Как грамотей уму-разуму набирался

Приехал в нашу глухомань один столичный грамотей, фамилию его мудрёную и не выговоришь, пущай будет просто Петрович. Приехал ён, значит, народ наш тёмный просвещать, от слов деревенских отучать. Итилект какой-то искал. Да у нас и не знает никто никакого Итилекта. Ходил с блокнотиком, всё записывал да морщился, как от кислого кваса.

— Не «ись»! — поучал он деда Архипа у колодца. — А «есть»! Кушать! Вкушать!
Дед Архип крякнет, бороду почешет:
— Дак, милок, пока твои «вкушать» выговоришь, вся каша-то и остынет. У нас как: ись захотел — поел. Просто.

— Не «евоный»! — выговаривал он бабке Матрёне. — А «его»! Чей самовар? Его!
— Дык евоный он и есь, — не унималась Матрёна. — Евоный, родимый. А самовар-от, Федьки Тарантаса.

А уж как он на нашего тракториста Семёна напустился! Семён ему про новый плуг толкует: «Вот, привезли железяку. Надо её присобачить. Она, вишь, тяжёлая, зараза». А Петрович аж подпрыгивает:
— Какая «она»? Плуг — он мужского рода! Он — «его»!
Семён только сплюнул:
— Мне, Петрович, пахать надо, а не местоимения склонять. Хоть «она», хоть «оно», лишь бы землю драло как след.

Ну, голодным-то много не находишь. Баба одна, Дашка Гора, молодуха, ему кричит:
— Иди ись, Петрович, супа накладу!
— Суп наливают, а не кладут, — буркнул голодный Петрович. Но голод не тётка, почапал.
Дашка суп в евонную бадью накладыват да пригвариват:
— Петрович, это мож у вас, во дворцах-то московских, лакеи суп наливают. А у нас, у деревенщины, накладывают, потому как жижи-то в ём нету! Там картоха к картохе, крупинка к крупинке, косточка к мясу. На жиже-то, милок, далеко не уедешь, обдристаться можно, прости господи. Так что накладываем, да не поварёшкой, а чугунной тарелкой, чтоб с наваром! От того и кость у нас крепка, и мясо на костях с прослойкой. А вы, гляжу, хиленькие, раз вам даже лакеи наливают... Сами-то, знать, немощные на своей жиже.

Доел Петрович накладенный суп, а Дашка ему вторую бадью с таким же густым супом, только из других материалов, перед мордой ложит.
Петрович смотрит, а Дашка ему:
— Ну чо зеньки-то вылупил? Уплетай давай, от гороха-то с мясом пропердишься, дух свой московской выпустишь. Шаньги на подходе. А потом и рюмашечку налью.

Вышел от Дашки, а ребятня ему кричит:
— Дядя, ты тудой не ходи, там у Фёклы баран убежал, бодать будет! Сюдой иди!
— Не «тудой» и не «сюдой», а «туда» и «сюда»! — поучал Петрович, но уже без прежнего пыла.
— Ну всё равно лучше сюдой, — не унимались дети.
Петрович махнул рукой и побрёл тудой, где баран евонные косточки и размял. Лёжа в пыли, Петрович бормотал: «Надо было сюдой идти...»

И так-то он с месяц маялся. Всё ходил, поправлял, цокал языком. А народ наш на него глядит да ухмыляется. А потом, видать, притомился столичный гость. Стал по избам на посиделки хаживать, уху нашу наваристую хлебать (да не наливать, а прям ложкой гущу черпать!), парное молочко пить. Задушевнел.

И вот как-то раз сидим мы в избе у Семёна, самогоночку тянем, салом закусываем. И спрашивает Семён у Петровича:
— Ну чо, Петрович, как те наша жизь-то? Небось, в своей Москве и не нюхал такого?
А Петрович икнул, огурчиком хрустнул, глаз у него заблестел и выдаёт:
— Эх, Семён... Жизь-то ваша... она настоящая! Вот давеча глядел на закат... Красотишша! А воздух-от какой... евоный, кажись, и ись можно! И вот эта тишина... еённая... ни на что не променяю! Хорошо у вас! Душевно!

Мы аж крякнули все разом. Переглянулись. А Семён его по плечу хлопнул и говорит:
— Во! То-то же, Петрович! Теперь ты наш человек. Накладывай ишо картохи-то, не стесняйся!
А Фёдор, немного захмелев, обнял Петровича и говорит:
— Петрович, понимашь, язык-то наш русский кастрируют. Вот давеча Вовка со школы с двойкой пришёл. Училка за слово «ихний» поставила. Понимаешь, «ихний» стал «их»... это ж как серпом по... — провёл он рукой себе по ноге. — А ведь это слово и кучерявый этот, как его, артиллерист применял.
— Да не артиллерист, а пушкарь, — вставил кто-то из-за стола.
— Пушкин! — поправил всех Петрович.
— Во! А ведь слова-то наши... — Фёдор выругался, забыв умное слово. — Вот тут они, — постучал он себя кулаком в грудь.
И затянули песню. Петрович потом каждое лето к нам приезжал.