Избежавший креста

               
 Хочется  думать, что в мир иной его сопровождали  два фантомных   прямо-таки бессмертных    персонажа: майор Пронин и Маленький принц. Для советского майора  он был отцом, а для принца – сказочным крёстным.

                Начало страшного детектива   

Создатель советского детектива  (а детектив одно время  не поощрялся, считался низким, одурачивающим жанром),  Лев Овалов был обласкан скорее читателями, чем правителями, при которых  жил.   Писать о работе  НКВД  было не принято. Шпионов, диверсантов, бандитов ловили  бдительные граждане, потому их и оказалось так много. Появление великолепного майора, честного,  справедливого,   в 1939 году (то есть после расстрела главных чекистов страны Ягоды и Ежова)  стало  событием в истории массовой литературы. Повести Льва Овалова  шли  нарасхват. Ими зачитывались, их переводили  на другие языки. Однако чекисты смотрели на автора как на выскочку, который лезет не в свое дело, хотя и числится  образцовым пролетарским писателем.   Из рабочих, в партии с четырнадцати лет, до этого – в комсомоле: руководитель ячейки на Орловщине, с двадцати двух лет на должностях   главного редактора молодежных журналов. И никто не знал, что он – никакой не Овалов, а Шаповалов Лев Сергеевич, из старинного дворянского рода.  Его прадед  по отцу – ректор Московского университета и основатель юридического общества России, а прадед по матери  Алексей Яковлевич Кожевников – основоположник отечественной    невропатологии, глава московской школы невропатологов и психиатров.  Однако на медицинский факультет, где прадед организовал кафедру нервных и душевных болезней, Овалов  пришел  учиться как выдвиженец Орловщины,  куда двух своих сыновей перевезла мама  – вдова офицера, погибшего в Первую мировую войну. 

А «правильная» анкета, что ж…  Читатель, вспомните себя в двенадцать лет, даже если Вы и не были таким романтически идейным, как Лев Овалов. Попробуйте удивиться тому, как после пятнадцати лет лагерей и ссылки битый жизнью бывший зэк Овалов,  восстановленный в Союзе писателей, сидя однажды в ресторане Дома литераторов, встал и сказал  соседям по столику: «Да лучше бы мне в Гулаге еще пять лет отсидеть, чем слушать вашу антисоветчину!».
 
    Тем не менее…  Даже десять фильмов Н.Михалкова вроде «Солнечного удара» не дадут представления о демоне революции Розалии Землячке (ее роковая черная патология карикатурно опрощается в фильме), какое есть в полустраничном  тексте Овалова.  Зло, может, и занятно выворачивать наизнанку,  но воплощать его исторически убедительно  мало кому удается.  Несотворимо черное черным; глубокие мастера делали черное средствами белого.

    Текст Овалова  гениален по исторической значимости.  К сожалению, из-за политической подоплеки этого нельзя сказать о художественном исполнении! А мог ли текст быть  совершенным?  Мог, если бы родной брат Овалова не попал во время  Второй мировой войны в немецкий концлагерь и не остался бы после освобождения за границей. Естественно, никого не интересует,  почему автор не довел свою творческую работу до кондиции.  Но всё же надо признать, что недостаток его труда – результат прилежания, а не писательского дара.
   
Итак, попробую передать смысл  полустраничной сценки.
 
   Октябрь 1919-го. Идут бои за Орел.
Четырнадцатилетний партиец был направлен с поручением в политотдел Красной армии, выступающей против Деникина. Пробираясь к месту полями-деревнями, малый выходит к небольшому ручью. Проскакивает его без хлопот. Сельские мужики ничего не придумали, как выкатить из помещичьего дома рояль и загнать  «барскую дребедень»   поглубже. Аж до лакированной крышки мостик!  Такое время.

    На железнодорожной  станции Отрада (между Орлом и Мценском, всё названия-то какие! Литературные: тургеневские, лесковские, андреевские), куда он,  наконец,  попадает,  гонца приводят в большой купеческий дом, здесь кабинет начальника политотдела. Среди  разных людей он видит женщину:  не  то классная дама, не то бона по первому впечатлению. Он соображает: классные дамы не ходят в кожаных куртках и хромовых офицерских сапогах. От строгого вида этой дамы его почему-то прохватывает  мороз  по коже.  Страх и тревогу испытывают и другие. Бледнеют, боятся языком шевельнуть. Смекалистый парень думает: секретарша, строящая из себя командира, и продолжает стоять себе, ждать момента для своего вопроса. И волей-неволей замечает, что у нее красивые губы и не по-женски высокий лоб. Да к тому же какое-то порочное притяжение -  манит, не отпускает взгляд.  И вот он видит, как эти красивые губы, как-то так изящно очерченные, открываются и в ответ на донесение очередного товарища  произносят:            
   
«Расстрелять!»

Таково первое слово. Таково слово в начале.
   
«А кого? - Вопрошающий ошарашен. Уточняет на всякий случай: – Отца или сына?»
   
«Обоих», –  ставит точку бледная дама.
 Точку в каком-то предшествующем разговоре,  юный Овалов не в курсе.

    Тогда он еще не знал: чтобы придать делу настоящий революционный размах, нужно назначить женщину. Он слышал об одной кровожадной  бестии - Маруське из отряда батьки Махно. Но то Маруська.  Атаманша черной гвардии анархистов.  Расстреляна белыми  месяц назад в Севастополе. 

А эта…  Вот изящным движением  она поднимает лорнет в черепаховой оправе на тонком черном шнурке и обращает внимание на него. Спрашивает, что ему надо. А он уставляется на флакон с одеколоном, зубную щетку  и аптечные пузырьки с валерьянкой на подоконнике, рядом  бювар с почтовой бумагой на комиссарском столе. Тут же книжка стихов. Кажется, Блок. Переводит взгляд на угол аккуратной железной кровати под солдатским одеялом,  не захваченный ширмой, и подает свое секретное предписание. Думает: бедная, бедная Розалия Самойловна, ты не спишь, возишь с собой  аптечку,  выпускаешь листовки, приговариваешь дезертиров...   Силится вспомнить стихи любимого Блока. Но "вечный бой", но "вечная женственность"...  Полный провал. В голове - тихий ровный тот самый приказ. Почти  такой же, как  во дворе Севастопольской тюрьмы  месяц назад… Та самая «Маруська» - ненавистница всякой власти, командуя собственным расстрелом, твердо сказала: «Пли!»
Отступлением из мира призраков ее имя просится в текст. В середину, а не за формат страницы. В пространство осмысления, где подает себя время в связи всего со всем.
Мария Григорьевна Никифорова (Маруська), красивая, 31-летняя, которой побаивался даже батька Махно, вообще-то думала стать художницей. Подавала большие надежды. Но вот не пришлось. Не случилось такого боевого отряда, как раньше, на заре туманной юности, когда ей было шестнадцать лет и она - особо опасная политическая  сидела в Новинской женской тюрьме. В Девятинском переулке Москвы, на Пресне, напротив церкви Мучеников Кизических. Тогда налетчики, и среди них  - Владимир Маяковский, дали сигнал, смотрительница сдвинула засов и арестантки, подхваченные своими освободителями, вырвались на свободу.   

    Через девять лет Овалов снова встречает бледную даму.  Уже на лестнице Большого кремлевского дворца. Во время съезда газетных корреспондентов. Хочет прошмыгнуть мимо, но его ноги как свинцом наливаются, он припадает  к перилам, моля бога, чтобы она, близорукая, не узнала его. Но взойдя,  она медленно поднимает лорнет, и душа 23-летнего  главного редактора журнала «Селькор»  уходит в пятки. Она же  грозит ему  тонким пальцем сухой нервной руки, улыбается и следует по лестнице выше.
   Начитанный, он подумал: «Это Розенкранц и Гильденстерн были убиты, а леди Макбет жива».

            
           Друзья по каторге под крышей журнала «Москва»         

В свое время, прочитав роман Льва Овалова «Ловцы сомнений», Шаламов сказал, что не подал бы этому автору руки. Его возмутило описание левой оппозиции. Знал Овалов об этом или не знал, но факт остается фактом: именно при нем была напечатана историко-литературная статья Шаламова «Адресная книга русской культуры». Овалов  был тогда   заместителем главного редактора  журнала «Москва». И другая серьезная работа Шаламова, хотя и сильно сокращенная: «Первый номер «Красной нови» (здесь четырежды упомянут участник левой оппозиции, главный редактор журнала А.К. Воронский, расстрелянный в 1937 году), также увидела свет при нем. А если вспомнить, что «Красная новь» - этот первый советский литературный журнал дал самому Овалову от ворот поворот?   Отказался печатать «Рассказы о майоре Пронине»…  Наверно,  непросто было Овалову стать выше личных амбиций.

    Когда Овалов ушел из журнала, перестал сотрудничать с редакцией «Москвы» и Шаламов. То, чем занимался Шаламов после 1958 года в «Новом мире» как внештатный рецензент «самотека», было для его писательского таланта унизительно, но работа давала какие-то деньги и  вынуждала терпеть.
               
                Вообще-то они были художниками

   
   История публикации  «Маленького принца» не менее интересна.   Рукопись принесла Овалову  писательница Фрида Вигдорова (та, которая через несколько лет набросала записи о суде над Иосифом Бродским).  Она хлопотала за свою талантливую подругу Нору Галь,  переводчицу  сказки-притчи  Сент-Экзюпери.  До журнала «Москва» Фрида побывала в десяти крупных редакциях, но осталась при своем бурном общественном темпераменте  с чужой рукописью на руках. Её потчевали словами о каком-то абстрактном гуманизме и отказывали. Журнал «Москва» в лице Льва Сергеевича Овалова тоже не любил абстракций, но сам гуманизм воспринимал проще. Льву Сергеевичу всё равно было, какой он.  Лев Сергеевич с детства верил в сказки, и вся его жизнь была, может, и страшной, но сказкой. Поэтому в августе 1958 года на страницах журнала и появился «Маленький принц». Потом вышла книга, которая переиздавалась каждый год, а то и два раза в год, чем крепко поддерживала материальное положение переводчицы и ее семьи. Не лишне  заметить, что на «Маленького принца» крепко запал Хайдеггер – на ту пору последний из великих философов, которого у нас не жаловали по идеологическим причинам. Хайдеггер считал «Маленького принца» одним из самых значительных  произведений экзистенциализма ХХ века. Знал об этом Овалов или не знал, в любом случае он пошел против течения. Но почему-то это забыли. Более того, забвенье сделалось как бы пьедесталом для утверждения имени переводчицы Норы Галь (хотя в идеале переводчик - лицо анонимное, но это уж в каком-то запредельном, сказочном идеале). Неотделимы от «Маленького принца» и голоса Марии Бабановой  -  Алексея Консовского, но уже в  радиопостановке  по этой трагичной  притче.  Думаю, и Льва Сергеевича Овалова стоит прибавить к этому триумвирату, его имя так же крепко связано с текстом Сент-Экзюпери, как все перечисленные, а может, и крепче. Не исключено, что сенсационная публикация «Маленького принца» в 1958 году облегчила выход в свет другой издательской фата-морганы, но уже  в 1966-м.  Создала прецедент.  Речь о «Мастере и Маргарите» Булгакова. Публикацию этого романа в «Москве» обычно объясняют экстремальной решимостью Евгения Поповкина,  тогдашнего главного редактора,  тяжело заболевшего,  которому из-за страшного диагноза  нечего было терять.   Действительно, в контексте неожиданной ситуации этот жест можно считать логичным,  занести в категорию банального позитива. Но вне связи с предыдущей историей  любая бесспорность автоматически переходит в случайность. А история говорит о том, что задолго до обеих публикаций  Сент-Экзюпери   был в Москве и в 1935 году встречался с автором  запрещенного «Собачьего сердца» и отвергнутого «Мольера».  За бокалами бордо два интеллектуала беседовали в ресторане «Националь». О чем? О несовершенстве мира, о возможностях созидания нового человека, об экспериментах, связанных с зарождением эмбрионов в пробирке??  Об утопиях,  русском космизме,  воле к власти, вождизме,  Нюрнбергском съезде фашистов, франкисткой «Фаланге»???  Наверно, об этом.  Долю ясности в этот перечень злободневных  тем  того времени может внести кулинария, именно -  выбор вина, которое сопровождало  встречу.  Бордо – это классическое вино протестантов. Оно для ума, для размышления о земном. Для выражения своего негласного "Я" через интонацию, жесты и взгляды. Полагаю, его гостеприимно предложил Булгаков, большой знаток и почитатель французской истории и культуры.  По-видимому, иной возможности для иносказания у него в 1935 году, не имелось. И все-таки осторожность  не помогла. Вскоре Булгаков  был разгромлен "Правдой" в статье без подписи, а объявленная премьера  его новой  пьесы исчезла из афиши  Художественного театра  у Станиславского. 

Вернувшись во Францию, Сент-Экзюпери  сразу приступил к «Цитадели».
«Я понял, - сказано в этой вещи, -  человек – та же крепость. Вот он ломает стены, мечтая вырваться на свободу, но звезды смотрят на беспомощные руины. Что обрел разрушитель, кроме тоски – обитательницы развалин? Так пусть смыслом человеческой жизни станет сухая лоза, которую нужно сжечь, овцы, которых нужно остричь.

Разобрать построенный храм и сложить новый. Он не будет лживей старого и не будет истинней, не будет грешней и не будет праведней.  Камни не помнят,  какой была тишина, поэтому никого не коснется чувство утраты».

Кто читал «Колымские рассказы» Шаламова поймут, как французский писатель ошибся. Следы, сохранившие атомы жизни после ее исчезновения, неистребимы.  Распадаясь, они прорастают  в метафору памяти, в этику печали и травмы, обнаруживают  себя  устойчивым знаком на  границе забвения. И не только. Они остаются в неочищенных предметах, связанных с прошлым, в бросовых вещах, доведенных до мусорного состояния.  Практика  удержания дорогого их порождает: счастья ли, вдохновения, испытания или скорби. Само молчание вещи запускает этот процесс. Ведет к идеализации, к возвращению недоговоренного, недописанного.

                Тень благожелательных облаков

   Кстати вспомнить и отношения Овалова с Борисом Пастернаком, о  чем тоже предпочитают не говорить.
   
То было в конце тридцатых годов. По просьбе Всеволода Мейерхольда Борис Пастернак взялся за перевод «Гамлета». Режиссера не устраивали бытовавшие тексты. Ему хотелось что-то  посвободней и посценичней. Пастернак загорелся. Почти не выходил из дома. Работал на даче.  Оставалось совсем немного, когда Мейерхольда арестовали, а вскоре зарезали  его жену  –  актрису  Зинаиду Райх.  Пастернак ждал, что возьмут и его.

На меня наставлен сумрак ночи               
       Тысячью биноклей на оси,                Если только можно, Авва Отче,               
       Чашу  эту мимо пронеси.

    Под дамокловым мечом, но довел перевод до конца.  И вот в страшной  депрессии встала проблема: куда его девать?

    Я один,
    Всё тонет в фарисействе…

    Руку протягивает  Овалов.  Печатает в 5-6 номерах журнала «Молодая гвардия» за 1940 год. Да еще  платит поэту самый высокий гонорар. Да-да, в «Молодой гвардии», а вовсе не в «Знамени», как пишет А. В. Бартошевич в «Weekend». Нет, господин профессор, ошибка, досадная для специалиста по творчеству Шекспира.
   
    Этим первоначальным журнальным вариантом Пастернак дорожил всю жизнь. К нему  отсылал читателей с настоящим литературным вкусом. Причина в том, что все последующие издания его «Гамлета» были  им же по-сумасшедшему перемараны. Под давлением редакторов: «коверкал и портил… как под хлороформом,  оглушенный отвращением» (8 февраля 1941 года). Не только под давлением редакторов, но под знаком гамлетовских  Розенкранца и Гильденстерна, которые были мертвее мертвых.  О состоянии Пастернака пишет в своем дневнике Иван Розанов, профессор-филолог: «Встретил Пастернака. Он в миноре:  "Я живу с зажатым ртом. Если бы я был моложе, я бы повесился"» (28 октября 1942 года.)   
   
Об Овалове можно много рассказывать. Эпизод его дружбы с сыном генералиссимуса Чан Кайши (президента китайского Тайваня, одного из создателей Всемирной антикоммунистической лиги, кавалера бесчисленных орденов и крестов, в том числе ордена Благожелательных облаков) вообще достоин романа. Тем более Тайвань опять на слуху. Но сейчас просто хочется вспомнить Овалова. Двадцать с лишним  лет, как он перешел в мир иной. Верится, что там он встретился с благодарными  душами, которые не забыли его добро. Он знал: добро наказуемо. Может, потому завещал не устраивать его праху могилы? Во след лучу ветер и поднял прах однажды. Кресту и погребальной каменной глыбе,  а в душе Овалов нес их всю жизнь, он предпочел  бури норд-оста, самума, сирокко.  Они и  оплакали его. А других слез не надо. Разве у кого-то сами польются  от горькой печали по себе обделенному: ведь таким, как Овалов, не всякому быть.
   
Он прожил почти 92 года, умер в 1997-м в окружении детей и внуков.

   Я не была знакома с Оваловым. Но ведь это не обязательно для того, чтобы судить о человеке по делам его. Отдать должное. Как говорил  Горацио в пастернаковском переводе «Гамлета», полагая, что честь превыше всего: «Я не датчанин, римлянин душою». Так и я  стараюсь не забывать,  что Валерия - римское имя.