.
Мы никогда не были здесь ночью. Днем руины были просто руинами. Ночью они оживали иным, страшным образом. Густая, почти осязаемая тьма заполняла провалы окон и дверей, казалось, дышала из каждого угла. Лучи фонариков, такие яркие дома, здесь были жалкими огоньками, выхватывающими из мрака лишь крошечные островки знакомого мира. Завалы мусора, кирпича и ржавого железа превратились в спящих чудовищ; их тени, отбрасываемые дрожащим светом на стены, корчились и пульсировали. Воздух был тяжел, пропитан не просто пылью и тленом, а чем-то древним, недобрым, затаившимся в камне.
Дорога до логова, которую днем мы пробегали за минуты, теперь казалась бесконечной. Семен шел впереди, но постоянно оглядывался, его фонарик метало по стенам, как безумный. Мне чудились движения во тьме, шелест целлофана в щелях, скрип и стон металла где-то высоко над головой. Каждый звук заставлял вздрагивать, сжимая фонарик до хруста в костяшках. Мы шли медленно, осветляя каждый шаг, боясь наступить на торчащий гвоздь, острый осколок или провалиться в невидимую яму. Шум мог привлечь кого-то. А тишина вокруг была такой плотной, что, казалось, вот-вот лопнет, обрушив на нас все ужасы ночи. Наши собственные тени на стенах плясали и корчились, словно живые существа, готовые оторваться и последовать за нами по пятам.
Провал и Погоня
Мы погрузили все тринадцать ящиков на ржавую тележку. Каждый ящик – тяжелый гроб из дерева, набитый двадцатью темно-зелеными бутылками, звенел при малейшем сотрясении. Тащили их вдвоем с третьего этажа вниз по разбитой лестнице без перил, где каждый неверный шаг мог стать последним. Тени от фонарей плясали по облупившимся стенам, превращаясь в угрожающие гримасы. Два мучительных часа ушло на спуск и погрузку. Последний ящик встал на место. Мы туго обвязали всю пирамиду веревкой, стягивая узлы до боли в пальцах. Крепко. Чтобы не рассыпалось.
На улице царила абсолютная ночь. Полвторого. Чистое, бездонное небо сияло мириадами звезд, а огромная, неестественно яркая луна висела низко, заливая территорию завода мертвенно-бледным светом. Она превращала руины в гигантские черно-белые декорации к кошмару. Мы покатили тележку в сторону КПП. Скрип несмазанных колес резал звенящую тишину, как ножом. Шли вдоль стены четырехэтажного здания-скелета с пустыми глазницами окон. Шептали, пытаясь заглушить страх:
—Получилось! Никто не видел!
—Тринадцать ящиков… Двести шестьдесят бутылок!
—На новые велики хватит!
В этот момент левое переднее колесо, наскочив на скрытый в тени обломок арматуры, с оглушительным металлическим СКРЕЖЕТОМ сорвалось с оси. Тележка дико дернулась, накренилась. Верхний ящик сорвался и рухнул на бетон с душераздирающим треском разбитого стекла.
—Держи! – зашипел я, изо всех сил упираясь в ручку, стараясь удержать груз.
Семен вцепился в другой край. Но равновесие было потеряно. Тележка качнулась сильнее.
—Не удержу! – выдохнул Семен, его пальцы соскользнули.
Он отпустил. Тележка с жутким грохотом повалилась на бок. Остальные ящики, стянутые веревкой, рухнули лавиной. Раздался каскад звонов – хруст, треск, звон битого стекла. Большинство бутылок превратилось в море острых, блестящих под луной осколков. Адский грохот эхом прокатился по спящим корпусам.
Сорвавшееся колесо, подпрыгивая, с жутким лязгом покатилось к небольшой, обшарпанной трансформаторной будке метрах в десяти. Ударилось о бетон, сделало дугу и скрылось за углом в глубокой тени.
Мы застыли, все еще инстинктивно держа рухнувшую тележку, не веря катастрофе. Наша нажива. Наши мечты. Все – груда стекла. И тут… из-за угла будки вышла фигура. В руке она держала наше колесо.
Темный силуэт на фоне лунного неба. Бомжи? Вернулись?
Паника ударила в виски ледяным молотом. Семен сдавленно ахнул. Его фонарик выпал из ослабевших пальцев, разбился о бетон с глухим стуком, погас. Он резко рванул прочь, не к выходу, а прямо в черный зев ближайшего входа четырехэтажки.
—Семен! – хрипло выдохнул я. Он уже растворился во тьме.
Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Я бросился следом, втиснувшись в темный проем. Мой фонарик еще светил жалким, дрожащим пятном в кромешной тьме коридора. Куда он свернул? Я метнулся в первый попавшийся коридор, ворвался в дальнюю комнату с обломками штукатурки, прижался спиной к ледяной, сырой стене. Сердце колотилось, готовое вырваться. Дыхание свистело. Я впился взглядом в черный прямоугольник двери, ловя каждый звук. Шорох, скрип железа – все заставляло вздрагивать.
Бомжи? Наверняка. Поняли, что мы украли и разбили их бутылки. Они бы орали, ругались, гнались. А это… тишина. Слишком тихая. Где они?
Минут десять я просидел в леденящем ужасе. Ни шагов, ни голосов. Только шипение в ушах от адреналина и вой ветра в трубах. Страх перед бомжами мерк перед этой немой тишиной и образом той фигуры с колесом.
Еще минут десять. Ждать больше не мог. Надо было искать Семена. Я выглянул. Коридор пуст, залит лунным светом. Тени неподвижны. Я пополз по руинам, шепча еле слышно:
—Семен… Семен, где ты? Отзовись…
—Тут… – донесся слабый, дрожащий отклик сверху. – Четвертый… этаж…
Я был на втором. Лестница здесь – груда битого бетона и арматуры. Не пройти.
—Иди в другое крыло! – прошептал я в темноту. – Там лестница цела! Встретимся там!
—Ладно… – еле слышно.
Я пошел в обход. Каждый шаг гулко отдавался в мертвой тишине. Каждый темный угол – западня. Я вслушивался, ожидая услышать грубые голоса. Вдруг бомжи уже здесь?
Я свернул в длинный прямой коридор. Впереди – лестница наверх. Справа – ряд темных дверных проемов. И вдруг… в самом дальнем проеме, напротив лестницы, возник силуэт. Женская фигура. Неподвижная, очерченная лунным светом сзади. Лицо в тени. В этот момент мой фонарик померк, замигал и погас. Наверное, батарейки сели.
—…Мальчик… – донесся голос. Низкий, хрипловатый, женский. – …Где Семен?
Ледяной ком сдавил горло. Кто? Откуда она знает Семена?
—Я… ищу его… – выдавил я, замирая.
—Я мама Семена, – прозвучало из темноты. Голос монотонный, безжизненный. – Звонила к вам… Никто не ответил… Семен говорил, что вы иногда играете здесь… На стройке… Иди, найди его. Приведи сюда. Провожу домой. Заберу Семена.
Облегчение, смешанное со стыдом и страхом перед нагоняем, нахлынуло. Мама! Семен мог проболтаться про наши игры на заброшке. Дома никого. Логично.
—Хорошо… – прошептал я. – Сейчас!
Я бросился к лестнице, взлетел по ступеням.
—Семен! – зашептал я на четвертом этаже. – Семен! Твоя мама внизу! Нашла нас! Идем!
Семен вылез из темного угла, лицо в лунном свете бледное, испуганное.
—Мама? Тут? Ох, щас нам влетит… – он сгорбился.
Мы спустились. У подножия лестницы я показал на дальний дверной проем.
—Вон там. В той комнате.
Семен, опустив голову, поплелся к двери. Зашел в комнату, скрылся во тьме.
—Мам? – раздался его голос, неуверенный, гулкий. – Мам? Где ты? Я пришел…
Он вышел обратно в проем, озираясь.
—Тут никого нет, – сказал он, пожимая плечами.
И в этот миг, словно из самой тьмы за его спиной, возникла фигура. Теперь она стояла прямо позади Семена.
—Вот же она! – выкрикнул я, указывая.
Семен резко обернулся. Я судорожно тряхнул фонарик. Слабое, желтое, умирающее пятно света дрогнуло, выхватив сцену.
Семен стоял лицом к фигуре, спиной ко мне. Она была выше его. В дрожащем свете мелькнули лишь сгорбленные очертания.
—Это не моя мама… – прошипел Семен, голос сорвался на визг. Ужас сковал его.
Свет фонарика, будто в ответ, дрогнул ярче, скользнув по фигуре. Костлявые руки, длинные как сучья, с крючковатыми пальцами, впились ему в плечи. Старуха – теперь это было очевидно, древняя, с лицом, как высохшая, землисто-серая кора, с бездонными черными глазницами – с нечеловеческой силой приподняла его, будто тряпичную куклу. Ее голова запрокинулась назад под немыслимым углом. Она подняла Семена высоко над собой, так что его ноги судорожно застучали ботинками по низкому потолку комнаты. И тогда ее челюсть… разошлась. Не открылась – расщепилась на четыре острых, костяных лепестка, обнажая бездонную, мокрую черноту глотки. Пасть разверзлась до чудовищных размеров, легко поглощая голову Семена. Он завизжал – пронзительный, дикий, леденящий душу вопль ужаса, разорвавший ночь.
—А-А-А-АРХ!
Визг оборвался, заглушенный влажным хлюпаньем. Голова исчезла в черной пасти. Старуха делала жуткие глотательные движения, ее руки обхватили тело, сжимая, вталкивая внутрь. Ее тонкая, морщинистая шея растягивалась, раздувалась, принимая ужасающие очертания головы, плеч, сдавленной грудной клетки живого мальчика. Она поглощала его. Целиком.
Мир сузился до этого немыслимого кошмара в тусклом пятне света. Фонарик выпал из окоченевших пальцев, разбился. Абсолютная тьма. Последнее, что запечатлело сознание – влажный, чавкающий звук и силуэт с раздутой, пульсирующей шеей, возвышающийся в лунном свете на фоне черного проема. Инстинкт выживания сжал все мышцы. Я развернулся и побежал. Бежал, не оглядываясь. Прочь. От этого места. От чудовища. От кошмара, проглотившего моего друга.
Я бежал. Слепой от ужаса и слез, оглушенный стуком сердца, я мчался сквозь кошмарные руины. Спотыкаясь о камни, падая, сдирая кожу о бетон, я вскакивал и бежал снова. Одно желание – дом! К свету! К двери! Я выбрался через дыру в заборе, оказался на знакомой улице. Родная пятиэтажка была уже близко, ее окна темнели в лунном свете. Я рванул через пустырь, почти не видя дороги. И вдруг – жесткий удар всем телом во что-то мягкое, но костлявое.
—Ой! – раздался хриплый вскрик, пахнущий перегаром и дымом.
Я отлетел назад, грохнулся на спину, ударившись затылком о жесткую землю. Перед глазами поплыли искры. Сквозь пелену слез и боли я увидел две знакомые лохматые тени, нависшие надо мной. Те самые бомжи! Их широко раскрытые глаза, блестящие в лунном свете, смотрели на меня с испугом и непониманием. Ужас, накопленный за ночь, вырвался наружу диким, нечеловеческим воплем, который перехлестнулся в горле. Мир сжался в темную точку. Сознание угасло.
Очнулся я в белизне. Резкий запах лекарств, скрип кровати, тупая боль в затылке. Надо мной склонились знакомые, измученные лица – мама и папа. Их руки сжимали мои, теплые и дрожащие.
—Сынок? Проснулся? – голос мамы был хриплым от слез.
Я попытался что-то сказать, но горло пересохло, язык не слушался. Рядом с родителями стояли незнакомые мужчина и женщина. Лица их были серыми, опухшими от слез, глаза – огромными, полными немой мольбы и такого отчаяния, что стало страшно. Родители Семена. В дверях палаты маячила фигура милиционера в серо-голубой форме, лицо серьезное, блокнот в руке.
Как выяснилось позже, те самые бомжи, в которых я врезался у самого края пустыря, не убежали. Испугавшись моего дикого крика и вида потерявшего сознание ребенка, они, кое-как дотащили меня до ближайшего пункта милиции. Оттуда – скорая, больница, капельница.
Милиционер подошел к койке. Его вопросы были осторожными, но настойчивыми. Взгляд родителей Семена впивался в меня, как нож. —Мальчик, – начал милиционер, открывая блокнот. –Можешь рассказать, что случилось? Где твой друг Семен? Вы вдвоем были на стройке ночью? Родители Семена замерли, ловя каждое слово.
Я замер. Картины кошмарной ночи – падающая тележка, грохот стекла, фигура у будки, темный проем, старуха, запрокинутая голова, чудовищная пасть, ноги Семена, бьющиеся о потолок, жуткий хлюпающий звук – все это нахлынуло волной тошноты и леденящего ужаса. Но сказать ЭТО? Про старуху, проглотившую Семена целиком? Меня бы точно сочли сумасшедшим. Или обвинили бы в чем-то страшном. Страх перед недоверием, перед этим безумием, которое я видел, сковал язык сильнее любых пут.
—Мы… – начал я хрипло, глядя не на милиционера, а на белое одеяло. – Мы хотели украсть бутылки… У тех бомжей… Нашли их склад на заводе… Погрузили на тележку… тринадцать ящиков… – Голос предательски дрожал. – Потом… колесо слетело. Тележка упала… Бутылки разбились… Грохот был страшный… И тут мы… мы кого-то увидели. В темноте… Испугались. Бросили все и побежали врассыпную. Я – домой. А куда Семен… я не знаю. Не видел…
Ложь горела на моих щеках. Я чувствовал, как взгляд родителей Семена, полный последней надежды, гаснет, превращаясь в ледяное, бездонное отчаяние. Мать Семена тихо застонала, отец схватился за спинку стула, его пальцы побелели. Милиционер что-то записал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло недоверие.
Родители забрали меня домой в тот же день. Три дня и три ночи я не отходил от окна своей комнаты, выходящего на завод и пустырь. Территорию заброшки прочесывали снова и снова. Милиционеры с серьезными лицами и овчарками, которые что-то усердно нюхали у земли. Добровольцы из соседей – мужики с палками и фонарями, бабки с иконами. Их фигурки, маленькие и суетливые на фоне мрачных корпусов, сновали между руин, заглядывали в каждую дыру, в каждый темный угол, кричали хором, а потом поодиночке, все тише и безнадежнее:
—Се-ме-н! Семеееен! Откликнись!
Их голоса, разносимые ветром, эхом отдавались в моей опустевшей голове, смешиваясь с тем последним, пронзительным визгом. Они искали тело. Тело, которого не было. Потому что его… не осталось.
Семена так и не нашли. Никогда.