О том, почему Искендера называют двурогим

ИСКАНДЕР-НАМЕ. КНИГА II ИКБАЛ-НАМЕ (КНИГА О СЧАСТЬЕ). О ТОМ, ПОЧЕМУ ИСКЕНДЕРА НАЗЫВАЮТ ДВУРОГИМ.

 О певец, подними сердцу радостный звон, —
 Те напевы, что звучный таит органон,

 Те, что гонят печаль благодатным приветом,
 Те, что в темной ночи загораются светом.

 * * *

 Искендера воспевший в сказанье своем
 Так в дальнейших строках повествует о нем:

 Он Заката прошел и Востока дороги,
 Потому-то его называли: Двурогий.

 Все же некто сказал: «Он Двурогий затем,
 Что мечами двумя бил он, будто бы Джем».

 Также не были речи такие забыты:
 «На челе его были два локона свиты».

 «Два небесные рога — Закат и Восток
 Взял во сне он у солнца», — безвестный изрек.

 Услыхал я и речь одного человека,
 Что Прославленный прожил два карна от века.

 Но Умар-ал-Балхи, пламень мудрости вздув,
 Утверждает в своей славной книге Улуф:

 В дни, как скрыла царя ранней смерти пучина,
 Поразила людей Искендера кончина.

 Ионийцы любили царя, и они
 Царский лик начертали в те горькие дни.

 И художника кисть, чтоб возрадовать взоры,
 Начала наводить вкруг Владыки узоры.

 Справа, слева два образа возле царя
 Начертал живописец, усердьем горя.

 Был один из начертанных дивно рогатым,
 В золотом и лазурном уборе богатом.

 «Светлых ангелов два» — их назвал звездочет,
 Потому что он знал, как все в мире течет:

 Есть у смертных, что созданы богом, оправа, —
 Рядом с ними два ангела — слева и справа.

 И когда три начертанных дивных лица,
 Чье сиянье, казалось, не знало конца,

 Стали ведомы всем, то, подобные чуду,
 О царе Искендере напомнили всюду.

 И художникам дивного Рума хвала
 Меж народов земли неуклонно росла.

 Но арабы (их пылу отыщется ль мера!)
 Не нашли в среднем лике царя Искендера.

 Ангел, — мнили они, — быть не может рогат.
 Это — царь. И наряд его царский богат.

 Так ошиблись они. И сужденьем нестрогим
 Обрекали царя слыть повсюду Двурогим.

 И сказал мне мудрец, чьи белели виски:
 «Были царские уши весьма велики,

 И затем, чтоб смущенья не ведали души,
 Ценный обруч скрывал государевы уши.

 Был сей обруч — тайник полных кладом пещер:
 Как сокровище, уши скрывал Искендер.

 Слух о них не всплывал, над просторами рея,
 Видел уши царя только взор брадобрея.

 Но когда в темный мир отошел брадобрей,
 Стал нуждаться в другом царь подлунных царей.

 Новый мастер в безлюдье царева покоя
 Тронул кудри царя, над Владыкою стоя,

 И когда их волну он откинул с чела,
 Мягко речь государя к нему потекла:

 «Если тайну ушей, скрытых этим убором,
 Ты нескромным своим разгласишь разговором,

 Так тебя за вихры, дорогой мой, возьму,
 Что не скажешь с тех пор ни словца никому!»

 Мастер, труд завершив под блистательным кровом,
 Позабыл даже то, что владеет он словом.

 Словно умысел злой, помня царский завет,
 Тайну в сердце он скрыл, чтоб не знал ее свет.

 Но душой изнывая, он стал желтоликим.
 Ибо тайна терзает мученьем великим.

 И однажды тайком он ушел из дворца.
 В степь он вышел, мученью не зная конца.

 И колодец узрело несчастное око.
 И сказал он воде, что темнела глубоко:

 «Царь с большими ушами».
 Хоть жив был едва Брадобрей, — дали мир ему эти слова.

 Он вернулся к двору, иго сбросивши злое,
 И хранил на устах он молчанье былое.

 Все же отзвук пришел. Из колодца возник,
 Тем словам откликаясь, высокий тростник;

 Поднял голову ввысь, а затем воровскою
 Потянулся за сладостно-тайным рукою.

 Вот однажды пастух шел дорогой степной
 И увидел тростник над большой глубиной.

 И нехитрый пастух срезал это растенье,
 Чтоб, изранив его, лаской вызвать на пенье.

 Ни с какою тоскою не стал он знаком,
 И себя он в степи веселил тростником.

 В степи выехал царь свежим утром, — и трели
 Услыхал в отдаленье пастушьей свирели.

 И, прислушавшись, он услыхал невзначай,
 Что над ним издевается весь его край.

 Сжал поводья Властитель в смятенье и гневе:
 «Царь с большими ушами» — звучало в напеве.

 И Владыка великий поник и притих,
 Не вникая в напев музыкантов своих.

 И, позвав пастуха, растревоженный крайне,
 Царь узнал от него о пастушеской тайне:

 «Словно сахарный, сладок зеленый тростник.
 Он в степи из колодезной глуби возник.

 Я изранил его. Мой поступок не странен.
 Он не стал бы играть, если б не был изранен.

 Он бездушен, но в нем жар пастушьей души.
 В нем звучит мой язык в молчаливой глуши».

 Искендер удивился рассказу такому
 И коня тронул в путь в направлении к дому.

 И, войдя в свой покой, он промолвил:
 «Скорей! Брадобрея!» — и царский пришел брадобрей.

 И сказал государь, потирая ладони:
 «Говори. Все узнать я хочу у тихони.

 Ты кому разболтал мою тайну? Я жду.
 Чей обрадовал слух на свою же беду?

 Если скажешь, — спасти свою голову сможешь,
 Если нет, — под мечом свою голову сложишь!»

 И решил брадобрей, слыша царскую речь,
 Ко спасенью души своей правду привлечь.

 И, склонясь и о роке подумавши строгом,
 Он сказал Властелину, хранимому богом:

 «Хоть с тобою мной был договор заключен,
 Чтоб я тайну хранил, словно девственниц сон,—

 Я душой изнывал. Все ж, покорствуя слову,
 Лишь колодцу поведал я тайну цареву.

 От людей уберечь эту тайну я смог.
 Если ложь я твержу, да казнит меня бог».

 Чтоб словам этим дать надлежащую веру,
 Доказательств хотелось царю Искендеру.

 И сказал он тому, кто в смущенье поник:
 «Принеси из колодца мне свежий тростник».

 И свирель задышала, — и будто бы чудом
 Вновь явилось все то, что таилось под спудом.

 И постиг Искендер: все проведает свет.
 И от света надолго таимого — нет.

 Он прославил певца и, творца разумея,
 Сам томленья избег и простил брадобрея.».

 Жемчуг выдадут глуби и скроется лал
 Не навеки: взгляни, он уже запылал.

 В недрах прячется пар. Но в стремлении яром
 Он гранит разорвет. Все покроется паром.

Источник: Искандер-Наме // Низами Гянджеви