Почерк Леонардо

Почерк Леонардо       
 
Оглавление
1. Почерк Леонардо
2. Глава первая
3. Оригами
4. Река. Смертельная самостоятельность
5. Костры Варанаси
6. Параллельная реальность
7. Небезопасный прилёт
8. Глава вторая
9. Возвращение
10. Река. Стекло воды
11. Парадный вход психушки
12. Исповедь Виктора
13. Кабинет Виктора
14. Мозаика крыльца
15. Дисаутогностики
16. Глава третья
17. Обмен. Странные люди
18. Откровения Виктора
19. Сэппуку
20. Виктор — Алексей
21. Шахматы для слепых
22. Правильный выбор
23. Семь демонов
24. Покерный блеф
25. Невыразимость
26. Глава четвёртая
27. Посох Аристотеля
28. Ферма единорогов
29. Гомункулус
30. Мозаика крыльца
31. Пролог
 
Глава первая
Оригами
Вечерняя Москва в апреле — время, когда город окутывает мягкий свет заходящего солнца, и улицы наполняются свежестью весеннего воздуха с приторным вкусом выхлопных газов рычащего автотранспорта.
 К одному из ресторанов на Рублёвке подъехал представительский «Бентли» с чёрным лакированным отливом. Из передней пассажирской двери вышел брюнет лет сорока: карие выразительные глаза, высокие скулы, чёткие черты лица, слегка хмурые брови. В руках он держал чёрный портфель из крокодиловой кожи, кричащий о высоком статусе своего хозяина.
Из правой задней двери авто вышел его ровесник. Светлые, зачёсанные назад волосы придавали ему юношеский шарм. Голубые глаза были настолько выразительны, что, казалось, они смотрели не вовне, а куда-то глубоко в себя. Мягкие черты лица выражали определённую решительность и силу. На губах блуждала лёгкая ухмылка.
Водитель «Бентли» суетливо выскочил со своего места, открыл левую заднюю дверцу и помог выйти девушке.
Яркая, с тёмными слегка волнистыми волосами, придающими ей мягкость и женственность, высокий лоб и прямой нос, большие и проницательные карие глаза. Она поймала взгляд водителя и слегка кивнула ему в знак благодарности:
— Спасибо!
Уголки её губ слегка дёрнулись вверх. Затем она повернулась к своим спутникам и добавила:
— Хорошо, что технологии ещё не научились выбрасывать людей из машины и рядом всегда есть чья-то заботливая рука.
— Этой заботливой руке хорошо платят, — парировал Виктор, посмотрев на водителя и закинув ремень чёрного портфеля себе на плечо. — Не так ли?
— Так точно, Виктор Анатольевич! — опустив взгляд, ответил водитель и поклонился.
Алиса, ничего не ответив Виктору, взяла под руку Алексея, и они втроём скрылись за стеклянными дверьми ресторана, которые предупредительно открыл перед ними швейцар. Охранники при виде Виктора выпрямились и, скупо качнув головой, поздоровались, глядя ему в глаза.
— Предполагаю, китайцы скоро додумаются встроить подобную вежливую руку в кожаном переплёте в свои гибридные «Роллс-Ройсы», — заметил по пути Алексей.
Виктор, следовавший за Алексеем и Алисой, быстро дополнил сказанное, обращаясь к Алисе:
— Интересно, кого ты будешь благодарить в этом случае?
Алиса не оглянулась. Ей только удалось улыбнуться в ответ и произнести:
— Тогда я начну молиться чаще.
— Кому? — насыщенный низкий и одновременно тёплый баритон Виктора окутал Алису.
— Тому, кто меня будет слышать.
Алексей посмотрел в глаза Алисы и словно дополнил её ответ:
— Ничто не заменит самого человека.
Однако ответить никто не успел, так как все трое дошли до администратора заведения. Она стояла за стойкой ресепшена. Невысокая стройная блондинка улыбнулась, слегка склонив голову, взяла три меню и прошла в зал.
Трое спутников последовали за ней. Они прошли между столиками с людьми в небольшой зал с приглушённым мягким светом и такими же мягкими, тёплых тонов стенами. Вокруг дерево и камень — никакой искусственности и полутонов. Люстры и настенные светильники умело распределяли свет, побуждая одновременно расправить плечи и заглянуть глубже в меню, чтобы найти там то, что захотелось бы есть только в подобном помещении. Звуки живой музыки из невидимых колонок привносили лёгкое джазовое настроение, под которое так хорошо пьются дорогие и изысканные в своём вкусе и неординарности коктейли.
В помещении, примерно на десять человек, был накрыт только один стол. Алексей предупредительно отодвинул кресло, но Алиса села рядом на небольшой диванчик перед столом, куда мгновение спустя сел и он. Кресло досталось Виктору. Когда он сел, то наконец взглянул на администратора.
— Позовите моего официанта, — прошептал он.
— Конечно, — вновь слегка поклонилась девушка и бесшумно скрылась за портьерами, которые скрывали массивную дверь в зал.
Алиса посмотрела на изящный букет в центре стола и слегка коснулась приборов. Виктор, удобнее устраиваясь в широком кресле, с некоторой усталостью произнёс:
— Знаете, сколько раз в Библии указано слово «не бойся»?
Виктор многозначительно продолжил:
— Практически каждый день нам напоминают о страхе.
В зале неожиданно тихо появился официант и, молча подойдя к Виктору, с широкой улыбкой поприветствовал его.
— Гера, привет! Набросай нам на стол что-нибудь в стиле а-ля фуршет и напитки. Всё как обычно на этом этапе. Остальное закажем немного позже.
Алиса любовалась цветами. Алексей, откинувшись на спинку диванчика, разглядывал глянцевое меню. Поэтому никто не заметил либо сделал вид, когда Виктор взял официанта за край чёрной жилетки, притянул к себе и прошептал:
— Ты ведь всё помнишь и понимаешь, не так ли?
— Да, Виктор Анатольевич. Я всё понимаю, — также шёпотом ответил официант.
— Себе тоже закажи что-нибудь. Не стесняйся.
— Благодарю вас!
Виктор опустил руку и позволил Гере аккуратно разлить по фужерам из бутылки питьевую воду, дежурно стоявшую на столе. Затем незаметно для всех официант тихо выскользнул из зала.
Алексей с некоторой брезгливостью отодвинул от себя стакан с водой и немного поёрзал на диване.
— Он всё понимает, — негромко и слегка протяжно сказал Виктор, задумчиво глядя на сервированный стол. Затем неожиданно выпрямился, будто что-то вспомнил, и уже повышенным голосом, словно пытался убежать от возникших мыслей: — Вопрос cознания! Вот в чём заключён главный ингредиент любого научного блюда! Искусственный интеллект с кожаной рукой всегда останется обслуживающим инструментом человеческой лени.
— Очередной «абырвалг» профессора Преображенского? — ни один мускул не дрогнул на лице Алисы. Она так же откинулась на спинку диванчика и посмотрела на Виктора.
— Сознание — это священный Грааль человека, — улыбнулся Виктор. — С пониманием его основ можно будет изменить всю психиатрию. Психология останется лишь артефактом, самостоятельным общением с чат-ботами карманных психологов.
Он запнулся. Слово «самостоятельность» словно порезало внутреннюю часть гортани, ударив по нервам, как разряд тока. Реальность ресторана: приглушённый свет, тихая музыка, запах дорогих духов — вдруг поблекла, подёрнулась дымкой, уступая место другой ночи, другому запаху — запаху сырой земли, тины, азарта и страха.
       
Ночь 1995-го. Полнолуние над Волгой. Вереница зловеще молчаливых людей крадётся вдоль берега, прячась под низкими кронами карагачей. Сведённые брови, плотно сжатые губы, напряжённый взгляд с оттенком азарта. Среди них он, двенадцатилетний, и его брат Алёша, которому не дашь и десяти. Они держатся друг за друга, словно привязаны невидимой нитью.
— Помнишь, что я тебе на лавке говорил? — шепчет он, и голос, уже начавший ломаться, кажется чужим.
— Да. Мне рыбу далеко в кусты затаскивать, — кивает Алёша.
— Если в петли севрюжатины много попадёт, тогда рядом на берег отбрасывай. Только не на леску. А то «бороду» сделаешь.
Взгляд Алёши соскальзывает на его пояс, на швейцарский нож с оранжевой ручкой. Отцовский. Он смотрит на него с такой страстью, с какой другие смотрят на иконы. Он помнит его приятную тяжесть в руке, обещание силы, которое таит в себе этот маленький инструмент.
— Если поймаем большую, с икрой, подаришь его мне? — Алёша благоговейно касается оранжевой ручки своей мечты и тут же отдёргивает руку. Но не взгляд.
Виктор на миг смягчается. Этот нож — символ зрелости, обещание… Он уже готов кивнуть, но слышит за собой насмешливый голос одного из старших позади себя. Мягкость окаменевает, превращается в броню.
— Заслужи, — отрезает он, и голос звучит грубее, чем он хотел. — Сперва заслужи.
Он наклоняется, берёт лицо братишки за подбородок.
— Понимаешь, что такое самостоятельность? Это когда ты можешь положиться только на себя. На меня — нельзя. Понял?
— Так папа говорил, — печально кивает мальчик и снова касается ножа. — Я с этим ножиком быстрее самостоятельным стану.
— Придурки! С первого раза практически никто не ловит. Вы только водоросли подловите и трусы прошлогоднего утопленника, — гнусаво засмеялся кто-то позади ребят.
Виктор глянул через плечо и пристально и со злом посмотрел на человека по соседству, которому на вид было лет двадцать. Его фигура в темноте сливалась с ветками деревьев, и во тьме на бледном лице виднелся только оскал насмешника. Вдруг с правой стороны из темноты раздался грубый взрослый голос.
— Вы, мальки долбаные, заткнитесь! Евсейчики, если бы не ваш отец, вам бы вообще никогда не видать ночного берега. Пользуйтесь добротой Кума, — слова мелкой картечью вылетали изо рта тридцатилетнего мужчины, а сиплый голос цеплялся за нежную кожу подростков.
— Кто такой Кум? — шепотом спросил Алеша у брата. Тот уже выдвинулся слегка вперёд и не смотрел на брата.
— Авторитет! — с трепетом ответил Виктор, словно говорил о кумире всей своей жизни, который спас ему жизнь. — Он когда-то с нашим отцом дружил, когда папа ещё жив был.
Белобрысый мальчуган на мгновение замер и посмотрел на небо, где сквозь тощие кроны деревьев мерцали небесные жители и дарили всем существам свой металлический свет. С грустью в голосе Алёша спросил:
— Он сейчас там, на небе?
Старший чтобы не всплакнув лишь снова нахмурил брови и молчаливо продолжил осторожно продвигаться вперед, иногда уклоняясь от острых краев веток деревьев с редкими листьями.
— Я скучаю по нему, — голос маленького Алёши дрогнул, по щекам скатились слёзы.
       
Из раздумий Виктора вывел голос Алексея:
— Хороший психиатр — это в первую очередь религиозный социолог!
Виктор невольно встряхнул головой, возвращаясь в реальность ресторана из глубин своей памяти. Запах коньяка перебил въевшийся в память запах речной воды. Посмотрев внимательно на Алексея, он задумчиво проговорил:
— Чем люди ближе друг к другу, тем чаще драки. Реальность непрерывно ищет способы перезагружать себя, как только у цивилизации наступает пубертатный период.
— Для кого воздух сотрясаете, мальчики? — улыбнулась Алиса.
В зале тихо появился официант и быстро поставил с подноса на стол несколько блюд с закусками, бутылку красного вина и бутылку коньяка.
Все трое молча наблюдали, как Гера ловко справляется с откупориванием бутылки сухого чилийского и разливает его по трём бокалам. Когда магия профессионального обслуживания завершилась, официант поклонился и отошёл от стола, приглашая гостей продегустировать напиток.
Алексей посмотрел на Геру и сухо произнёс, едва скрывая раздражение:
— Никак не можешь запомнить, что я не пью?
Алексей резко отодвинул от себя бокал с алой жидкостью — так, что тот чуть не ударился о стакан с водой. Алиса едва заметно вздрогнула и глянула на своих спутников. Что-то зарождалось в воздухе, ещё неуловимое, но тянущее вниз, в темноту и в вязкое непонимание. Только она подалась вперёд и почти протянула руку к Алексею, словно хотела своим прикосновением успокоить его и дать понять, что она с ним, как тот продолжил, всё так же зло глядя на Геру:
— Убери от меня это подальше и принеси апельсиновый фреш.
Официант внимательно посмотрел на Виктора и, молча кивнув тому головой, молча покинул зал.
В следующую минуту Виктор взял со стола салфетку и достав ловко из нагрудного кармана фирменную позолоченную ручку Монблан и стал что-то писать на тонкой бумаге. Движения были точными, хирургическими. Он посмотрел на Алексея, на его мягкие, почти безвольные черты, и на Алису, которая наблюдала за ними обоими с настороженным любопытством.
Алиса, чувствуя, как напряжение за столом грозит превратиться в электрический разряд, сделала то, что делала всегда: тоже потянулась за салфеткой и достала из сумочки тонкий карандаш. Пока мужчины метали друг в друга вербальные копья, её пальцы летали по бумаге. Пара резких штрихов — и вот уже профиль Виктора, похожий на римского императора на монете. Ещё несколько мягких линий — и рядом проступил мученический, почти иконописный лик Алексея. Она рисовала не их лица, а само столкновение — двух грифонов, не поделивших одну скалу.
— Вы ругаетесь между собой хоть иногда? Хотя бы ради секса? — с ледяным любопытством спросил Виктор, не отрываясь от своего письма. — У меня ощущение, что вы живёте как-то без цели. Без крови конфликта, что ли.
Наконец дописав, он придвинул свою салфетку ближе к Алисе, в центр стола.
Алиса скомкала свой рисунок, небрежно бросила его в пепельницу и придвинула к себе салфетку, на которой Виктор что-то писал.
Алиса взяла со стола сервировочный нож для рыбы, поставила его на ребро и стала водить взглядом по тексту, читая с идеальной плоскости столового прибора написанную «почерком Леонардо» задом наперёд надпись: «Он всегда будет слабым». Алиса не подала вида, но внутри множилось знакомое беспокойство. Она сумела быстро подавить дыхание, наигранно небрежно взяла салфетку и стала складывать из неё оригами — розу.
В этот момент в нос Алисе ударил резкий запах озона, как перед грозой. На секунду перед глазами вспыхнул образ — широкое окно с решёткой, за которым хлещет ливень. И она, маленькая, сидит на подоконнике и рисует на запотевшем стекле по ту сторону, которого настойчиво бьют крупные капли дождя. Алиса рисует дом, которого у неё никогда не было. Где-то вдалеке за окном виднелись размытые падающим дождем мужская и женская фигуры, которые смотрели в ее сторону,
Она моргнула. Наваждение исчезло. Только в груди осталось знакомое сосущее чувство холода.
Глядя на её знакомое выражение лица, Виктор произнёс с небольшой торжественностью в голосе, разрушая неуютную паузу за столом:
— Знаете, здесь подают прекрасную утку, жаренную в вине пино-нуар.
Затем он посмотрел на читающего меню Алексея и вновь вернулся взглядом к рукам Алисы. Перед её руками уже лежал аккуратно сложенный белоснежный цветок с парой букв на лепестках.
Виктор нажал на звонок для вызова официанта. Тот сразу появился с ярким стаканом апельсинового фреша, поставил его перед Алексеем и, повернувшись перед Виктором, замер в ожидании команды.
Виктор не стал напрягать себя речью, он просто показал на название блюда и отложил меню. Официант выверенно кивнул и вновь безмолвно покинул зал.
— Знаете, почему никто до сих пор не видел Бога? Искать всегда интереснее, чем найти!
Виктор резко парировал:
— Тем притягательнее тайна! Вы даже не представляете, на что способен человек, управляющий сознанием!
— Маленький ум любит красивые сказки, — коротко ответил Алексей.
Виктор, открыв бутылку коньяка, обильно вылил содержимое в коньячную рюмку и, не чокаясь, проглотил всё залпом. Закусив долькой лимона, он, ещё морщась от вкуса, предложил Алексею:
— Непременно бери предоплату с пациентов, которые склонны к суициду. Из них всегда получались плохие сказочники.
Алиса слегка приподняла брови и проговорила в ответ на реплику Виктора:
— Священная скрижаль психиатра?!
       
Неожиданно в пространство помещения ворвался пронзительный стук в дверь. У открытых дверей стоял мужчина лет пятидесяти. Одетый в тёмно-синий костюм-тройку с синим галстуком поверх голубой рубашки и с добродушной улыбкой, на первый взгляд он вызывал доверие. Но в его взгляде, направленном на Виктора, чувствовалась какая-то скрытая угроза и напряжённость.
— Приветствую, дамы и господа, и приятного аппетита!
Виктор, не вставая с кресла, бросил в ответ с наигранным удивлением:
— Какая неожиданность Знакомьтесь: Михаил!
Алиса, уважительно обращаясь к гостю, приветливо произнесла:
— Здравствуйте!
В это время Алексей встал со своего места и, коротко бросив всем: «Я ненадолго», быстро удалился из зала.
— Надеюсь, я не помешал?
Виктор, улыбаясь в ответ, приветливо предложил Михаилу присесть на свободное место. Разливая содержимое бутылки коньяка по фужерам, он с некоторой наигранностью в интонации произнёс:
— Всё было настолько прогнозируемо, что я даже цвет твоего галстука предвидел. Запей своё волнение, а то ты опять с открытой колодой со мной играть начнёшь.
Михаил, уже с нескрываемым волнением, чокнулся фужерами с Виктором и выпил коньяк.
— В прогнозах ты специалист, — слегка сморщившись от вкуса напитка, произнёс со скрытым вызовом  Михаил.
Виктор, в ответ мола и уже не улыбаясь посмотрел пристально на гостя: — Не затягивай.
Михаил, откусив ломтик лимона и прищурившись, глядя на Виктора, промолвил:
— Наверное, это счастье, когда есть кому доверять? Как рассчитываться будешь за свою инсайдерскую информацию?
Виктор, улыбнувшись в ответ на вопросы Михаила, язвительно произнёс:
— Ты ради этой мелочи святую инквизицию устроить собираешься?
Михаил вскочил со своего места:
— Мелочь?! Полтора ляма зелёных ты считаешь мелочью?
Виктор без раздражения и какой-либо тревожности в голосе ответил:
— А нехер уши греть, когда информация не для тебя звучала. Считай, что прошёл хорошую и дорогую коучинг-сессию.
Михаил, не спрашивая, налил себе ещё коньяка.
— Ты заматерел с возрастом, а напёрстки по-прежнему крутишь.
Виктор также потянулся к бутылке и, долив содержимое в свой фужер, произнёс, слегка улыбаясь:
— Всегда интересно изучать пределы человеческой жадности.
Мужчины чокнулись фужерами, не обращая никакого внимания на Алису, словно её не было в зале.
Михаил вместо тоста со скрытой угрозой сказал:
— Напрасно ты без охраны шляешься!
Виктор, улыбнувшись, ответил:
— А зачем? Когда ты так прогнозируем.
Михаил вопросительно посмотрел на Виктора.
Ощущая на себе вопросительный взгляд Михаила и его настойчивую немую просьбу поделиться своими расчётами, Виктор снова улыбнулся:
— Мне на входе в эту таверну ещё никогда так напряжённо не улыбалась прекрасная хостес. Красивая! У неё квартира на Тверской, не правда ли?
Михаил с нескрываемым удивлением спросил:
— Откуда ты знаешь о квартире?
Виктор спокойно задал встречный вопрос:
— Мир слухами полон! Особенно когда человеку сложно не хвастаться такими подарками, не правда ли?
Михаил, отпивая из фужера коньяк и закусывая напиток очередной долькой лимона, зло и с расстановкой произнёс:
— Какая может быть связь между дипломированным психиатром и финансовым инвестором?
Виктор, подавшись в сторону Михаила, уже без вызова и металлического привкуса в голосе несколько торжественно произнесс:
— Если рассудочно анализировать работу синапсов в голове, то можно обнаружить химическую формулу бытия!
Откинувшись в своём кресле, он коротко дополнил:
— Или стать эндогенным наркоманом.
Михаил с еле скрываемыми нотками злости и с некоторым заискиванием в интонации произнёс:
— У тебя, наверное, целая аналитическая команда сформирована в твоей клинике. Ты можешь мне что-нибудь предложить из этой формулы? Так, для компенсации.
Виктор широко улыбнулся и ответил:
— Если не умеешь конкурировать, создавай новые рынки. Тем более когда культура хедж-фондов у нас ещё не сформирована. Человеческая жадность, лень и инстинктивная склонность к конкуренции — Клондайк для инвестиций!
       
В это время Алексей, зайдя в туалет ресторана, склонился над умывальником. Он открыл кран с водой и начал пристально и с напряжением смотреть на бегущую из-под крана воду. Через какое-то время он перевёл тяжёлый взгляд с текущей воды на своё пасмурное отражение в зеркале. Его брови нахмурились от напряжения. Ладонью правой руки проведя по своему лицу, словно массируя её, он повернул эту руку в сторону зеркала и закрыл своё отражение рукой, словно не хотел больше видеть себя.
       
В VIP-зале Михаил по-прежнему забрасывал Виктора вопросами:
— Ты всё-таки что-нибудь существенное можешь предложить?
Виктор с наигранным смущением парировал:
— Ах да! Этим же заниматься надо. Как же без практических инструментов!
Михаил, не обращая внимания на сарказм Виктора, продолжал задавать вопросы:
— На чём новое можно создавать, если уже во всех щелях давка из-за использованных пакетиков для чая?
Виктор посмотрел на него внимательно:
— Ищи чёрные дыры, а не щели. Вкладывайся в маркетинговые стратегие и параллельно в строительство психиатрических клиник.
Поняв вопросительное молчание собеседника, он терпеливо продолжил:
— Прислушайся внимательнее, о чём шепчет человеческая совесть, и вкладывайся в лонг. Хочешь шортить — предлагай компенсации этому ропоту. Духовный фастфуд давно уже усвоил эти маркетинговые антидепрессанты.
Виктор внимательно посмотрел на Михаила. Тот, держа в руках фужер с недопитым коньяком, слегка взболтал содержимое и в ответ посмотрел на Виктора через стекло фужера, а затем с усталым вздохом продолжил:
— В моё время «Камасутру» не преподавали, поэтому мы могли многое.
Виктор ухмыльнулся:
— Не ведись на прошлое, если не знаешь, как на этом расти.
Михаил разочарованно посмотрел на Виктора и, большим глотком выпив остатки коньяка, зло промолвил:
— Твоя херня про бытие не пахнет перспективами. Я рассчитывал на существенный афродизиак.
После этих слов Михаил повернулся в сторону Алисы и, внимательно рассмотрев её, с наигранной виной попросил извинения:
— Не сердитесь, пожалуйста, на старого гусара.
Затем, повернувшись к Виктору, уже с несколько угрожающими нотками в голосе произнёс:
— Дорогая лекция всегда на эпитафию похожа. Береги себя!
Виктор, не вставая с места:
— И тебе не хворать. У Степаныча за покером встретимся. Он банкует на выходных.
У самых дверей VIP-зала Михаил обернулся и с некоторой злостью в голосе сказал:
— До встречи у Степаныча!
       
Когда мужчина вышел, Алиса выдохнула и расслабилась. Её глаза, направленные на Виктора, странным образом наполнились нежностью и заботой. Сейчас её лёгкая улыбка не выглядела натянутой или принуждённой. На щеках появился румянец. Она потянулась к столу и, протянув свои руки, сначала коснулась лежащей на столе ладони левой руки Виктора и затем нежно обхватила его кисть.
Она с нежностью стала рассматривать на запястье его левой руки давно затянувшийся еле видимый шрам. Виктор не шелохнулся. Он только слегка склонил голову и глубоко вздохнул. Спустя пару мгновений, которые стали для неё ещё одной вечностью, Виктор наконец ответил тем же, сплетя свои пальцы с тонкими и красивыми пальцами Алисы.
Она выдохнула и попробовала заглянуть в бездну глаз Виктора. Тот не стал уводить взгляд, а продолжал с какой-то странной усталостью смотреть на Алису.
В это время в VIP-зал без стука зашёл Алексей. Он успел заметить, как Алиса и Виктор в тишине держат друг друга за руки. При его появлении они торопливо разжали руки и поудобнее уселись на своих местах. Алексей, увидев эти движения, не подал вида.
Словно преодолевая внутреннее напряжение, Алексей присев на свое место взял со стола стакан с апельсиновым фрешем и произнёс:
— Кажется, мы забыли, что сегодня провожаем нашу Алису в её путешествие по Индии. — Алексей посмотрел на женщину.
Виктор, словно снимая общее напряжение за столом, быстро встал и долил в фужер Алисы красного вина. Затем он потянулся к бутылке коньяка и плеснул содержимое в свой фужер.
— За твою успешную и интересную поездку в страну, где всегда была возможность найти Сознание, — промолвил, улыбаясь, Виктор, подняв свой фужер.
— Главное, не ищи ничего на кострах Варанаси. Нам ведь ответы нужны при жизни? Не так ли? За тебя, родная! — подхватил тост Алексей.
 
Река. Смертельная самостоятельность
Отпивая из фужера коньяк, Виктор вместе с запахом терпкого напитка вновь ощутил запах речной воды и прибрежного ила. Он тяжело опустился на кресло...
       
Река. Двое мальчишек, легко одетые в старые спортивные костюмы с вытянутыми коленками, слегка ёжились и прижимались друг к другу от апрельского полночного холода. Неожиданно откуда-то из тёмных кустов раздался приглушённый свист, как команда к действию. В следующее мгновение берег заполнили люди. В воздухе повисло отрывистое тихое дыхание, пространство наполнили сосредоточенные тёмные силуэты. Мужчины с негромким всплеском подбегали к кромке берега.
Братья замерли и молча наблюдали, как взрослые, натягивая поднятые со дна лески, вытягивали их метр за метром и бросали на землю.
Всплески, тихая ругань и надрывный шёпот повисли над рекой серым шумом.
Заворожённые этой невероятной картиной, двое мальчишек пришли в себя и побежали к берегу. Виктор первым вбежал в воду по щиколотку и стал щупать илистое дно руками, что-то ища. Как только он нащупал под водой воткнутую в дно палку, он достал леску и стал её тянуть.
Леска была нервно напряжена в руках из-за улова, который ещё не был виден, но тяжестью и грубым подёргиванием ярко о себе свидетельствовал. Неожиданно леска резко рванула виз маленьких рук перед и так же резко ослабла, словно в последний момент рыба решила бороться за свою жизнь и сорвалась. Виктор вскрикнул, но продолжил тянуть снасть на себя, наматывая её на кисть руки.
Глаза мальчишек блестели в лунном свете, отражая внутреннюю борьбу. Они знали, что этот танец — нечто большее, чем просто ловля рыбы. Это был скрытый ритуал, посвящённый их внутреннему миру, их страхам и бледным, ещё не сформировавшимся надеждам.
Внезапно рыба перестала сопротивляться. Леска ослабла, и подростки посмотрели друг на друга. Поверхность воды по которой еле уловимо скользила леска успокоилась, но теперь она выглядела иначе: глубже, расслабленно, мудрее. Сквозь темные силуэты едва мерцающих мелких волн неожиданно, и с некоторой торжественностью перед ними всплыла плотная форма рыбы. Ощетинившаяся лампасами шипов, запутавшейся в снастях, она словно сдалась настойчивости мальчишек, которые сперва с восторженным придыханием начали поднимать её и вытягивать из воды.  Это была не просто добыча мальчишек, а символ их собственного страха перед неизвестностью, с которой они однажды остались наедине.
Алёша восхищённо смотрел то на брата, то на рыбу. Даже в темноте от Луны не скрылась широкая улыбка на лице подростка.
— Отойди от рыбы! — сквозь зубы с легким хрипом кинул Виктор.
Алёша, не обращая внимания на его голос, присел заворожённо на корточки и восторженно еле касаясь погладил добычу.
       
Неожиданно ночное небо разрезали красные всполохи от выстрелов ракетниц. Алёша с тем же восхищением задрал голову и стал разглядывать в небе сияющие огни. Существование освещая небо словно торжествовало с мальчиком, и аккомпанировало празднику его новой взрослой жизни, в которой он уже что-то смог сделать.
— Хочу парашют, — прошептал восторженно Алёша.
— Лёха, это облава, вытаскивай быстрее рыбу! — прорвался в восприятие мальчишки нервный и обеспокоенный выкрик старшего брата.
По краям берега завыли сирены машин. Из милицейских «буханок» и пазиков, внезапно появившихся на берегу, стали выскакивать люди в милицейской форме. Над берегом поднялся шум. Кто-то из взрослы звучно засвистел и закричал: «Шухер!»
Где-то прогремели выстрелы. Несколько браконьеров в воде, которые перебирали сети на надувных баллонах на середине реки, бросили свои сети и стали быстро грести к противоположному берегу.
Жёлтые столпы милицейских фонарей сновали по поверхности воды, пробивая темноту вплоть до противоположного берега. Слышалась грубая ругань оперативников, которые преследовали и задерживали браконьеров.
В этой суматохе Виктор сумел вытащить рыбу на берег. Обхватив её руками, и не распутывая лески, он ринулся вместе с добычей в кусты. Бежать было невероятно тяжело, потому что в снастях запуталась ещё одна рыба, которая ещё была под водой на дальнем конце лески и Виктору приходилось в том числе тянуть и ее из воды. Алеша увидев это, резко подскочил со своего места и взяв в руки натянутую леску снасти начал с усилием тянуть ее, помогая своем брату.
Несмотря на тяжесть дополнительного груза, Виктор настойчиво и упрямо нёс свой первый улов к спасительным кустам молодого карагача.
Через несколько секунд старший обернулся на крик Алёши: «Я сам!» Виктор остановился, едва не упав вместе с рыбой. Алёша бегом зашел в воду и попытался взять за жабры плескавшуюся в воде рыбу, которая была раза в три больше его.
Для него это было всё ещё игрой, в которой лишь возросли ставки и повысился уровень борьбы.
Шум на берегу не стихал. Где-то трещали кусты под натиском мужских дерущихся тел. Кто-то прокричал басом, и в следующее мгновение раздался ещё один выстрел. Небо прорезала очередная ракета, которая своим ярким светом обнажила происходящее на берегу.
В красном отражении тлеющей ракеты в воде по самый пояс отчетливо проступал силуэт Алеши, который отчаянно боролся с рыбой.
Увидев недалеко от себя пробегающего инспектора, который также заметил суетящегося в воде Алешу, Виктор прыгнул вместе с рыбой под лежащий кусок дерева. Как только человек в форме скрылся, Виктор тяжело поднялся вместе со своим уловом и, тяжело дыша, произнёс:
— Сейчас, сейчас только дотащу до кустов и вернусь.
Виктор рванулся всем телом к спасительным кустам, крепко сжимая рыбу. Неожиданно натянутая до предела леска, со зловещим и резким звоном лопнула и сразу ослабла. В следующую секунду Виктор вместе с рыбой рухнул на влажный и холодный песок берега. Одна из петля снасти туго затянулась на его левой руке.
Переведя дыхание, Виктор, лёжа на земле, вытащил из-под пояса свой перочинный нож. Раскрыв сверкнувшее в свете луны лезвие, он засунул его под леску, но воткнул нож глубоко себе в левое запястье распоров кожу. Из надреза алой струей пошла кровь сливаясь с мокрой одеждой.
Со второй попытки Виктор разрезал леску и освободил запястье.
 
В это время в в темной и холодной реке руки Алёши соскользнули в ближайшую петлю, и леска тут же затянулась, теперь уже на его запястье. От неожиданности мальчик замер, лишь заворожённо наблюдая за происходящим. Когда осётр перед испуганным мальчиком погрузился под воду и дёрнул леску, от неожиданной боли Алёша вскрикнул.
Виктор со взрослой настойчивостью поднялся на ноги, тяжело обхватывая рыбу, и, услышав крик братишки, с отчаянием в действиях неуклюже побежал со своей добычей к ближайшим кустам.
— Сейчас. Сейчас я вернусь… Ещё немного, — шептал старший брат, волоча рыбу, которая вместе с носом и хвостом была вдвое больше подростка.
С трудом дотянув до ближайших кустов, он перевёл дыхание и на выдохе, не оборачиваясь к берегу, прошептал:
— Сейчас, я быстро. Сейчас!
С надрывом и хриплым рыком бросая рыбу в небольшую канаву под кустом молодого карагача, он вновь прошипел себе под нос:
— Сейчас!
Сквозь шум и крик ночной облавы со стороны тёмной реки раздался отчаянный крик Алеши:
— Витя!
Устало вставая с колен и вытирая на ходу окровавленные ладони о своё тонкое трико, Виктор бросился на голос в сторону реки.
Подбежав к самой кромке берега, он столкнулся с тишиной, которая сразу начала давить на восприятие удушающим беспокойством. У мира внезапно закончились батарейки.
 
Мальчик в попытках различить в тишине воды голос своего братишки завертел головой: пусто, будто враз никого не стало, и не только звук, но и все существа пропали с планеты, оставив его только с одной реальностью, где он один.
С окаменевшими глазами Виктор медленно продвигался по воде. Он не мог найти Алёшу. Вода уже стала подбираться к его груди.
— Лёха, ты где? Я пришёл. Ты где? — сдавленным шёпотом произносил Виктор.
Взгляд блуждал по поверхности воды, но ни за что не мог зацепиться. Где-то на середине реки ударила хвостом по поверхности рыба. Короткий всплеск, и вновь застывшая тишина.
Уже тихо, словно говоря самому себе, и по-прежнему оглядываясь вокруг себя, он произносил, как молитву:
— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.
 
Костры Варанаси
В Индии, где древние традиции мифологической вязью переплетены с современностью, люди жили словно в какой-то непонятной для Алисы безропотной гармонии с происходящим.
Мистическая реальность этой земли особо не привлекала Алису. Мистики ей всегда с избытком хватало и в собственной жизни.
Перелетев утром из Дели в Варанаси, она ехала на автобусе в ашрам, который был расположен в пригороде. Внутреннее убранство этого города, через который она проезжала, воспринималось ей своеобразным натянутым нервом мужского отчаяния, разукрашенным традиционными цветочными гирляндами. Накопившаяся внутренняя тревога и ощущение безысходности в своих собственных чувствах словно выплюнули её в этот город.
Обустраивая своё краткосрочное туристическое бытие в этом Городе Мёртвых, приезжие старательно кучковались, передвигаясь от одной достопримечательности до другой сплочёнными группами.
Запах мелких грызунов, пряного шафрана, жаренной прямо на улице еды в замесе с влажным воздухом, прозрачным гастрономическим туманом стекались на берега Ганга.
Несмотря на подкатывающее временами отвращение и приступы тошноты, Алиса буквально физически ощущала, что ей крайне необходимо находиться именно здесь, сохранив в себе странный зов к чему-то родному в самой себе, что последние полгода звучало в ней робко, но настойчиво.
«Оазис спокойствия и уединения, погружённый в атмосферу гармонии и поиска внутреннего Света. Расположенный в живописном уголке у подножия гор, наш ашрам станет для вас пространством для обретения своей истинной сути». В памяти слабо промелькнул текст буклета, который она где-то неосторожно прочитала. Но ничто в ней не отражало четкого ответа на простой вопрос: почему она всё-таки здесь оказалась?
Тишина места на самом краю этого города, где-то далеко вниз по Гангу, встретила Алису звуками природы, что заметно отличалось от суматохи самого города.
Оставив багаж в своём аскетичном номере ашрамовской коммуны, Алиса сразу пошла гулять. Город, сливаясь своими угловатыми краями с ашрамом, сразу затянул её в свои узкие улочки, выходящие к шумным базарам и ветхим историческим памятникам. Людей в той части пригорода, где молча бродила Алиса, было немного, но даже они умудрялись наводить вокруг деловую суету.
Музыка, разговоры на хинди, английские и русские фразы — всё перемешалось в хаосе, превратившись в ритмичное дыхание этого места.
Словно пропитываясь этим дыханием, Алиса незримо ощутила, как понемногу укутывается в запахи этого города, словно в шёлковое разноцветное сари.
Неожиданно для себя Алиса оказалась на берегу Ганга. Глядя, как индийцы чистят зубы, моются и пьют мутную воду из реки, Алиса невольно съёжилась. Где-то выше по течению виднелся во всём своём величии пепельно-коричневый центр города. У самого подножия Города Мёртвых церемониальные костры кремации были похожи на бесформенные большие свечи, воздающие хвалу священной реке.
Что-то неумолимо потянуло её к этим кострам, и, наняв лодочника, девушка направилась по глянцу мутно-коричневой реки к мерцающим вдали огням. Мимо проплывали различных мастей лодки, бесформенные куски деревьев и много непонятного мусора.
Когда лодка уже приближалась к ветхому помосту причала, к её борту неожиданно подплыл мальчик лет двенадцати. Вынырнув из воды, он зацепился за низкие борта. Вода плотным потоком стекала с его темных и длинных волос и лица, обтекая нос и губы, которые, раскрывшись в широкой улыбке, приветствовали Алису.
Глядя на неё, он что-то говорил. Алиса не понимала хинди, но по неловко протянутой к ней ладони правой руки она осознала, что он что-то просит. Она достала из кармана своих лёгких брюк пятьдесят рупий, протянула ему бумажную купюру и бессознательно погладила мокрую голову мальчика. Алиса вспомнила, что в Индии нельзя дотрагиваться до головы детей, но руку не отдёрнула. Что-то другое руководствовало ею. Нечто куда большее, чем она, хотело притронуться к этому живому существу. Мальчик, по-прежнему широко улыбаясь Алисе, что-то произнёс и, зажав бумажную купюру в левой руке, оттолкнулся от лодки и поплыл к соседней шлюпке.
Лодка Алисы слегка стукнулась о небольшой причал, над которым нависал странного вида дом с широкими разноцветными балконами. По берегу было хаотично разбросано множество брёвен и мелких сухих ветвей. Местами поверх пепельного цвета мусора лежали оторвавшиеся от ритуальных венков яркие лепестки роз, лотосов, жасмина. Алиса спрыгнула с лодки и по деревянному помосту прошла к берегу, где прямо возле нее, на грязном от мелкого мусора прибрежном песке, разгорался один из погребальных костров.
Глядя на огонь, Алиса неуютно съёжилась от увиденного. Вблизи всё церемониальное торжество совсем не казалось таким нарядным и праздничным. Мысль о том, как предельно просто завершается жизненный путь человека, словно иголка с суровой нитью прошила полотно восприятия девушки. Тело, знавшее боль и наслаждение, жажду и удовлетворение, мечты и страсти, в финале просто сгорает, словно ветхая одежда. Остаётся только вопрос — зачем? Зачем душе носить это тело? В чём смысл? Чего хочет Бог?!
Внезапно среди ярко пылающих дров одного и погребального костра Алиса увидела руку. Размышления неожиданно стали рассыпаться. Смуглая и сморщенная рука была не смиренно покрыта дровами, а торчала на уровне локтя прямо между ними. Скрюченные пальцы, словно пытаясь ухватиться за жизнь, молчаливо и трагично объясняли, что он, тот, кто завален дровами и традициями, что-то ещё не успел сделать… А может, простить… А может, долюбить кого-то… кто ещё жив. И это уже были не мысли! Прямое восприятия себя самой, среди поедающей плоть пламени  с живым и безропотным отчаянием смотрело, как жаркое пламя костра алым языком поедало левую руку знакомого незнакомца.
 Над самим костром неожиданно возникло исполинское сострадание, которое было не возможно описать. Глазами Алисы оно  рассматривало сморщенную руку на фоне сернистого запаха горящих волос и тлеющего угля человеческой кожи. Странным образом подобное сострадание незаметно и тонко преобразовывалось в восприятие Алисы в полудикую… любовь! Любовь к мёртвым чужим пяткам, торчащим среди веток костра. Любовь к неожиданно упавшим из костра тлеющим костям руки, которую кто-то быстро подобрал и снова бросил в середину огня.
Всё это уже не казалось Алисе диким и странным. Что-то стёрло беспечным ластиком границы между тем, кто видит, и самим событием. Пульс, дыхание, запах тлеющего тела, голоса снующих возле костра людей, прохладные воды Ганга. Слияние мёртвого и живого… И всё это было просто Любовью!
Обессиленная от возникших ощущений, Алиса села на влажный прибрежный песок. Пепел, отрываясь от бесноватого костра чёрными дотлевающими лепестками, нежно садился на её одежду.
Неожиданно вспомнив знакомый призыв на туристическом буклете, Алиса пришла в чувство: «Оазис спокойствия…»
«Кто может знать, в чём состоит истинный покой?» — подумала Алиса.
Она уже не помнила, как вернулась в ашрам. Она сразу уснула, как только прикоснулась к поверхности кровати в своей комнатушке.
       
На следующий день в восемь утра Алиса зашла в уже заполненный сидящими людьми зал и огляделась. На низком подиуме в глубине помещения сидел белобородый гуру лет шестидесяти и проводил сатсанг.
Алиса не стала проходить в центр зала, а села у ступеней входа в этот зал. Она попробовала погрузиться в себя, вслушиваясь в русскую речь переводчика, переводившего слова гуру с индо-английского языка. Сначала она настойчиво пыталась слушать напрямую самого гуру, но его произношение английских слов создавало дополнительную глубину непонимания для того, что и так практически невозможно было понять.
Через какое-то время, направив своё восприятие на неспешный русский говор переводчика, она бессознательно расслабилась, распознавая вальсирующие танцы деепричастных оборотов с отглагольными наречиями. Совокупность убаюкивающих фонетических приёмов, повторяющих, как в гипнозе, поющие гласные звуки, постепенно погрузили еле шевелящийся ум в приятную и беззаботную тишину, отчего Алиса невольно улыбнулась.
Когда гуру закончил свою речь, этническая музыка, до этого еле слышная на заднем фоне, зазвучала громче. Алиса невольно стала покачиваться в такт и что-то напевать. Что-то вроде мощной вибрации словно вползло в неё и вызвало эти движения. Это было неосознанно — Алиса не знала ни традиций этой страны, ни обрядов, но её тело, сливаясь с танцующей массой в зале, продолжало плавно двигаться самостоятельно от разума.
Только войдя в небольшой транс, она внезапно открыла глаза и увидела перед собой гуру. Он наклонился к ней и стал что-то шептать на ухо… Или петь? Неожиданно он прикоснулся правой рукой к левому запястью Алисы и начал внимательно рассматривать татуировку. На какое-то время Алисе показалось, что её рука стала той самой рукой, нелепо торчащей из костра, которую она видела ещё вчера. Рука сейчас медленно тлела, размывая рисунок на левом запястье, глубокую связь с ее прошлым.
Переведя свой взгляд с рисунка на запястье на лицо девушки, седовласый гуру о чём-то спросил. По интонации было понятно, что звучал вопрос. Но, не имея никакого представления о его содержании, ум Алисы словно сдался самому звучанию и обжигающей боли на запястье.
По её телу словно прошёл ток. Она автоматически подалась вперёд, к гуру, и, не осознавая этого, сама обняла его ноги и беззвучно глубоко выдохнула... то ли боль, то ли свое перерождение.
Гуру сделал шаг назад и слегка поклонился, словно вырываясь из объятий Алисы. Алиса склонилась перед мастером и подняла на него взгляд. Чёрные с белыми бликами от света глаза старца светились смехом, но не сиюминутным, а благословенным, словно он познал всю суть мира и поэтому имеет право на благородное веселье в эпицентре смертной жизни.
Алиса прикрыла глаза, и в это же мгновение её словно бросили в бесконечность, ей стало грустно, страшно и радостно одновременно. Гнев менялся на азарт, а апатия — на воодушевление. Эти эмоции вышли из неё сильной тряской тела. Она словно догорала на вчерашнем костре. На её теле начали проступать капли пота, охлаждая возбуждённое тело.
Где-то выше головы танцевальным хороводом вертелись страхи за будущее и неуверенность, смешанные с ликованием перед величием и спокойствием момента. Всё смешалось в этом танце, смывая устойчивые очертания той, кем она себя считала. Алиса невольно отклонилась назад и могла бы упасть, но чьи-то заботливые руки подхватили её и положили на пол рядом с порогом, где она недавно сидела.
Кто-то мягко притронулся к её голове, одновременно приговаривая на хинди нечто вроде мантры.
Всё вокруг распахнулось, словно легко стало не ей, а самому пространству, которое охватывало её тлеющее тело. Но и эту неожиданную ассоциацию, залетевшую в восприятие Алисы, лёгкий ветерок с порога ашрама вырвал и унёс куда-то вглубь зала.
Алиса открыла глаза. Привстала с пола на колени и вновь поклонилась. Старец в белых одеяниях уже стоял где-то среди толпы далеко в стороне.
Алиса выдохнула. Перед глазами в ярком калейдоскопе пронеслись все события за последние сутки. Дальше углубляться в воспоминания просто не хотелось.
 
Параллельная реальность
Алиса, сидя на коленях посреди столовой, мокрой тряпкой протирала пол. Просторное и открытое помещение, с широкими оконными проемами на которых не было стёкл. Хотя помещение было чистым, но в ашраме не разрешали лениться. Если мыть, то каждый день.
Алиса так и поступала — после прикосновения гуру она решила остаться в этом месте на какое-то время, не отдавая себе отчет за чем ей это было надо. Ещё вчера она работала на кухне с суетливыми и вечно спорящими на английском языке взрослыми женщинами. Было немного странно воспринимать суетливость большого города в людях, которые уже не одну неделю проживали в ашраме.
Рядом с Алисой, метрах в трёх от неё, сидя на полу, протирала пол тряпкой взрослая женщина лет 50. Ее бритая голова была туго перевязана шёлковым платком с ярким желтым индийским орнаментом. Женщина, усердно натирая пол, о чём-то сосредоточенно думала с застывшей сгорбленной осанкой и с тонкой грустью в глазах.
 Развернувшись к ней вполоборота, она на ломаном хинди постаралась поприветствовать её. Женщина была одета в костюм бирюзового цвета из свободной туники и брюк сальвар. В ответ она поприветствовала Алису, положив мокрую тряпку на пол и сложив руки в намасте. Её красивые глубокие глаза дружелюбно и устало улыбнулись Алисе.
— Вы из России? — спросила она глубоким и бархатным голосом.
— Да. На прошлой неделе прилетела, — улыбнувшись, в ответ произнесла Алиса.
— А я уже давно здесь. Дни считать в этом месте не получается. – улыбнулась женщина. - Какие-то они здесь прозрачные, что ли. — После этих слов она снова начала старательно тереть пол мокрой тряпкой.
Алиса также продолжила своё дело, думая о том, что значит надолго отключиться от всего.
— Наверное, это хорошо — настолько забыться, — задумчиво вслух произнесла Алиса, не сводя с мокрых разводов на полу от тряпки, которая оставляла женщина протирая пол.
Она снова оторвалась от своего занятия и внимательно посмотрела на профиль задумчивой Алисы. Затем немного подумав, спросила:
— Забыться — это как убежать? — Затем с благодушной улыбкой в голосе дополнила: — Значит, потерять уже не страшно!
— Я даже не знаю, от чего убегаю. Скорее, застряла, — ответила Алиса, по-прежнему задумчиво глядя на мокрые разводы на полу.
— Иногда «застряла» — это не о том, что не знаешь, куда идти. Просто всё, что ты знала, уже не двигает, не живёт. — Женщина в платке ещё раз глубоко вздохнула и через небольшую паузу продолжила говорить, словно самой себе: — Ты думала, что всё знала, а оказалось, что ты всегда только всё оценивала. Ты думала, что обладала, а оказалось, что только взвешивала. Вопрос не в том, что делать, а в том, что боишься потерять. Важнее нащупать то, что внутри тебя ещё живое. То, что всегда с отвагой делало шаг в неизвестность.
Алиса с легким удивлением перевела внимательный взгляд на собеседницу, которая, произнося свою странную заповедь, продолжала плавными движениями водить мокрой тряпкой по полу ашрама. В это время в кармане костюма женщины зазвучала мелодия телефона. Посмотрев на высветившееся на телефоне изображение звонящего, она нежно и тепло улыбнулась и, поднеся его к уху, произнесла:
— Привет, доченька!
По ту сторону телефона кто-то начал говорить о чём-то, что преобразовало уставшие глаза женщины в искрящуюся глубину озёр:
— У меня всё хорошо. Уже несколько дней нет высокой температуры, и практически ушла отдышка. Ингалятором практически не пользуюсь… Нет, не переживай. Я здесь ни в чём не нуждаюсь. Здесь за мной ухаживают… Спасибо! Я сейчас на служении. Вечером тебе сегодня еще позвоню. Обнимаю!
Алиса не сводила своего взгляда с этой женщины. Что-то до глубины знакомое и таинственное прозвучало в этом коротком монологе, свидетелем которого она стала. Алиса не слышала голос собеседницы женщины, но лёгкий, еле звучащий говор из телефонной трубки, как вечерний бриз, окутал восприятие Алисы пробуждающей прохладой.
Женщина, увидев на себе пристальный и странный взгляд Алисы, невольно пожала плечами и несколько виновато произнесла:
— Доченька звонила. Волнуется за меня.
Затем, положив телефон в карман, снова взяла тряпку в руки и, несколько задумавшись, на выдохе дополнила:
— А я учусь здесь быть мамой.
Затем, посмотрев пристально на Алису, сказала:
— Хорошо, когда для этого есть ещё немного времени.
       
Неожиданно за своей спиной Алиса услышала знакомый мужской голос:
— Здравствуйте!
Она обернулась и увидела стоявшего перед собой мужчину лет тридцати пяти. Это был переводчик, который на сатсанге с гуру переводил его слова на русский язык. Его длинные, слегка завивающиеся светлые волосы, приятная внешность, лицо с острой бородкой напоминали какого-то голливудского актёра, но мысли не развили свою приятную и логическую последовательность, поскольку в руках этого мужчины была метла для уборки пола.
— Меня Кирилл зовут, — дополнил своё приветствие мужчина и снова улыбнулся.
— Здравствуйте! Я вас знаю, — улыбнулась она в ответ.
— Я заметил, как вы слушали гуру. Наши с каким-то другим переживанием воспринимают его учение и наставления.
— А как по-другому? — пожала плечами Алиса.
— А с кем вы сейчас разговаривали? — спросил Кирилл, оглянувшись вокруг.
Алиса удивлённо перевела взгляд на место, где сидела её собеседница, но там уже никого не было. Лишь медленно на полу высыхали слабые разводы от мокрой тряпки. Алиса слегка привстала, внимательно осматриваясь по сторонам.
Кирилл, возвышаясь над девушкой, с некоторым удивлением рассматривал поведение Алисы и затем присел рядом с ней.
Алиса, потупившись на пол перед собой, какое-то время молчала, думая о странном исчезновении своей собеседницы.
— Знаете, чем Индия манит к себе наших паломников? — спросил Кирилл, по-прежнему внимательно глядя на Алису.
— Чем? — спросила Алиса с тонким оттенком растерянности в голосе, продолжая думать о женщине.
— Романтическая загадочность Индии даёт надежду на что-то очень искреннее и доброе, что мы привыкли в себе скрывать.
Алиса по прежнему думая о своем отрешенно прополоскала тряпку в небольшом ведре с водой.
— Почему же мы это в себе скрываем? – спросила она не глядя на Кирила.
— Наверное, потому, что можем любить. Любить широко и искренне. Но эта любовь делает нас какими-то уязвимыми сектантами в глазах нашего привычного соседа, — улыбнулся Кирилл.
— Вы считаете, что это общая патология? — Тон её голоса был всё таким же растерянным.
— Я не о патологии. В нас много непроявленной любви, которая изнутри нас же и придавливает к тем образам, за которые мы привыкли прятаться. Мы смущаемся, когда становимся по-настоящему счастливы.
· Как много в вас «Мы».- тихо прошептала Алиса.
Алиса дружелюбно улыбнулась и внимательно осмотрела Кирилла.
— Меня ещё зовут «Вечно ищущий»! Я из тех репатриантов, которые больше похожи на Бременских музыкантов, — улыбаясь, он протянул ей руку.
— Алиса! — Девушка вытерла ладони о платье и ответила на приветствие лёгким рукопожатием. — Вы давно здесь?
— Здесь, наверное, уже пару месяцев. До этого в Катманду жил. Здесь юродивым быть проще. — Он ещё раз улыбнулся. — А что вы ищете?
Алиса вместо ответа поджала губы вспоминая слова своей собеседницы.
После минутной паузы, не сводя своего внимательного взгляда с девушки, Кирилл продолжил:
— Я тоже сначала искал. Потом устал от того, кто ищет.
Алиса впервые внимательно посмотрела на Кирилла и через пару мгновений словно очнулась. Увидев её несколько оживший взгляд, он продолжил:
— Мне кажется, что духовность — это всего лишь портал в параллельный мир, который точно такой же, как наш, только он как отражение в зеркале. Там то же самое, только всё наоборот. Ты, изначально счастливый, ищешь, как бы тебе поиграться, чтобы забыть себя, а потом, перевернувшись в этом поиске, видишь, что ты не мог потеряться. Просто скучно в этой реальности ни во что не играть.
— Интересная гипотеза, — улыбнулась Алиса.
Кирилл продолжил, но уже заметно медленнее и акцентировано:
— Иногда на переходе этих зеркальных реальностей можно обнаружить то, что не способно отразиться ни от чего. То что само отражает.
Неожиданно в кармане Алисы раздался телефонный звонок. Алиса вздрогнула и достала смартфон из кармана платья.
Кирилл тут же поднялся, взял в руки метлу и, отойдя в сторону, принялся подметать порог помещения.
— Алексей, привет!
— Привет, родная! Как ты? У тебя всё хорошо?
— Всё хорошо. — На щеках Алисы проступили алые пятна. — Извини, я не предупредила тебя, что задержусь.
— Когда планируешь возвратиться? Я скучаю по тебе!
— Я тоже.
— Когда возвращаешься в Москву? — вновь переспросил голос Алексея.
— Пока не могу сказать.  — Алиса закусила губу и осмотрелась. Затем, устало улыбнувшись, дополнила: — Надеюсь, не будешь меня ревновать к Индии.
— Отдохни! Сообщи, когда решишь билеты брать. Обнимаю тебя, родная!
— Обнимаю, родной! До встречи!
Алиса на мгновение прикрыла глаза, убрала телефон и о чём-то снова задумалась. Затем наклонилась, подхватила термос и сделала ещё глоток травяного настоя.
Кирилл с метлой в руках подошёл к Алисе.
— Это ваш парень?
— Можно и так ответить, — взгляд Алисы скользнул вниз.
Через мгновение телефон вновь завибрировал и вынудил девущку вздрогнуть. Это было СМС-сообщение. Алиса снова достала телефон из кармана. Это писал Виктор:
«Привет, Алиса».
«Привет!» — пальцы Алисы быстро пробежались по клавиатуре.
«Как ты? Алексей тяжело болен. Он не звонил тебе?»
«Насколько серьёзная ситуация?»
«Достаточно тяжёлая. Уже неделю не встаёт с кровати».
«Неделю дома? Что-то новое», — написав и отправив это сообщение, Алиса странно усмехнулась.
«Ты ведь знаешь, что он не может без тебя», — быстро пришёл ответ от Виктора.
Алиса замерла и слегка закусила губу. Её взгляд растерянно блуждал по пространству. На какое-то мгновение она побледнела.
«Алиса, ты почему молчишь?»
Немного подумав, она уже медленно написала ответ:
«Я устала. Устала быть зажатой между вами».
«И это ты пишешь тогда, когда Алексей тяжело болен?!»
Кирилл внимательно посмотрел на вымученное лицо Алисы и невольно сделал шаг ей навстречу словно стараясь ее защитить. Она стояла, вглядываясь в уже потухший экран смартфона.
— Что-то случилось?
Не поворачиваясь к своему собеседнику, Алиса тихо произнесла:
— Параллельный мир ожил. Снова приглашает в свою игру.
 
Небезопасный прилёт
Лёгкие пухлые облака, ярко освященные солнцем словно оторвавшиеся от великанов мысли, кружили за иллюминатором. Они сопровождали путешественников и развлекали их, постепенно меняясь в своём пушистом непостоянстве.
Формы облаков неуловимо изгибались вместе с настойчивыми воспоминаниями, поднимавшимися из глубин сознания, приобретая разные очертания, оттенки смыслов и расплывчатые интерпретации.
Алиса сидела в кресле бизнес-класса, слегка откинувшись на мягкую спинку.
Она была одета в деловое платье светло-коричневого цвета трапециевидной формы с длинными рукавами, поверх которого на плечах уютно лежал коричневый плед. Откуда-то по бокам салона шло лёгкое и бодрящее дуновение кондиционера. После изнуряющей жары на улицах Дели комфортная температура салона располагала думать о перспективах, навстречу которым летел самолёт. Но мысли Алисы настойчиво вкрапливали в пробегающие за иллюминатором облака серую грусть, которую она пыталась запить дорогим виски, принесённым услужливо стюардессой вместе с лёгкими закусками.
Алиса, оторвавшись от картины в иллюминаторе, в очередной раз из стакана с тяжёлым дном и слегка закруглёнными стенками выпила глоток виски и вновь взялась за книгу.
«Сивилла» Флоры Риты Шрайбер с закладкой на середине ждала вдумчивую читательницу. Только Алиса погрузилась в чтение, как кто-то появился рядом с её креслом. Высокая стройная брюнетка в форменной тёмно-синей одежде авиакомпании слегка наклонилась и бархатистым невысоким голосом спросила:
— Что будете заказывать на обед? 
— Повторите мне, пожалуйста, виски, немного льда и тоника, — Алиса посмотрела на стюардессу и улыбнулась.
— Хорошо, — кротко кивнула стюардесса и вскоре скрылась за занавеской.
Алиса снова откинулась на широкую и в меру мягкую спинку кресла, вытянула ноги и погрузилась в чтение.
   
Спустя семь часов и небольшую задержку в Аэропорту прибытия Алиса с багажом вышла из ВИП-зала прилёта. Она сразу заметила махающего ей рукой Виктора, который был одет в темно синий костюм. На воротнике голубого цвета рубашки красивым виндзорским узлом был аккуратно перевязан шелковый галстук бежевого цвета. Улыбаясь, он двигался к ней навстречу.
— Здравствуй, Алиса. Хорошо, что ты прилетела. Алексею всё хуже и хуже, — пробормотал Виктор и попробовал её обнять.
— Привет. — Алиса увернулась от объятий и направилась к выходу из зала прилёта, по пути кивнув и чуть улыбнувшись водителю Виктора. Тот стоял чуть сзади Виктора и ожидал указаний.
Виктор подхватил багаж от служащего и молниеносно передал его почти незримому помощнику.
— Что не так? — Виктор пошёл рядом с Алисой.
Алиса не ответила, только перед тем, как сесть в автомобиль, она пристально посмотрела на своего спутника и молча скрылась в тонированной машине.
Виктор на мгновение замешкался, пространным взглядом проследил, как водитель садится на своё рабочее место, и сам не спеша сел на заднее сиденье слева от Алисы.
Усевшись поудобнее, он глянул в зеркало заднего вида на Алису. Она с прикрытыми глазами почти лежала на заднем сиденье. Он повернулся вправо и начал внимательнее её разглядывать. Её тело в строгом платье было расслаблено. Грудь едва заметно поднималась на тихом вдохе. Словно опустошённые после перелёта, глаза были плотно закрыты веками. Она не подавала никакого намёка на беседу с Виктором.
— Он дома, — всё, что мог промолвить в этой ситуации Виктор. Алиса никак не отреагировала.
       
Уже стоя пере дверями квартиры Алиса не сразу нашла ключи в сумочке. Едва скинув босоножки в прихожей, она прошла через просторную гостиную в спальню. Поперёк двухместной кровати под тяжёлым зимним пледом крепко спал Алексей. Алиса подошла и молча подобрала журнал, который лежал на полу.
— Психология семейных отношений, — прочитал Виктор с обложки. Он буквально следовал за Алисой.
Алиса повела плечом, словно ей докучал голодный комар, села у края кровати и внимательно посмотрела на закрытые глаза Алексея и на его дыхание. Затем она с таким же вниманием взглянула на Виктора и какое-то время не сводила с него свой вопросительный взгляд. Посидев так минуту, она тихо встала и вышла в зал. Виктор не отставал. Он прикрыл дверь в спальню и прошёл в гостиную к Алисе.
— Давно он болеет? — спросила с какой-то странной горечью Алиса, не глядя на Виктора.
— Практически с момента, как ты уехала. Вроде ревматическая лихорадка, но симптоматика достаточно нетипичная.
Алиса ничего не ответила.
Виктор осторожно спросил у неё:
— Что с тобой случилось?
Через небольшую паузу, словно выдавливая из себя слова, она тихо произнесла, тяжело опустившись на кресло:
— Надоело всё это.
Алиса повела плечами, будто желала смахнуть какие-то воспоминания.
— В Индии люди часто попадают в различные секты, — Виктор искал глазами взгляд Алисы.
— Мне это не угрожает, — ответила женщина и посмотрела прямо на собеседника.
— Алиса, что с тобой? — переспросил Виктор.
Алиса повернулась к Виктору и, пристально посмотрев в его глаза, с нескрываемой скорбью спросила:
— Зачем ты со мной во всё это играешь? За что?
— Мы тебя любим. Ты же знаешь, насколько ты нам дорога. И как мы боимся тебя потерять! Ты делаешь нас обоих сильнее. — Виктор выпрямился, от этого голос зазвучал мощнее и торжественнее.
Алиса, не отводя своего взгляда от Виктора, неожиданно подалась немного вперёд и проговорила:
— Давай уедем туда? Нам там будет хорошо вдвоём. — Голос её стал нежным и податливым.
— Ты прекрасно знаешь, что никто отсюда не уйдёт, — быстро ответил Виктор и, встав со своего места, начал нервно ходить по комнате.
— Неужели ты чего-то способен бояться? — спросила несколько язвительно Алиса, откинувшись на спинку кресла. — Это я тебя боюсь. Ужасно боюсь. И очень устала от этого, — голос её стал более высоким и дрожащим, а скорость речи возросла, словно Алиса боялась забыть, что хотела спросить. Между бровей образовалась складка, губы стали тонкой линией. Она снова плотно закрыла глаза.
— Может, ты у меня в клинике отлежишься? Витамины прокапаем. Комплексный осмотр сделаем, — тихо и осторожно спросил Виктор.
— Это ты сейчас ведь несерьёзно? — Алиса выпрямилась и посмотрела прямо на Виктора.
— Вполне серьёзно. — Он подошёл к Алисе и прикрыл её плечи своими ладонями. — Сама сказала, что очень устала. Ты же знаешь, как я отношусь к тебе.
Алиса молча заплакала, отвернувшись от Виктора. Она закрыла лицо ладонями, и лишь лёгкое подрагивание плеч показывало эмоции. Детство в детдоме медленно и настойчиво учило её скрывать свои эмоции, не выдавать ни единого шанса тем, кто сразу пользуется слабостью другого. На этот раз врагов не было рядом, Алисе хотелось в это верить, поэтому Виктор и увидел слёзы своей спутницы. Он подтянул её к себе.
Алиса обмякла в его объятиях и заплакала сильнее.
— Мы ведь любим тебя.
— Кто именно? Ты больше на тень сейчас похож, — прошептала в плечо Виктору Алиса.
— Я не тень. Я первый, — прошептал в ответ Виктор, не разжимая объятий.
Алиса попробовала высвободиться из его рук и посмотреть ему в глаза, но он лишь крепче притянул её к себе.
— Отпусти меня!
— Нет. Я ведь люблю тебя!
— Так не любят.  — у Алисы не было сил кричать.
— Ты его бросила, поменяв на сектанта. Я всё выяснил об этом гуру. Этот наперсник духовный не тот, кем тебе кажется, — поджал губы Виктор. Он словно выплёвывал слова. Лоб его покрылся испариной. Глаза превратились в узкие щели, хотя зрачки были полными и идеально круглыми.
Алиса яростнее забилась в объятиях мужчины.
— Ты сам такой!
— Нет. Я здесь. Больше нет никого.
— Отпусти меня. — Алисе наконец удалось добраться до кисти руки Виктора. Она буквально вгрызлась в живую плоть ногтями, вкладывая в этот жест всю свою ярость и обиду.
Через пару мгновений потолок исчез. Алиса потеряла на короткое время сознание. Когда она очнулась. То уже лежала в другой комнате на кровати в широкой, темной спальне.
Алиса с трудом приподнялась на широкой кровати. Силы покинули её хрупкое тело. Даже слёзы ушли, отчего покраснели и опухли глаза.
Виктор сидел рядом на кровати и странно зло смотрел на нее. Она никогда раньше не видела на себе такого взгляда Виктора. Только сейчас она увидела, что её платье было порвано. Виктор поддался телом к ней и, снова толкнув её на кровать, начал молча и зло рвать на Алисе платье.
 Алиса до сих пор ещё ничего не понимала… Или не хотела понимать, чтобы не сойти с ума от происходящего. Только тихо и безнадёжно она шептала Виктору, глядя в сторону от него:
— Не надо. Пожалуйста! Не надо! — Слёзы снова потекли по бледным щекам женщины.
Виктор снова зло и хладнокровно произнёс:
— Ты хоть искричись, сейчас никто тебя не услышит. Все спят. Ты ещё не поняла это? — Через паузу он, хрипло дыша от возбуждения, снова повторил: — Все спят!
Он навалился на Алису всем телом, попутно снимая с себя рубашку и расстёгивая брюки.
— Нет. Нет. Не надо. Пожалуйста. Прошу тебя, — она уже не кричала, лишь редкие всхлипывания разносились по спальне и тонули в красиво обставленном интерьере.
Виктор снова хрипло проговорил:
— Все спят!
  
Из спальни пентхауса медленно вышел Виктор. Он уже был одет в серые брюки и на ходу застегивая ворот белой рубашки и поправляя на спех светло коричневый галстук зло шептал себе под нос: — Я здесь. Я здесь. Только я здесь. 
Накидывая на себя жилетку и пиджак, он уже в коридоре надевая обувь, продолжил сквозь плотно сжатые губы свое зловещее бормотание, — Только я здесь.
Затем хлопнув дверью он скрылся в подъезде своих собственных мыслей.
 
Через несколько минут после ухода Виктора в коридор медленно вышла Алиса. Трапециевидное платье на ней в некоторых местах было порвано. Она обессиленно прислонилась к стене и подняла голову. Алиса вздохнула, глядя на входную дверь, всхлипнула и захотела заплакать, но получился лишь глухой стон и протяжный выдох. На какой-то момент ей казалось, что она разучилась плакать. Её тело медленно сползло по стене вниз. Алиса обхватила колени руками и зарылась в них. Ей хотелось стать не просто эмбрионом, она вовсе не хотела появляться на этот свет. Здесь опасно и слишком холодно от боли.
Через какое-то время она заставила себя подняться и смыть с себя всё произошедшее. Медленно проходя мимо соседней комнаты, в которой лежал Алексей, она слегка толкнула дверь его комнаты. Но в комнате никого не было. Лишь аккуратно сложенный плед лежал на пустой кровати. Возле кровати по-прежнему в том же положении лежал журнал, на обложке которого жирными буквами было написано: «Психология семейных отношений».
Алиса развернулась и опустив свой тяжелый взгляд в пол  двинулась в сторону ванной комнаты.
Она принимала душ, стоя в застывшем положении, словно переосмысливая всё произошедшее, глядя застывшим и безмолвным взглядом на то, как вода в месте слива воронкой и с всасывающим хлюпаньем уходит куда-то глубоко вниз. Периодически сильно сжимая руками ручку душа, она медленно и методично сильными струями воды водила по своему обнажённому телу.
С мокрыми волосами и переодевшись в платье, которое ей сразу попалось в распахнутом дорожном чемодане, Алиса зашла в гостиную. Словно в сновидение подойдя в зале к серванту, она вынула оттуда прозрачную стеклянную матрёшку, когда-то подаренную ей Алексеем. Затем, бросив взгляд в окно, она пару минут хотела понять, откуда идёт свет. Вчерашний день словно стёрся из памяти со всеми своими впечатлениями и неожиданно возникло какое-то непонятное и пугающее завтра.
Что-то в ней продолжало шевелиться в качестве действующего персонажа. Автоматизм движений и бессмысленных намерений двигал её тело подальше от этого места, в котором произошло что-то тяжёлое, но ещё не осмысленное.
Алиса тяжело выдохнула, выпрямила плечи и, положив матрёшку в сумку, вышла из квартиры.
 
Глава вторая
Возвращение
Благодаря летнему мягкому ветру и яркой погоде в парке было многолюдно, несмотря на будний день. Где-то белым шумом пели птицы и о чём-то про себя говорили люди.
Алиса сидела одна за столиком в кафе. На ней было платье в этническом стиле бежевого цвета со сливочным оттенком.
Дыхание Алисы было редким и поверхностным. Её блуждающий по зелени деревьев и гравию дорожек взгляд жил отдельно от неё. Словно робот, она сканировала пространство, лишь фиксируя происходящее вокруг, но не анализируя и никак не воспринимая летнюю прохладу поскольку в итоге все мысли безудержно сводились в напоминание о том, что она готова была бы вырезать в своей голове.
Стоявший перед ней на столе кофе давно остыл. Полы её странного платья временами колыхались и заигрывали с мелким мусором под ногами.
Неожиданно перед ней возник Алексей и, не дожидаясь приветствия, сел рядом.
— Привет, Алиса! — сказал он, приветливо улыбаясь Алисе.
Недалеко от них, у обочины дороги, моргая габаритными сигналами, стоял служебный «Бентли» Виктора.
Алексей с места оглянувшись во круг осмотрел зелёную местность, словно вспоминал что-то важное, затем он откинулся на спинку стула и начал разглядывать Алису. Волосы её колыхались, взгляд блуждал по поверхности мира, никого и ничего не задевая.
— Как ты себя чувствуешь, родная?
Алиса посмотрела на Алексея и практически сразу перевела взгляд куда-то сквозь листву высоких деревьев. Она отпила глоток кофе, не выражая на лице никаких эмоций.
Алексей проследил движение её взгляда, замер на несколько мгновений, затем глубоко вдохнул:
— Помню, как год назад мы с тобой за похожим столиком познакомились. Только тогда ты чай пила и читала книгу.
— Это был особый день для меня! Ты помнишь? — задумчиво дополнил он через небольшую паузу.
Алиса слегка качнула плечами, оставаясь на своём месте. Она сглотнула воздух, словно пыталась одолеть в гортани кусок чёрствой корочки, и прикрыла глаза. Глаза стали мокрыми, но не настолько, чтобы горечь произошедшего с ней снова выплеснулась наружу слезами.
Алексей внимательно присмотрелся к спутнице.
— Что случилось?
Алиса снова пристально посмотрела на Алексея. Округлившаяся спина придавала ей уставший вид. Безвольные, почти опущенные веки, морщины на лбу и поджатые губы. Она вновь прикоснулась к своим щекам и медленно, с какой-то глубокой внутренней скорбью, произнесла:
— Это был ты!
— Что значит, я? О чём ты? — спросил Алексей. — Алиса, я не пойму. Меня Виктор вызвал. Говорит, что ты прилетела. Что происходит? Объясни мне!
Алиса вместо ответа залпом допила остатки кофе и вновь подняла взгляд на Алексея. Всё те же морщины и бледность щёк. Губы не хотели ничего отвечать.
Алексей придвинулся ближе. Женщина не шелохнулась. Он выдохнул и переставил свой стул вплотную к стулу Алисы. Он попробовал обнять её, но Алиса отпрянула, отчего спина выпрямилась. Это словно дало немного силы, так как в глазах Алисы промелькнул огонёк. Впервые за этот день.
Алексей продолжил:
— Мне Виктор сказал, что с тобой что-то случилось. Он хочет с тобой встретиться. — Он смотрел на Алису, держа левую руку на спинке её стула. — Почему ты молчишь?
— Никто отсюда не уйдёт! — медленно и с расстановкой произнесла Алиса, глядя на дно своего стакана. Внутри неё эхом пустоты отзывалась немая безысходность.
Алиса перевернула кофейный стакан и стала наблюдать, как из-под него медленно растекается тёмно-коричневая жижа.
Она какое-то время смотрела, не отворачиваясь, на это зрелище и потом так же медленно проговорила:
— Знаешь, почему на кофейной гуще надо гадать в стакане, а не на столе? Потому что на столе перспектив будет гораздо больше.
Затем она перевела свой пустой взгляд на Алексея, встала из-за стола и взяв свою дамскую черную сумочку со спинки стула молча пошла к стоящей у обочины машине.
Алексей торопливо вскочил с места, подошёл торопливым шагом к чёрному «Бентли», слегка наклонился в сторону Алисы и открыл ей заднюю дверь автомобиля.
Алиса буквально рухнула на кожаное сиденье и чуть расслабилась от своей собственной пустоты при соприкосновении ладоней с прохладой натурального материала. Алексей быстро запрыгнул на сиденье впереди.
Машина вальяжно тронулась с места, и Алиса, устало сомкнув веки, практически сразу погрузилась в лёгкое забытьё.
Алексей фоном продолжал говорить, слегка повернувшись к ней со своего места.
— У Виктора одна из лучших частных клиник. Там есть корпус, где нет буйных и прочего состава. Даже из лекарств ничего не будешь принимать, кроме витаминов. Я буду навещать тебя, — сказал Алексей и, развернувшись ещё глубже в сторону заднего сиденья, посмотрел на Алису. Она молча слушала его с закрытыми глазами, вжавшись в кожаное сиденье. На её лице не было ни морщины, ни эмоции, словно мир для неё уже выдавил из себя все свои цветные краски.
 
Река. Стекло воды
Берег реки, полночь. Стекло поверхности реки застывало на глазах 12 летнего Виктора. Вот уже ни кругов от рыб, ни рыков за спиной Виктора, ни воюющих между собой людей. Ничего! Виктор медленно достал из кармана перочинный нож с ярко-оранжевой ручкой. Мальчуган посмотрел на него, как на молитвенник. В глазах рябило то ли от откуда-то появившейся слезы, то ли от непонятной тряски рук. В следующее же мгновение Виктор сжал кулаки и, занеся руку с ножом над головой, кинул его в застилающую воду темноту.
Едва уловимый всплеск где-то в сырой темноте — и мир обрушился на подростка со всей тяжестью возникшего абсурда. Мир без предупреждения включил громкость своих колонок на полную.
Вновь выстрелы, ругань взрослых, хлопки, бряцанье наручников, глухие удары настигли слух Виктора и вынудили поморщиться. Он развернулся, и словно рассекая собой налетевший шум медленно вышел на берег и двинулся в сторону кустов, где лежала большая рыба. Дойдя до неё, обхватив он поднял на руки мокрую и тяжёлую добычу. Затем, тяжело и неловко раздвигая ноги, чтобы не наступить на волочащийся по земле длинный хвост рыбы, он понёс её в глубину кустов.
Впереди была темнота прибрежных кустов. Лишь редкие всполохи ракетниц и луна освещали его путь. Виктор зло и настойчиво продирался со своим уловом сквозь режущие лицо и руки кусты. Но не успев сделать и десяти шагов, как неожиданно земля пропала под его ногами. Следуя по инерции за тяжёлой рыбой, он не успел остановиться. В следующее мгновение подросток погрузился с головой под воду. Мгновенно мир перевернулся,, луна разлилась по поверхности широкой лужи с той стороны поверхности где не было воздух, не было ничего.
Вынырнув из воды, Виктор ощутил, что теперь полностью стоит в небольшой паводковой луже. Он замотал головой, по-прежнему сжимая руками рыбу, которая была на две головы больше его.
Из темноты лужи кто-то тихо прорычал:
— Кто это? — спросил гнусавый голос мужским басом.
— Чего ты молчишь? Ты чё, бивень? – послышался еще чей то взрослый голос
За Виктора, забив хвостом о ледяную воду ответила рыба.
Из непроглядной темноты кто-то снова грозно зашипел:
— Что за сука? Отпусти рыбу в воду! Хватит бахать нас! Облава ещё не кончилась!
Резкая речь с гнусавой хрипотцой и напряжённый голос только побуждали Виктора ещё сильнее напрячься, сжимая мокрую добычу руками, словно маленькими тисками.
Подросток в паводковой яме настойчиво пытался разглядеть своих соседей.
Первый удар пролетел над головой Виктора и завершился удивлённым возгласом:
— Да ты чё, мелкий, что ли?
Второй был резче и более целенаправленным. Он прилетел прямо на дыхание Виктора, который уже не мог ничему пугаться. Грубый, сильный, точный удар вынудил мальчугана лишь тихо всхлипнуть и укрыться под водой. Мышцы рефлекторно напряглись, рот от неожиданности приоткрылся, не издав при этом ни звука. Слёзы! Нет, не от обиды, а от чего-то странного другого заполнили глаза, слившись с растекшейся по лицу грязной водой .
Виктор продолжал молчать, прислушиваясь к немым восприятиям происходящего. Вместо того чтобы ответить хоть как-то на случившееся, он лишь сильнее прижал рыбу к себе и, стуча зубами от холода, зло и еле слышно прошептал:
— Я пришёл, Лёша. Я здесь.
Странное ощущение не реальности происходящего вместе с холодной водой приглушало восприятие в подростке как потерю Алеши, так и прилипшую к лицу боль от удара. Через небольшую, ввалившуюся в пространство лужи паузу, он ещё раз процедил сквозь зубы и слезы: — Я здесь.
— Ты кто? — только и послышался в ответ мужской сдавленный басами голос. — Ты, шкет, быстро выбрось рыбу, а не то, падла скользкая, ты у меня песок глотать начнёшь! — голос шёл откуда-то сверху и сзади Виктра.
Неожиданно кто-то пробежал мимо ямы, разбрызгивая сапогами грунтовые воды. Шаги утихли, но появились бледно-жёлтые лучи фонарей, за которыми следовали два милиционера. Один из них в темноте достав пистолет с широким стволом с грохотом от выстрела выпустил ракетницу в небо. На короткое время вблизи людей все осветилось ярко красной вспышкой.
— Не мог он далеко с таким осетром уйти. Я сам видел его в воде с рыбой. Мальчишка, совсем ребёнок. Он точно где-то здесь. — Голос осёкся, свет дёрнулся куда-то влево. — Закопать тоже не успел бы.
Виктор, услышав эти слова, ещё плотнее перехватив руками шевелящуюся рыбу и, одновременно обхватив её под водою ногами, медленно погрузился с головой под воду.
Зловеще отливаясь красными разводами вибрирующая поверхность воды кругами сомкнулись над его головой.
Милиционеры замолчали, выпрямились и стали осматривать местность вокруг себя, пытаясь успеть за короткую световую жизнь пиротехники найти то, что потеряли. Увлёкшись поисками, они прошли мимо ямы, в которой под кустами затаились люди.
Когда милиционеры с фонариками скрылись в темноте, один из браконьеров, приглядываясь перед собой к поверхности воды, тихо сплюнул и проговорил:
— Где он?
Одному из них было на вид лет сорок. Коренастый, с татуировкой на шее, выдохнул и начал щупать поверхность воды.
Последний отблеск ракеты поймал испуганные и недоумённые взгляды браконьеров.
Красный свет погас, и это было словно знаком. Голова мальчика вновь появилась на поверхности ямы.  Виктор жадно захватил лёгкими воздух, надул щёки и вновь медленно, словно в немыслимом ритуале, скрылся под водой.
Мир вновь погрузился в вязкую тьму. Мужчины испуганно переглянулись и уставились на место, откуда только что вынырнула голова подростка. Стекло воды какое-то время было непроницаемым. Казалось, прошло не больше минуты, как Виктор вновь оказался на поверхности воды. Как и его добыча, жабрами отчаянно всасывающая кислород из воды, он, словно во сне, цеплялся за то, что еще можно было назвать жизнью. Через мгновенье он вновь погрузился в тёмную мутную лужу. Делал он это так тихо, что мужчины еле улавливали на выдохе произносимые подростком слова: «Я здесь, я здесь». При каждом появлении мокрый силуэт мальчика сливался с острым носом рыбы и выглядел зловещим на фоне свисающих над лужей ветвей в свете скупого отблеска луны.
По-взрослому зло и с отчаянным молчаливым вызовом он плакал. Не от страха или боли. Это были слёзы ярости на мир, который только что отнял у него всё. Он погружался в ледяную воду и выныривал, словно в зловещем ритуале крещения наоборот — не во спасение, а в проклятие. И с каждым выдохом, с паром, вырывающимся из лёгких, он шептал, вбивая слова в стылую воду, в ночное небо, в собственную душу:
— Я здесь… Я пришёл… Я здесь…
Это был не крик о помощи. Это был обет. Клятва вечно оставаться на этом проклятом берегу, в этой мутной воде, в этой точке невозврата. Он больше никогда отсюда не уйдёт.
 
Парадный вход психушки
Представительское Бентли плавно остановилось возле трех этажного здания с широким лестницами перед парадными дверями. Алиса оставалась в какой-то прострации оберегающее ее от тревожных мыслей, боли, брезгливости. Мир завис в него не вставили новые батарейки. На этот раз выйти из автомобиля Алисе помог водитель.  Алиса вздрогнула от звука открывающейся двери и заглянула в тёмные очки мужчине. Она поняла, что до сих пор ничего о нём не знала, даже цвета его глаз. «Кто он? — про себя подумала Алиса. И эта простая мысль разрезало ее восприятие словно лезвие полоснувшее когда-то в далекой юности ее левое запястье. Она осознала сейчас, что на фоне всего произошедшего ей прийдется снова думать, разговаривать, улыбаться и чем-то восхищаться предательски заслоняя тем самым эту зияющую рану грубого мира. Водитель, почувствовав на себе её тяжелый взгляд, опустил голову и, развернувшись в сторону Алексея, быстро ретировался.
  Выйдя из машины, она невольно подняла голову.
Частная психиатрическая клиника Виктора была сделана в стиле хайтек и представляла собой на первый взгляд современное трёхэтажное здание с широкими стелками, с чёткими линиями и минимальным количеством декоративных элементов. Первый этаж фасада был из стекла и металла. Его кажущаяся прозрачность словно держалась на натянутых, где-то внутри здания, до предела струнах. Окна второго этажа странным образом были зарешечены художественной ковкой.  
Третий этаж резко отличался от двух других тем, что был совсем без каких-либо окон и представлял собой монолитную панель серо-металлического цвета, нависая над первыми двумя этажами, словно оцинкованная квадратная каска. Редкие тёмные бойницы, видимо вентиляционные выходы, пустыми глазницами смотрели куда-то вперёд, словно молчаливо храня тайну третьего этажа. Странным образом, но стилистическое решение, а может, и технологическая необходимость третьего этажа не вызывали визуального дискомфорта и архитектурного диссонанса при восприятии этого здания. Своеобразная аутентичность строения, намекая множеством форм на своё предназначение, не утверждалась ни в одном из этих предположений.
Алиса разглядев здание опустила голову и о чем-то тяжело думая медленно двинулась к парадным ступенькам. Неожиданно она повернулась назад, где за ней молчаливой тенью двигался Алексей, и сказала ему тихим голосом не выражающее ничего:
— Кажется, я нашла то самое место!
— Какое место? — спросил Алексей.
— Пойди туда — не знаю куда. — также без эмоционально ответила Алиса и, развернувшись, снова двинулась в направлении парадных дверей клиники.
Девушка поднималась по ступеням. Красивая, но строгая мозаика крыльца встретила Алису блеском и свежестью, словно её только что помыли медицинским спиртом. Стены здания, облицованные крупными мраморными плитками, предлагали ощутить в Алисе роскошь, оригинальность и стабильности, но вызывали в ней только непонятное раздражение в мышах и тошноту.
Она подошла к входной двухстворчатой двери и, молча надавив на неё своими хрупкими плечами, провалилась во внутреннее пространство помещения.
Алису встретил просторный холл первого этажа с высоким потолком и большим количеством естественного света благодаря панорамным окнам. Крупная керамическая плитка светлых оттенков, стены пастельных тонов пытались заигрываться с Алисой утончённостью и покоем. Вся находящаяся вокруг мебель была из стекла, металла и кожи. В центре холла информационная стойка в виде прозрачного стеклянного куба. Из-за неё на Алису взирала и улыбалась высокая брюнетка лет тридцати. Большие зеркала в вестибюле и коридорах, куда не вольно Алиса успела заглянуть, визуально расширяли пространство.
Алексей огляделся и указал одной рукой на свободное кресло ближе к стойке администратора, другой взял Алису за плечо и легонько потянул за собой, двигаясь по направлению к кожаному сиденью светло-бежевого цвета. Алиса позволила ему увлечь себя и спустя минуту очутилась в мягких кожаных объятиях кресла. Алексей сел на корточки напротив нее и посмотрел девушке в глаза. Едва заметная сеточка морщин вокруг его глаз смягчала и без того внимательный взгляд мужчины.
— Виктор не даст тебя в обиду, — почти шёпотом произнёс Алексей. — В случае необходимости звони, я сразу приеду. Ты ведь знаешь.
Алиса, лишь чуть отвернув голову от Алексея, смотрела на мужчину средних лет, который сидел рядом с ней на соседнем кресле и что-то писал в своём ноутбуке, лежавшем у него на коленях.
Алексей потянулся к Алисе и почти сложил губы в поцелуе, но Алиса молчаливо и медленно начала качать отрицательно головой, по-прежнему не глядя на Алексея.
— Сейчас он за тобой подойдёт, — сказал он, с нескрываемой досадой в голосе, приподнявшись и осмотрев холл.
Затем незаметно и бесшумно он скрылся в одном из длинных коридоров первого этажа.
Алиса откинулась устало на спинку кресла и начала смотреть опустошёнными глазами прямо перед собой на входивших и выходивших посетителей.
Её взгляд не задерживался долго на чём-либо, Алиса всё глубже погружалась в мысли уходящие за пределы сегодняшнего дня, силясь найти то ощущение, которое она уловила возле костра Варанаси.
Бессознательно она встряхнула головой, словно пытаясь синхронизировать воспоминания с происходящим. Затем она посмотрела на черную сумочку на своих коленях и достала из неё телефон.
— Алло. Здравствуйте! Это турагентство «Пилигрим»? — спросила она, глядя перед собой.
— Да.
— Передайте, пожалуйста, трубочку Алине.
— Сейчас.
Лёгкая музыка для фона и спустя полминуты женский голос в трубке:
— Да, здравствуйте.
— Аля, здравствуй! Это Алиса, — Алиса улыбнулась сама себе.
— Привет, дорогая! Как ты? — казалось, голос подскочил одновременно со своей владелицей.
— Потом поговорим, — устало проговорила Алиса и добавила: — Есть сегодня прямой рейс в Дели?
— Ты ведь только вернулась оттуда. – Послышался женский удивленный и приятный голос.
— Потом всё объясню.
— Да… — протяжный ответ, затянувшийся на минуту. — Да, есть. И даже билет кто-то забронировал, но не выкупил. Только об этом с девчонками разговаривали.
— Оформи на меня, пожалуйста, — промолвила оживлённо Алиса, словно пыталась ухватиться за что-то оживляющее и спасительное.
— Хорошо. Сейчас. Ну ты, подруга, крутишься! Челночный бизнес реанимируешь? — вновь радостный возглас. Обладательница голоса явно была девушкой жизнерадостной.
— Я потом тебе всё объясню.
— Та-а-ак… — растянула ответ Алина. — У тебя остаток средств ещё есть. Сейчас, как билет оформлю, сразу перезвоню тебе.
Алиса удовлетворённо слегка кивнула головой и убрала телефон в сумочку.
Она по-прежнему смотрела на входную дверь клиники. Люди сновали, посетители сменяли друг друга. Парень лет двадцати, сидящий напротив Алисы на небольшом диванчике, всё это время разглядывал Алису и её платье с этническим колоритом. Заметив на себе взгляд Алисы он выпрямился и слегка присвистнул.
— Чё, хиппи? — кивнул он Алисе. Та безучастно бегло осмотрела его. — Времена нью-эйджа давно закончились. Все ЛСД-гуру в дурках состарились.
Алиса молчала. Ухмыльнувшись парень добавил. – Никому их них не удалось стать директорами психических калинник.
Алиса молча отвела взгляд и продолжила смотреть на входную дверь. Парень продолжал тихо смеяться. Вихры каштановых волос слегка тряслись в такт смеху, а голубые прищуренные глаза были холодны.
— Беги, пока не поздно. Здесь за такой прикид срок дают! — Он откинулся на спинку диванчика и залился злым смехом.
Алиса не смотрела больше на него, но явно ощущала его ухмылку, вальяжность и небрежность по отношению к ней. «Сам-то зачем здесь?» — автоматически подумала Алиса, даже не пытаясь тем самым защититься.
В это время входная дверь клиники открылась, и на пороге появилась женщина лет шестидесяти с двумя сумками с продуктами. Невысокая, чуть полноватая, с асимметричными чертами лица, она выглядела идеальной жительницей этого фойе. Однако пристальный взгляд вводил в сомнения. Она медленно прошла к свободному креслу, на выдохе поставила сумки и плюхнулась на сиденье.
— Откуда эти таксисты могут что-то знать? — сразу запричитала она, едва коснувшись кожаного кресла. — Зарабатывают на нас и ещё умудряются говорить что-то о геополитических изменениях. Говорят, говорят, не умолкая. Лучше бы салоны своих машин чаще чистили от запаха. То ли чебуреками, то ли самсой вся машина провоняла. Сигаретами все сиденья пахнут. Ужас какой-то!
Она ни на кого не смотрела толком, обращаясь то ли ко всем посетителям в холле разом, то ли ни к кому. В её руках каким-то образом оказалась смятая пачка влажных салфеток, одной из которых она уже вытирала своё потное от ходьбы лицо. Затем она тяжело наклонилась и начала драить этой же салфеткой свои туфли.
— На эконом классе матаетесь? — ухмылка так и не сошла с лица парня, пытавшегося заговорить с Алисой. Он задрал подбородок и смотрел на вновь пришедшую даму словно свысока.
— Да. Ну и чё? — вытирая туфли, исподлобья зло взглянув на парня, рыкнула дама.
— Да ничё. Чё. Мы сами выбираем то, что нам нюхать. — Он улыбнулся своему откровению, обвёл взглядом сидевших рядом людей и несколько торжественно изрёк: — Сначала выбираем, потом нюхаем!
Молодой парень склонил голову набок, поднял одну бровь вверх и прищурился. Своё торжественное обращение он закончил размахиванием поднятым вверх указательным пальцем.
Женщина тем временем встала, подошла к терминалу для выдачи очередных талончиков, получила свой номер и вновь шлёпнулась на тяжёлом выдохе в кресло.
— И что? Вся одежда едой пропахла. — Она угрожающе посмотрела на своего наглого своей молодостью собеседника.
Женщина снова достала из сумки пачку влажных салфеток и начала протирать рукав своей рубашки. Сидевшая рядом с ней худая дама лет сорока пяти с короткой стрижкой и чересчур длинными серьгами напряглась, отчего у неё стали подёргиваться уголки губ.
— У вас из сумок не лучше пахнет. Не могли бы вы подальше их от меня поставить? — Напряжённое сухощавое тело говорившей странным образом не соотносилось с большими карими глазами.
— Вот ещё! — Полная женщина вздёрнула подбородок, распахнула глаза и поджала губы. Тон её голоса подскочил на несколько тонов: — Сейчас кинулась приказы выполнять чьи-то.
— Не кричите на меня. Я нервная, — тут же наморщилась дама с длинными серьгами и чуть ли не подскочила в своём кресле. Затем стала махать руками и часто дышать: — Я ещё не принимала сегодня миртазапин. Я вам сейчас всё здесь разнесу, и вашу вонючую одежду заодно с вами.
Полная женщина сразу притихла и пододвинула сумки к себе поближе. Молодой парень всё это время ухмылялся с прищуром, переводя взгляд то на одну даму, то на другую, остановился на той, что помоложе:
— Звучит как-то матерно то, что вы сегодня ещё не принимали.
Истеричка озлобленно и с вызовом посмотрела на него. Её правое веко внезапно задёргалось, левый уголок рта приоткрылся, и на лбу замерла глубокая морщина.
— Что это за нейролептики? — не угомоняясь спросил парень уже намного тише, на всякий случай отведя взгляд от женщины.
— Не твоё дело. Слава богу, я ещё не докатилась до этого.
В это время сидевший по соседству слева от Алисы небольшого роста мужчина лет пятидесяти, в старом заношенном пиджаке серого цвета, под которым яркими рисунками кричала оранжевого цвета футболка, наклонившись к Алисе своим щербатым лицом, полушёпотом и вкрадчиво, словно выдавая какую то сакральную тайну спросил:
— Вы когда-нибудь ночевали в голове Стивена Кинга?
Алиса внимательно посмотрела мужчину, но ничего не ответила.
Мужчина, не получив ответа, настойчиво продолжил:
— А я вот на свою голову попробовал. Странная, знаете ли, затея… оказаться там без осиновой зубочистки.
Алиса по-прежнему ничего не ответила.
Мужчина еще раз внимательно осмотрев Алисы снова откинулся всем телом в свое кресло и, словно скрывшись в его объятиях, начал смотреть в угол потолка.
Тут подал голос с приятной хрипотцой пожилой мужчина лет семидесяти. Он сидел в стороне от Алисы, по диагонали от неё, по другую сторону большого журнального столика. Его полусогнутый вид и голос внушали какое-то непонятное доверие. Широкие линзы очков на его переносице блеснули от света в открывшихся парадных дверях, которые впустили в помещение еще одного посетителя.
— А мне вот с таксистами как-то везёт, — сказал он добродушно, одновременно уделяя своим открытым и добродушным взглядом каждого сидевшего во круг большого журнального. — Я ведь тоже на работу добираюсь только экономом такси. С ними мне всегда так интересно беседовать. Поэтому сажусь только на переднее сиденье. Их так видно лучше.
Его добродушный и спокойный голос сразу разрядил обстановку среди сидящих в фойе.
Поверх голосов неожиданно раздался женский спокойный и заботливый голос. После того как голос объявил очередной номер талончика, мужчина лет сорока пяти встал со своего места и двинулся опустив голову к регистратуре.
Несмотря на то что информационное табло объявляло номер очередного посетителя, в этом заведении, видимо, было в порядке вещей медперсоналу подходить к каждому посетителю и приглашать его лично к регистратурой стойке.
— Мне попадались в основном только отзывчивые водители. И далеко не глупые, — продолжил пожилой мужчина. Он перенес с одной руки на другую трость и свободной рукой поправил на носу очки. Глядя себе под ноги он улыбнулся, словно вспомнив что-то приятное, и продолжил: — Однажды один из них рассказал, как сильно любил свою маму, когда она ещё была жива. Она заботилась о нём и отдавала последнее, что у неё было. Когда он повзрослел она даже свои пенсионные накопления старалась одать его семье, когда у них случились неприятности. Он не взял их, но они с женой ещё больше начали любить и ухаживать за ней. А другой таксист как-то рассказал о своём брате, который для донорской пересадки отдал ему часть своей почки. — Пожилой мужчина слегка нахмурился и продолжил: — Но брат его умер во время пересадки от последствий анестезии. «Брат со мной всегда теперь здесь», — говорил он, всё время показывая ладонью на сердце. Хотя пересадка почки была, но что-то более важное всегда в сердце укладывается. Ведь так? — спросил мужчина у людей вокруг себя. Все молчали. Мужчина продолжил: — Он всю семью своего брата к себе забрал. Заботится сейчас о них. В этом наверное нет никакого подвига, но как все таки редко это происходит. – Старик почему-то виновато улыбнулся разглядывая вокруг себя людей
В фойе из входной двери ввалился ещё один мужчина средних лет. Темноволосый и плотный в теле он робко подошёл к терминалу за талоном, получил его он неуверенно и опасливо разглядывая сидевших в фойе людей о неуверенно сел на край одного свободного кресла. Окружающие люди, каждый думая о чем-то своем, невольно посмотрели на него. Почувствовав на себе их странный без оценивающий взгляд он потупился взглядом в пол и застыл.
Старик продолжил. — А однажды вот дождь шёл. Таксист всю дорогу говорил, как любил своего единственного сына. У него ещё три дочери были. Но он сильнее всего сына своего любил. Когда мы приехали, этот таксист специально вышел с зонтом и проводил меня до дома.
— Чё, в этой истории кто-то тоже умер? — полушёпотом спросил парень, ёрничая и язвительно наклонив голову набок.
Старик с печалью в голосе ответил – Да. Его старшая дочь. В 12 лет от лейкемии. - Он добродушно улыбнулся. – Нельзя любить кого-то отдельно. - Старик  хотел о чем-то продолжить, но в этот момент в фойе появилась медсестра.
— Здесь есть Александров Юрий? — нараспев спросила она и оглядела людей в помещении.
Пожилой мужчина поднял руку с тростью и ответил: – Мы здесь.
 
— Вас врач ожидает, — кивнула женщина и пригласила легким кивком головы следовать за ней: — Пойдёмте, я вас провожу.
Сидевший в кресле рядом с Алисой и до сих пор молчавший мужчина лет сорока, всё это время что-то стучавший по клавишам своего ноутбука, услышав имя старика оторвал свой взгляд от монитора и удивлённо посмотрел на пожилого мужчину. Тот же на выдохе опёрся на трость и стал медленно подниматься.
— Вас зовут Юрий Дмитриевич? — спросил мужчина.
— Да, меня когда-то так часто звали. Сейчас я больше Дмитрич, — ответил старик. Он выпрямился и с добродушной улыбкой посмотрел на спросившего.
— Вы, наверно, меня не помните. — Мужчина, придерживая ноутбук, почтительно поднялся с места и слегка поклонился в знак уважения к старику. — Я в университете когда-то у вас учился, когда вы руководили кафедрой филологии.
Слегка прищурившись через толстые линзы очков внимательно присмотрелся к собеседнику, пожилой мужчина приподнял трость и виновато произнес:
— Извините, не могу вас вспомнить.
Он ещё раз внимательно посмотрел на мужчину и произнёс:
— Вы так быстро меняетесь. Когда в глазах пропадает прекрасное любопытство, с этих пор все меняются.
— Где вы сейчас? — с благоговейной ноткой в голосе спросил мужчина с ноутбуком.
Пожилой мужчина вместо ответа медленно развёл руками вокруг себя и, окинув взглядом всех собравшихся, с улыбкой на лице промолвил:
— Я вот здесь сейчас как-то…
Алиса впервые за весь день без злости улыбнулась.
Мужчина с ноутбуком также улыбнулся. Посмотрев на него снова, пожилой мужчина виновато произнёс:
— Я на городском кладбище сейчас работаю. Несложная работа.
Пожилой мужчина снова несколько виновато улыбнулся и двинулся было за медсестрой, которая терпеливо ждала, но через пару шагов остановился. Он обернулся и снова посмотрев на своего собеседника с какой-то глубокой нежностью и печалью произнес:
— Зато я теперь каждый день вижу свою любимую.
Старик опираясь на трость развернулся к медсестре и, сделав в молчаливом пространстве к ней ещё пару шагов, снова остановился. Развернувшись в сторону внимательно слушающих его людей, он с той же самой виновато улыбкой на лице сказал:
— Если бы не наши дети… Они думают, что я хочу исцелиться от этого. – затем через небольшую паузу добавил, - Что тут поделаешь. Я ведь их тоже люблю.
Старик медленно ушёл за медсестрой. В помещении воцарилась тишина. Молодой человек, который только что брызгал сарказмом, молчаливо съёжился в своём кресле и потупил взгляд. Даже женщина, ругавшая таксистов, замерла, зажав салфетки в руках.
Мужчина, который совсем недавно присоединился к ним, думая о чём-то своём, медленно и с некоторой долей торжественности, разорвал свой талончик. Затем видимо окончательно что-то решив для себя, бросил их на журнальный столик перед собой. Затем решительно встав со своего места он бодрым шагом вышел из помещения на улицу, так и не промолвив ни одного слова.
Дама с длинными серьгами также встала со своего места и молча отошла к кофемашине, которая стояла в дальнем углу помещения. Когда она повернулась, закрывая на ходу стаканчик с кофе крышкой, её покрасневшие и мокрые глаза, старались избегать прямого взгляда посетителей.
Алиса смотрела на людей — на этих сломленных, растерянных, уставших людей в приёмном покое большого мира. Она не заметила, как в её руке оказался её небольшой альбом для рисования и как карандашом машинально вывела изображение рыбы. Простой, древний символ. Ихтис.
Алисе, которая сама не помнила своего начала, невидимой силой захотелось прикоснуться к каждому человеку и привнести в них что-то живое и искреннее. То, что ещё сама не способна была понять и объяснить в самой себе.
Алиса перевела свой оживший взгляд на входные двери, думая о чём-то своём.
Со дна её сумки зазвонил телефон. Молча достав телефон, она прочитала на светящемся экране название турфирмы «Пилигрим».
С вибрирующего и тихо поющего телефона Алиса перевела свой наполненный глубиной взгляд на входную дверь из больницы. На секунду она снова о чём-то задумалась. Затем, сбросив звонок,  положила телефон обратно в сумку и снова внимательно посмотрела на входную дверь, в которую то и дело входили и выходили люди.
Неожиданно кто-то слегка коснулся её плеча:
— Здравствуйте! Вы Алиса?
Подняв взгляд, она увидела виновато улыбающуюся миловидную девушку лет двадцати, которая была в приталенном белом халате.
Не получив от Алисы ответа, она снова тихо произнесла:
— Вас ожидает Виктор Анатольевич. Пройдите, пожалуйста, за мной.
Алиса молча положила блокнот и карандаш в сумку и встала. Ещё раз бросив свой внимательный взгляд на входную дверь, она пошла вслед за медсестрой.
Из тени регистратурной стойки в это время на них пристально смотрел Алексей.
Исповедь Виктора
Медсестра открыла дверь кабинета и спросила, заглядывая внутрь:
— Можно войти?  Она здесь.
В кабинете, кроме Виктора за рабочим столом, сидели ещё пять человек в белых халатах. Все обернулись на голос. Виктор приподнялся с кресла и попросил Алису войти.
— Здравствуй, Алиса, — поприветствовал Виктор робко вошедшую в кабинет девушку, — присядь, пожалуйста.
Алиса тихо присела на стул возле входной двери, на который указал Виктор.
Виктор сел на место и продолжил о чём-то оживлённо говорить.
Алиса внимательно оглядела помещение. Монохром, минимализм, современные технологии и строгие геометрические формы окружали женщину в кабинете. В интерьере преобладали нейтральные оттенки серого цвета. Керамогранитное покрытие пола серо-стального оттенка визуально расширяло пространство. Стены в светло-серых тонах создавали ощущение простора и лёгкости. На одной из стен была большая интерактивная панель, позволяющая Виктору просматривать медицинские данные пациентов и проводить видеоконференции.
Она когда-то заходила ненадолго в этот кабинет. Но тогда были совершенно другие обстоятельства, и беспечное, невесомое внимание не стремилось детализировать обстановку, в которой ей ещё ничто не угрожало. В этот раз потухшие, но инстинктивно внимательные глаза детализировали обстановку помещения.
Массивный письменный стол из матового стекла с металлическими элементами подчёркивал строгость стиля и внутренний характер самого хозяина кабинета. Со стен помещения на Алису взирали портреты учёных мужей с серьёзными лицами, которые, по всей видимости, имели отношение к психиатрии.
Функциональность и эстетика, которые бросились в глаза Алисе, сейчас вызывали в ней одновременно и уважение, и неудобство.
Виктор неожиданно повысил голос на какой-то вопрос своего собеседника за столом, и Алиса уловила непонятные для неё слова:
— Биомаркеры психических расстройств ничего не говорят о клинической картине. Они только оценивают спектральные риски социальных предписаний.
Пожилой мужчина, с кем разговаривал Виктор, слегка приподнялся со своего места:
— Виктор Анатольевич, у этого пациента органические патологии, связанные с нейродегенеративными процессами.
Виктор громко и нервно перебил своего собеседника:
— То, чем мы здесь занимаемся, это не реверсивная психология, где субъект и объект дрочат друг на друга! Ваш диплом психиатра дал вам доступ за прилавок круглосуточной аптеки, и не более.
Выговорившись и по-прежнему не отводя пронзительного взгляда от собеседника, Виктор уже несколько спокойнее добавил:
— Игнорировать нейропластичность мозга, самый адаптивный инструмент в мире, — это большая ошибка.
Алиса внимательно и настороженно смотрела на Виктора. Заметив на себе её взгляд, Виктор глубоко вздохнул и, откинувшись в кресле, уже сдержанным тоном обратился к своему собеседнику:
— Давайте послезавтра продолжим нашу беседу. Прошу не забывать — один плюс один в нашей клинике не равно двум.
Пожилой мужчина в белом халате кивнул в знак согласия и поднялся с кресла вместе с остальными. Когда все вышли, Виктор несколько виновато улыбнулся Алисе и пригласил её присесть на кресло рядом с собой. Затем он повернулся назад и достал из небольшого холодильника, вмонтированного в мебель, бутылку коньяка и две коньячные рюмки.
— Как ты себя чувствуешь? Как перелёт прошёл? — спросил Виктор, не глядя Алисе в глаза, одновременно наливая в рюмки коньяк.
Алиса, не отрывая взгляда от Виктора, пыталась вслушаться глубоко за пределы его слов и интонаций.
В это время дверь кабинета открылась, и в проёме появилась темноволосая голова подростка лет четырнадцати.
Мальчик, выглядывая из-за двери, робко произнёс:
— Можно поговорить с вами? Он опять пришёл.
Виктор посмотрел на юношу и, улыбнувшись, сказал:
— Дениска, скиталец ты наш, мы обязательно с тобой поговорим.
Денис в проёме дверей, бегло разглядев Алису, настойчиво продолжил:
— Их уже больше стало.
Виктор беспристрастно и в то же время лаконично ответил:
— Не переживай, я с ними тоже со всеми поговорю. Хорошо?
— Вы обещали. Я буду ждать, — с досадой проговорил Дениска и, ещё раз бросив свой проницательный взгляд на Алису, скрылся так же внезапно, как и появился.
Виктор перевёл взгляд на Алису, которая сидела, словно мраморная статуя, проницательным взглядом пронзая его лицо.
Виктор слегка поёжился, встретившись со взглядом Алисы. Не отрывая своего взгляда от Виктора, чеканя слова, она спросила:
— Когда он начал забирать твоё сознание? — Выражение лица Алисы выглядело угрожающим и отчаянным. Ни улыбки, ни ясного взгляда.
— Кто? — Виктор, пригубив из коньячного бокала напиток, слегка поморщился и, вскинув подбородок, расправил спину. Затем повёл плечами и словно что-то стряхнул с волос.
— Алексей.
— Он не может этого сделать. Забрать сознание? — переспросил Виктор, словно для самого себя.
— А если это уже происходит, а ты этого не знаешь?
— Он не может этого сделать. За тридцать лет этого ни разу не происходило.
Встав со своего места с фужером коньяка, он несколько вальяжно, не обращая внимания на Алису, подошёл к встроенному в стену шкафу, на котором были аккуратно расставлены книги. Он пристально посмотрел на корешок одной из книг и с ноткой загадочности спросил у Алисы:
— Знаешь, почему названия русских книг на корешке пишутся снизу вверх, а на английских наоборот? — Он обернулся к Алисе и, с лёгкой улыбкой посмотрев на неё, добавил с некоторой торжественностью: — Исторические особенности! — Затем, залпом выпив всё содержимое коньячного фужера, слегка морщась, продолжил: — Я специально, кроме этого пойла, создал для себя лекарственный препарат. — Виктор снова взглядом многозначительно показал на пустой фужер: — Я пропил целый курс своих собственных таблеток для воздействия на свой собственный придуманный образ! — Через паузу, посмотрев хмуро на Алису, он произнёс: — Только вот с тех пор, как я познакомился с тобой, полностью вывести из своего восприятия Алексея становилось всё сложнее.
После этих слов он ещё какое-то время смотрел на Алису, затем подошёл к своему рабочему креслу и, грузно опустившись на него, слегка откинул голову назад. Несколько зло и одновременно торжественно он произнёс:
— Оскар Уайльд был прав, когда сказал, что у человека есть две проблемы. Первая — это его желания. Вторая — это когда они исполняются.
Затем, немного подавшись вперёд, он посмотрел пронзительно на Алису и протяжно проговорил:
— А знаешь, в чём основная проблема человека? В его дешёвых радостях!
Алиса по-прежнему, не перебивая Виктора, беспристрастно смотрела на него. Когда он произнёс свою последнюю фразу, она молча и не спеша, словно в знак ответа, достала из сумки прозрачную матрёшку и ключи от квартиры и положила их перед собой на стол. На несколько секунд задержав своё внимание на этих предметах, она с той же самой пустотой в голосе выдохнула и посмотрела на Виктора:
— Я больше никогда не вернусь туда. Ты можешь отключить свой второй телефон для Алексея. Он тебе больше не пригодится.
Виктор отрешённо посмотрел на предметы.
— Мне необходимо хорошенько обдумать всё, — он говорил медленно, взвешивая и подбирая каждое слово. Тон голоса стал на какое-то время мягче и слегка выше. — Давай сделаем так. За тобой сейчас зайдёт Алевтина Николаевна, наш врач. Она проводит тебя в комнату для дежурного врача на одного человека с душем. Искупаешься с дороги, отоспишься.
Алиса продолжала молчать, стеклянными глазами смотря перед собой на стеклянную матрёшку.
Виктор, разглядывая её, продолжил:
— Если хочешь поесть, Алевтина Николаевна распорядится. Как я приеду, мы обстоятельно обо всём поговорим. Я обязательно что-нибудь придумаю.
На последнем слове Виктор кивнул, словно подтверждая свои слова делом.
— Он меня изнасиловал. — Голос Алисы дрогнул, а в глазах застыли слёзы. Дыхания перестало хватать, она говорила рвано и с задержками: — Теперь я вас обоих боюсь.
— Господи, — прошептал Виктор, закрыв глаза. Плечи потянулись за опущенной головой, так он и просидел около минуты, переосмысливая услышанное.
— Я думаю, Господь здесь ни при чём, — тихо и так же размеренно сказала Алиса. Голос слегка осел, словно она пробежала марафон. Алиса какое-то время рассматривала бокал с коньяком на столе, вновь глянула в окно, пытаясь что-то там увидеть. Затем медленно подняла взгляд на собеседника. — Я очень устала от всего этого. Мне противно всё то, во что ты меня вовлёк. Мне противно от самой себя за то, что я согласилась в это играть.
— Наверное, я тебя понимаю. Всегда себе запрещал говорить это слово — «устал». — Мышцы лица мужчины напряглись, придав суровость взгляду, а плотно сжатые губы продемонстрировали недовольство и презрение. Он произнёс это шёпотом, ровно и размеренно, но с таким нажимом, что Алиса невольно вздрогнула.
— Он всё понимает, — тихо произнесла Алиса с нотками сарказма, отвернув взгляд от Виктора. Затем она откинулась на спинку стула и стала разглядывать стеклянную матрёшку перед собой.
Кабинет Виктора
— Он всё понимает! — тихо повторила Алиса, по-прежнему глядя на матрёшку.
Виктор вздохнул и повернулся к аппарату громкой связи.
— Вызови ко мне Алевтину Николаевну.
— Алевтина Николаевна уже ждёт вас в приёмной, — женский голос на другом конце провода сорвался, девушка всхлипнула, отчего Виктор едва поморщился.
Он встал из-за стола, обошёл его и присел рядом с Алисой. Его взгляд был суровым и одновременно заботливым.
— Сейчас нам сложно будет разговаривать друг с другом. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Сейчас тебе необходимо отдохнуть.
Алиса мотнула головой. В дверь постучали. Через мгновение в кабинет вошла женщина лет сорока, спортивного телосложения, с каштановыми волосами, выразительными и чёткими чертами лица, ярко-карими глазами.
— Виктор Анатольевич, вызывали? — глубокий бархатистый тембр, чёткая дикция.
— Да, вызывал, — выпрямился Виктор. — Разместите, пожалуйста, Алису в комнате для дежурного врача. И покормите её. В общем, позаботьтесь о ней.
— Всё будет хорошо. Не волнуйтесь. — Врач слегка склонила голову набок и прищурилась, отчего вокруг глаз мелькнула сеточка морщин. — Я хотела с вами поговорить о пациенте из двенадцатой палаты.
— Мне нужно срочно лететь. По приезде мы сразу с вами поговорим, — махнул рукой Виктор, затем задержал взгляд на Алисе.
Та встала, оглядела смотрящих на неё врачей и задержала взгляд на Алевтине Николаевне. Женщина развернулась и первой пошла к двери. Уже у выхода Виктор положил руку на плечо Алисы и задержал её.
— В случае крайней необходимости звони мне сразу. Договорились?
— Я боюсь, — прошептала Алиса, одновременно передёрнув плечом, словно давая понять, что ей неприятен этот жест.
— Его не будет здесь, пока здесь не будет меня. Ты ведь знаешь. — Виктор смотрел не просто в глаза Алисы, он пытался проникнуть в её суть, душу, найти потаённое местечко, ещё не подвергнутое пыткам и не познавшее боли.
Алиса всмотрелась в Виктора, словно запоминая каждую черту его лица, каждый мускул. Затем развернулась и скрылась в темноте коридоров.
Шли они недолго. Мягкая поступь персонала, негромкий гул потолочных кондиционеров и прочих устройств, почти бесшумные тележки, лёгкий звон вдали, тихие голоса, ненавязчивая классическая музыка, звучащая фоном из общей комнаты отдыха, и мягкое обращение не успокаивали Алису. Наоборот, всё это словно предвещало новую волну тяжёлых переживаний.
Спустя минуту Алевтина Николаевна открыла дверь в помещение возле ресепшена, где сидели дежурный врач с санитаром и о чём-то весело спорили. Сначала она сама просочилась в комнату, затем, пропустив Алису, показала жестом, что они на месте. Алиса очутилась в небольшой комнате: возле стены располагалась аккуратно заправленная кровать, рядом — тумба, на которой стояла большая стеклянная прозрачная ваза голубого цвета; возле дверей стоял стол, на котором находился электрочайник, два стакана на блюдце и салфетница с аккуратно сложенными белоснежными салфетками. Два стула были задвинуты под стол. Над столом висел прикрученный к стене телевизор. Пахло сыростью и свежевымытым полом.
Напротив кровати была дверь в ванную. Алиса прошла в комнату и устало села на кровать. Она ощущала себя вазой, в которой нет ничего важного и нужного, отчего ею можно пренебречь либо вообще выбросить. Режущую пустоту внутри Алисы дополняла мёртвая тишина этой комнаты. Она выдохнула и осмотрелась ещё раз. Алевтина Николаевна несколько секунд внимательно смотрела, как плечи Алисы опускаются всё ниже.
— Вам принести поесть? — в голосе прозвучали заботливые нотки, от которых Алиса пришла немного в себя. — Вы можете в любое время позвать меня, — продолжала врач.
Алиса ничего не ответила, она продолжала рассеянно осматриваться, скользя по поверхностям и не отражая увиденное. Как только врач вышла за дверь, Алиса упала на кровать, уткнулась в подушку и на какое-то время ушла в небытие.
Когда Алиса очнулась, она долгое время не могла понять, сколько проспала. Она тяжело приподнялась с постели. Голова гудела, прищуренные веки были словно налиты свинцом. Она медленно оглядела комнату. На окно падал свет от солнца, которое уже скрылось за домами или, наоборот, только взбиралось на них. Алиса услышала за дверью суетливые движения людей, снующих по коридору, и поняла, что день клонился к вечеру. Медленно встав с кровати и ополоснувшись в душе, она вышла в коридор клиники.
Мозаика крыльца
Свет луны дополнял уставший фонарь, стоящий уже не один десяток лет возле трёхэтажного дома. Пара фонарей и свет луны тускло освещали несколько построек, силуэты людей и двор с обшарпанными деревянными скамейками, которые словно щит защищали город от огорода, начинающегося сразу после забора.
Затягивающая в бессмысленные рассуждения о смысле жизни мгла давила своей непроглядностью на усталых людей, собравшихся вокруг этой лавочки.
— Суки! Грамотно сработали, прямо на переборе накинулись. Никто рыбу для общака не вытянул? — спросил человек с низким и хриплым голосом, по интонации которого несложно было догадаться, что он был одним из старших в этой группе людей.
Невысокий, коренастый мужчина лет сорока пяти, в потёртых брюках и свободно висящем свитере, сидел на спинке одной из скамеек, покуривая и взирая на окружающих его товарищей. Коротко стриженные волосы и едва заметный небольшой шрам под подбородком на шее придавали ему и без того зловещий вид. Пара парней сидели рядом, остальные расположились кто на ведре, кто на почти сдувшемся футбольном мяче, кто вообще стоял и выделял себя из темноты лишь огоньком сигареты. Из мрака к лавке протянулась рука с бутылкой дешёвого вина с тёмно-алой жидкостью. Каждый из собравшихся по очереди отхлёбывал из бутылки и передавал её дальше.
— Не-а. Все пустые пришли, — кто-то распаковал очередную пачку сигарет и чиркнул спичкой. Казалось, это было их ежедневным ритуалом. Все действия были отлажены и механистичны, как на невидимом конвейере по упаковке бессмысленности…
Старший пару раз затянулся предложенным ему косяком, передал в том же порядке, что и бутылку портвейна, и обвёл собравшихся строгим взглядом из-под нахмуренных бровей:
— Кого поймали? Кто видел?
Сидевшие рядом со скамейкой ребята начали как по команде возбуждённо шептать, вспоминая произошедшее. Кто-то робко произнёс:
— Я видел, как Перстня грузили в пазик.
Кто-то добавил:
— Тёмку с рыбой замели. В сетях запутался, придурок! — Голос на секунду прервался, чтоб сплюнуть. — Тёмыч срок заработал. Менту в харю заехал. Его не отмазать теперь.
Сидевший на ведре мужчина средних лет произнёс, не отрываясь от пачки сигарет, которую крутил в руках:
— Если бы только рыбнадзор наехал, добазарились бы. С синими в погонах сложнее. Друг на друга стучат, как падлы голодные.
Старший внимательно всех слушал, следя за каждым словом и жестом говорящих. Затем прищурился, глубоко вздохнул и на выдохе зловеще и угрожающе процедил сквозь зубы:
— Откуда они? Кто палево привёл?
На какое-то время над мужчинами нависла тишина. Лишь затяжки сигарет и папирос да глотки из всё ещё кочевавшей бутылки врывались периодически в тёмный воздух. Пахло дешёвым куревом, смешанным с дымом анаши, сырой землёй и зависшей напряжением тишиной.
Сидевший на ведре мужчина хлопнул себя по коленям, упёрся в них ладонями и посмотрел на старшего:
— Это совместная, сборная солянка была. Рожи незнакомые в основном. Два схрона наших не заметили на берегу. Мимо прошли. Точно не наши.
На лбу старшего появилась еле видная в бледной темноте складка, а прищуренный взгляд даже из темноты пугал своей напряжённостью и пронзительностью. Скулы заиграли под щеками. Мимика словно стала угловатой и резкой. Он едва вымолвил плотно сжатыми губами:
— Никто не маякнул! Какого хрена? Где все прикормленные были?!
Кто-то из ребят сквозь сигарету и сжатые зубы медленно проговорил:
— Тихо всё было, когда на берег выходили.
Из темноты раздалось щёлканье семечками, затем мужской бас почти шёпотом отрывисто произнёс, словно выплёвывая слова, а не шелуху:
— Да, подставили нас. Ждали, суки! С того берега пару раз зажигалками светили. Мы с Цапой засекли эту суету.
Сидевший по правую сторону от Кума мужчина лет тридцати, в спортивном костюме и с наколками на кистях рук, добавил:
— Барычу не повезло с Тушканом. Они на баллонах на другую сторону реки рванули. А там, видимо, ждали.
Оглянувшись вокруг, словно присматриваясь к темноте, Кум спросил:
— Молодых Евсейчиков не видно?
Кто-то почти за скамьёй со старшим сначала прокашлялся, затянулся и наконец произнёс:
— Они до последнего рыбу тянули. Я видел, когда в кусты тиканул.
Его сосед сначала ухмыльнулся, принял бутылку и вышел под искусственный свет фонаря, который ничего не давал, а только дополнительно утомлял своей беспомощностью. Парень тридцати лет с чисто выбритым лицом и голубыми глазами добавил:
— Ничего с ними не случится. Мелкие. Даже выкупать их у ментов не понадобится. В школе только отсидят в директорской. — Он осмотрел собравшихся, посмотрел на свои ногти, передал бутылку по кругу дальше и скрылся в тени.
       
Неожиданно из темноты сначала донеслось тяжёлое шлёпанье сапог по мокрой земле, затем в тусклое освещённое пространство вывалились два взрослых браконьера, которые сидели в одной водяной яме вместе с Виктором. Уставшие, в мокрых одеждах мужчины молча подошли к скамейке, с которой сразу же кто-то спрыгнул, уступая место.
Двое устало плюхнулись на скамью. Кто-то из темноты сразу протянул им бутылку вина. Все пристально, насколько это было возможно, разглядывали пришедших. Казалось, даже сигареты перестали дымить, чтобы не нарушать сгущавшуюся тишину над толпой недовольных мужчин. Отпив из бутылки, двое вновь подошедших уткнулись молча взглядом в землю, думая каждый о своём.
Кум слегка наклонился и спросил, глядя на пришедших:
— Дэн, как вы?
Двое молчали, как и все вокруг. С их курток медленно по телу скатывалась вода. Лысый, вырвав изо рта рядом с собой сидевшего соседа папиросу, нервно закурил.
И вновь чья-то тяжёлая и мелкая поступь разрезала ночной воздух. Но на этот раз в поступи не было монотонности, с которой шли уставшие, но всё же твёрдо стоящие на ногах зрелые мужчины.
Тишина вдохнула и выплюнула в тусклое освещение мальчишку двенадцати лет.
В руках Виктора всё так же был его первый улов. Он нёс уже успокоившуюся рыбу обеими руками, крепко прижимая её к себе. Казалось, он не выпускал её всё это время: костяшки пальцев выделялись своей белизной даже в темноте. Руки и лицо были в ранах от шипов рыбы. В некоторых местах просматривалась запёкшаяся кровь. Хвост рыбы и остатки петель и лески волочились за подростком между неуклюже расставленных ног. Тусклыми бесцветными глазами он смотрел перед собой. Расширенные зрачки ни на что не реагировали. Шевелились и были ещё живы лишь губы, которые продолжали шептать, как мантру, одни и те же слова:
— Я здесь. Я здесь.
Он едва держался на ногах. Вес рыбы тянул его вперёд, руки были напряжены, шаги были медленными и короткими. Казалось, всё тело била мелкая дрожь. Подросток медленно, словно привидение, прошёл мимо собравшихся, не отразив их присутствия.
— Да это же из старших Евсейчиков! — кто-то воскликнул из темноты.
— Кто сказал, что сегодня не рыбный день? — восторжествовал высокий мужчина, сидевший недалеко от Кума. Кто-то передал ему бутылку. Он поднял её над головой в знак молчаливой победы и припал к горлышку.
Лысый мужчина, сидя на скамейке и смотря, как мимо него проходит настойчивый и не сдавшийся мальчуган, которому он заехал по лицу, сплюнул слюну с никотином и проговорил:
— Хрен им собачий, а не облава. Ничего ментам не свалилось. Пусть песок жрут, суки.
Кум поднялся со спинки, внимательно посмотрел на скрывающуюся в темноте спину подростка, слегка улыбнулся и медленно стал хлопать в ладони. Кто-то из толпы подхватил жест. Вскоре все собравшиеся дарили Виктору овации.
Лысый присоединился, начав хлопать одной ладонью по своей татуировке на шее.
Виктор, молча, оглушённый произошедшим, не обращал никакого внимания на аплодисменты в его честь. Он прошёл мимо, оставляя за собой лишь едва заметный шлейф сероводорода и металлического привкуса от уже уснувшей рыбы.
Красивая, но строгая мозаика крыльца встретила подростка блеском и свежестью, словно её только что помыли чистой родниковой водой. Стены здания, облицованные крупными мраморными плитками, создавали ощущение роскоши и стабильности, что сложно было объяснить.
Сюрреализм такой смены обстановки не вызвал никакого удивления у Виктора. Он тяжело поднялся вместе с рыбой по ступеням крыльца, подошёл к входной двустворчатой двери из коричневого и массивного дерева и навалился на неё. Двустворчатая дверь легко поддалась напору мальчика, и он словно провалился вместе со своей добычей в огромную и тёмную пасть внутреннего пространства здания.
За закрывшейся за Виктором дверью в тонком зазоре между дверью и полом, медленно и зловеще извиваясь, словно длинная змея, скрывалась прозрачная леска снасти с затянутыми на ней круглыми петлями.
 
Дисаутогностики
— Здравствуйте. Виктор приехал?
— Здравствуйте. Нет, Виктора Анатольевича ещё нет.
Алиса легонько кивнула, закрыла дверь приёмной и пошла по коридору клиники. Полумрак из-за отсутствия прямых солнечных лучей, тишина и пастельные оттенки дополнительно создавали некую неопределённость. Даже несмотря на всю высокотехнологичность клиники и тягу к тотальной чистоте, здесь Алиса по-прежнему ощущала невидимое давление. Полумрак казался бесконечным, тянущимся вдаль туннелем, окутанным тишиной и лёгкой атмосферой тревоги.
С какой-то напряжённой автоматичностью она достала из кармана телефон и написала сообщение Виктору:
«Ты где? Мы сегодня увидимся?»
И, не надеясь сразу получить ответ, она положила телефон обратно в карман.
Алиса медленно пошла по коридору, и, дойдя до информационной доски с лучшими врачами и учёными клиники, она обнаружила в центре этой Доски почёта фотографию Виктора.
Его глаза, глубокие и проницательные, были устремлены прямо на неё, словно он видел в ней нечто, что скрыто от неё самой.
Алиса с какой-то стыдливой ноткой быстро отвернулась от фотографии. Затем она снова медленно развернулась, посмотрела на Виктора и не торопясь провела ладонью по надписи под фото: «Главный врач клиники». Прохлада шершавых выгравированных букв вернула её в реальность. Алиса вздохнула, медленно сползла на пол и бездумно уставилась на подушечки пальцев с остатками пыли с надписи. Затем она застыла на мгновение, опустила плечи и зарыла ладони в волосы. Она выглядела маленькой потерявшейся девочкой. Плечи её слегка затряслись. Спустя несколько минут Алиса выпрямилась, спина безвольно прильнула к стене.
— Простите меня. Вы дура? — вдруг над Алисой раздался мужской голос.
Через мгновение Алиса увидела перед собой спортивную фигуру и харизматичное лицо с резкими чертами. Густые брови, пронзительный взгляд и выразительная мимика не соотносились с глубоким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой голосом. Он говорил чётко, уверенно и убедительно. Мужчина смотрел прямо в глаза Алисе, да так, что ей хотелось кивнуть в ответ, но, распознав на нём больничную пижаму в странных мелких рисунках, которые она сразу не разобрала, она несколько расслабилась.
— Я бы более конкретно выразил ваш диагноз, но здесь, к сожалению, нельзя материться на русском языке. А жаль! Это во многом упростило бы психиатрию. Латынь устарела. Понимаете?
Алиса молча смотрела на вторгшегося в её личное пространство гостя. Гость тоже медлил, словно ожидал поощрения либо опровержения. Затем он улыбнулся и многозначительно произнёс:
— Твоё безумие — это лекарство от самой себя.
Не дождавшись никакой реакции от Алисы, он выпрямился и, сказав: «Извините меня, пожалуйста», — медленно вышел из поля её зрения.
Не успела Алиса задуматься над происходящим, как из набирающих вязкость мыслей её выдернул мужской голос, а спустя пару секунд — его обладатель. На полу перед Алисой появился мужчина средних лет. По виду стройный. Выраженный подбородок, слегка вытянутый нос и большие глаза придавали его взгляду проникновенность и глубину. Белобрысый, короткостриженый, он смотрел на Алису улыбающимися голубыми глазами и протягивал ей ярко-оранжевый апельсин.
Алиса осмотрелась: в коридоре никого. Она вновь глянула на мужчину в серой однотонной пижаме. Тот уже в позе лотоса, сложив под себя ноги, устроился на полу по правую от Алисы сторону.
— Вы тоже дисаутогностик? — спросил он.
— Что? — без какой-либо мимики, эмоций медленно спросила Алиса, словно подбирала или вспоминала слова.
— Это то же самое, что и гностик, только наоборот, — промолвил юродивый.
— Знающий, только наоборот? — Алиса чуть мотнула головой.
— В психиатрии есть такой обобщающий диагноз — дисаутогнозия, — низкий бархатистый тембр голоса больного звучал убаюкивающе и одновременно уверенно. — Это когда у человека теряется самовосприятие. Он как бы перестаёт знать о себе.
— А как он знает об этом?
— Что?
— Как он знает о том, что он о себе не знает? — переспросила терпеливо Алиса.
Мужчина на какое-то время задумался, потупившись в пол, затем многозначительно себе под нос произнёс:
— Да уж! Тайна библейского масштаба. Почему эти мысли неприятно ощущать, если ещё не готов к этому, но уже понимаешь это?
Затем он повернулся к Алисе и спросил, виновато подняв брови:
— Кажется, как-то много «это»?
Алиса подумала о собеседнике: «Юродивый». Затем с какой-то долей печали произнесла:
— Слишком много пасхальных крошек повсюду для этого «это».
— Да. Люди в большей мере жадные, а не жаждущие, чтобы воспринимать себя напрямую.
Алиса, улыбнувшись собеседнику, проговорила:
— А может, они жадные, потому что жаждущие?
— Может, — весело улыбнулся в ответ юродивый.
Алиса вновь уставилась перед собой, погрузившись внутрь себя и явно что-то освещая там своим вниманием. Юродивый некоторое время смотрел на Алису и крутил в своих руках апельсин.
— Вы любили кого-нибудь так, чтобы исчезнуть… для себя?
— Как это? — тихо спросила Алиса, задумчиво глядя перед собой.
Юродивый слегка выпрямился, глаза его расширились.
— Знаете, как я её люблю? И она тоже любит, но не меня, а то, что ей кажется во мне. Она-то меня на самом деле не замечает. Но я ведь, вот я. — Он ещё более выпрямился, словно надув грудь, и показал на себя пальцами правой руки, отчего апельсин выпал из его рук на скрещённые ноги. — То, что не пытается ей овладеть, обладать ею. Я в ней её люблю! — с глубокой расстановкой и многозначным акцентом произнёс он, слегка прикрыв свои погрустневшие глаза.
Он глубоко вдохнул и на выдохе продолжил:
— Знаете, в ней чистота особенная. В этой чистоте я как форма безболезненно исчезаю. А она мимо себя, мимо этой чистоты всё время проходит и не ведает о своём неведении.
Он замолчал, видимо что-то вспоминая, и снова заговорил:
— Она хотела, чтобы мы обвились вокруг друг друга слепыми образами, предлагающими какое-то, мать твою, будущее. Она мне всё время себя в разных качествах предлагала… — Он на мгновение замолчал и посмотрел пристально на Алису, словно ожидая от неё понимания. — Вы понимаете? Она ни меня, ни себя не видит.
Воцарилась небольшая тишина. Он поднял с ног апельсин и снова начал вертеть его, словно отвлекая своё внимание от грустных мыслей.
— Почему здесь окна не зарешечены? — спросила Алиса, глядя перед собой на окна и одновременно заинтересованно прокручивая в себе слова собеседника.
Прежде чем ответить, он посмотрел внимательно на Алису, гадая по её глазам, услышала ли она его. Затем будничным тоном сказал:
— Здесь бронированные стёкла. Это особая клиника.
Через паузу, рассматривая окна перед собой, он спросил у Алисы:
— Угадайте, с какой стороны они бронированы? Изнутри или снаружи?
— Есть разница?
— Большая! Разные диагнозы по обеим сторонам, — многозначительно произнёс юродивый.
Он многозначительно посмотрел на апельсин в своей руке и с печалью в голосе и одновременно с какой-то странной радостью в глазах продолжил:
— Те, кто снаружи, болеют страхом перед смертью. Те, кто внутри этой клиники, болеют страхом перед жизнью.
Посмотрев на Алису, он с неожиданно широкой улыбкой торжественно произнёс:
— Мы заражены жизнью!
И через паузу уже с грустью добавил, кивнув головой на окна:
— А там, за этими окнами, её все время доживают… Командировочные! — с высоким акцентом и ноткой грусти добавил юродивый.
Слегка прикусив нижнюю губу, он снова уставился на апельсин в своей руке:
— Я понимаю, почему ей нужна надёжность.
Он слегка приподнялся на несколько секунд, пересев на корточки, и улыбнулся.
— Любить безусловно — со стороны очень похоже на безразличие. Но нас так ведь Бог любит! И она это тоже чувствует через меня. И ведь тянется к этому, одновременно себе это не позволяя. Настоящее безумие в этом!
Он внимательно прислушался к своей собеседнице, надеясь, что она его поймёт. Что его хоть кто-то поймёт.
Затем, словно вдавливая свою спину в стену, он неудобно запрокинул голову вверх и уставился в потолок.
— Знаете, каким счастливым я становился в те моменты, когда она себя узнавала?! Я шептал ей, шептал так громко, до звона в ушах: «Да, да… я именно здесь! Вот он, я! То, что и ты! Сделай ко мне ещё один шаг в саму себя! Это я люблю, а не тот, что выдуман тобой, — он слабый, он не настоящий. Он хочет обладать тобою, а я люблю».
Он замолчал и снова внимательно посмотрел на Алису. Та невидимым взглядом смотрела на него. На этот раз она его слушала, и внимательно. Он, обрадовавшись, быстро продолжил:
— Настоящая любовь, она ведь не может ранить? Мне почему-то кажется, вы знаете.
— Настоящая? Я не знаю, что это. — Алиса слегка пожала плечами, и вновь взор её устремился куда-то глубоко внутрь своей исповедальни. По её лбу скользнула лёгкая морщинка.
Собеседник Алисы выпрямил ноги, чуть потряс ими, стряхивая напряжение, и продолжил на выдохе:
— Эти отношения не для меня. Всё, что она смогла сказать, надев перчатки на свои красивые руки… — Он замешкался, подбирая старательно слова. — Это было позапрошлой зимой.
Затем внезапно глаза его расширились, брови вновь взметнулись.
— У вас голоса похожи. Правда, вы другая. Вы не боитесь сидеть на полу.
Воцарилась тишина. По длинному коридору никто не ходил, но это никому не казалось странным. Заходящее солнце делало силуэты проходивших за окнами людей более тёмными. Внешние краски мира словно начали заходить в полумрак улиц.
Спустя минуту Алиса спросила:
— Ты давно здесь?
— Здесь? — многозначительно переспросил юродивый, глядя себе под вытянутые ноги. — Здесь я с самого рождения. — Блеск в его глазах исчез. — Только стены и окна менялись. И люди за окнами, — добавил он, по-прежнему вертя в своих руках апельсин. Затем он начал аккуратно чистить его.
На Алису брызнул насыщенный, сладковатый цитрусовый запах.
— Она замуж вышла сразу, как мы расстались. Ей удобнее воспринимать меня как своего друга.
Затем, пристально посмотрев куда-то за пределы окна, он тихо добавил, словно раскрывая какую-то тайну:
— Но ещё безболезненнее для неё воспринимать меня как больного человека.
Он замолчал на какое-то время и затем, аккуратно очищая апельсин от кожуры, добавил:
— Иногда она навещает меня.
Алиса внимательно посмотрела на собеседника, – у меня ощущение, что все мы играем в большой песочнице в игру - «не делай мне больно».
Мужчина обернувшись пристально взглянул в глаза Алисы, Видимо что-то разглядев для себя важное в ее глаза он улыбнулся, – песочница мыслей для кого-то становится песочными часами – затем вновь переместив внимание на апельсин он аккуратно нарушил целостность его сферичной формы и отломил пару долек.
— Разбитые формы Богом мироточат,  -  Посмотрев на окна он вздохнул и несколько устало в голосе добавил, - вот только стекла здесь особые. 
Произнеся эти слова он снова повернулся к Алисе и протянув оранжевую дольку апельсина предложил,  -Будете?
Алиса взяла кусочек апельсина и положила её в рот. Слегка закусив кусочек цитрусового фрукта она закрыла глаза, и на мгновение в ее восприятии что-то вспыхнуло. Ноздри еле уловимо расширились, дыхание участилось. Вместе с насыщенным вкусом фрукта из памяти слабым голосом что-то пыталось пробиться.
— Новым годом пахнет, — улыбнулся собеседник и зажмурил глаза, вдыхая цитрусовый аромат.
Алиса, посмотрев на юродивого, грустно улыбнулась:
— У меня Новый год детдомом пахнет.
Через небольшую паузу, разглядывая своего собеседника, она просто и тихо добавила:
— Лучше бы она совсем забыла тебя. Иначе понемногу начнёт выцветать из жизни.
Мужчина на какое-то время задумался над её словами и с грустью в голосе спросил:
— Потому что я сижу на этом полу?
Алиса посмотрела на собеседника и тихо, словно выдавая какую-то сакральную тайну, произнесла:
— Люди не прощают самим себе то, что позволили кому-то обнаружить старательно скрытую в себе слабость.
Наступила небольшая тишина.
— Да. Наверное, я виноват, потому что уже не могу по-другому. Не могу любить как все, — юродивый посмотрел, слегка нахмурившись, себе под ноги, словно что-то вспоминая.
— А я не о тебе говорю, — произнесла Алиса.
В ответ он обернулся к Алисе и тоже взглянул на нее. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, пока Алиса, улыбнувшись, не произнесла:
— Этот мир странный.
Затем, переведя свой взгляд на окна напротив, она добавила:
— Сила тяжести даёт возможность птицам летать… либо падать.
— Всё странно, — улыбнулся себе под ноги собеседник. — Даже говорить «странно» здесь, сидя на полу, очень странно!
Они одновременно, не сговариваясь, посмотрели друг на друга и улыбнулись.
Он медленно разжал руку с апельсиновыми корками. Яркие оранжевые кусочки, медленно оторвавшись от его ладони, плавно раскачиваясь, начали подниматься к потолку.
Алиса, закинув голову вверх, сопровождала этот странный полёт своей улыбкой.
— Завтра санитарам опять придётся всё убирать, — улыбаясь, произнёс юродивый, глядя на красивый полёт апельсиновых корочек.
Два человека, сидевших на полу, переглянулись друг с другом и начали весело смеяться.
 
Глава третья
Обмен. Странные люди
Воздух содрогался от редких взрывов. Дневной свет застилала пыль и комья грязи с засохшей травой. Свист подлетающего снаряда вновь разорвал воздух, а затем рассыпался сам.
— Сто двадцатыми обрабатывают по секторам, — донеслось словно с неба. Мужской голос, рваные фразы на вдохе. Без единой эмоции.
В центре поляны оставались свежие следы недавних сражений: разбросанные обломки деревьев, вдавленные в землю следы от колёс. Где-то в стороне ржавела давно подбитая военная техника.
Лес вокруг поляны был мрачным и тихим. Высокие сосны и ели стояли плотной стеной. Под ногами хрустел сухой хворост, а воздух был пропитан запахом пороха, пота и влажной земли. Изредка среди деревьев мелькали тени, заставляя воображение рисовать образы скрытых врагов, готовых напасть в любой момент.
На краю поляны, ближе к лесу, валялись поваленные деревья, образуя естественную преграду. Мох и лишайник на их стволах, корни, вывернутые из земли, напоминали гигантские когти, готовые схватить любого, кто осмелится приблизиться. Между деревьями пробивалась узкая тропинка, прикрытая свежими сучьями, и вела вглубь леса.
В большом командирском блиндаже четверо военных что-то обсуждали над столом, покрытом боевой картой. Виктор стоял в центре между ними и внимательно изучал карту. Его тёмно-синие джинсы, тёмная кожаная куртка и чёрные высокие ботинки «Мартинс» выделялись на фоне обще-зелёного камуфляжа.
— Вот место вашего пересечения, — один из офицеров в чине подполковника посмотрел на Виктора и указал концом антенны портативной рации на карту. — Только сначала вдоль фронтовой полосы десять километров придётся ехать. Советую здесь свернуть и двигаться по второй эшелонной полосе.
На вид ему было лет сорок, однако во взгляде и голосе звучали жёсткие нотки опытного военного командира.
— Ленточку переходите ровно в 15:00. Наши птички в радиусе десяти километров будут предупреждены. Выход из зоны обмена — в 17:00 ровно.
Виктор, смотря на карту, молча кивнул и добавил:
— Мне необходимы два бронежилета и каски. Рации есть. Нужные частоты на всех настроены.
Один из военных, лет пятидесяти, с погонами майора, внимательно разглядывая Виктора, сказал:
— Интересно у вас обменные процессы устроены. — Седой, невысокий, гладковыбритый, он продолжил: — Приказы штаба армии не обсуждаются, но в моей практике это впервые, когда гражданский руководит обменными процессами. — Затем он обернулся и выкрикнул в глубину блиндажа: — Крот, ты здесь? Ко мне!
Спустя пару секунд перед ним стоял старший лейтенант, полностью экипированный для боевых действий. На вид ему было около тридцати лет, высокий, поджарый, с коротко стриженными рыжими волосами. «Видимо, из запаса. Слишком старый для старлея», — промелькнуло в голове Виктора.
Майор решительно скомандовал старлею, указывая головой на Виктора:
— Поступаешь в распоряжение этого штатского. Всё, что бы он ни попросил, выполняешь быстро, как мои команды.
— Есть! — отчеканил старший лейтенант и посмотрел на Виктора.
Майор повернулся к Виктору:
— До точки перехода Крот — ваша лампа Аладдина. Давайте сверим часы.
Майор посмотрел на часы:
— 12:47. — Низкий и пасмурный тембр голоса создавал впечатление богатого военного опыта и высоких потерь среди своих солдат. — Не забудьте: вас на выходе будут ждать в пределах двух часов.
— Понятно, — кивнул Виктор, словно получил приказ.
Майор, ещё раз сурово прищурившись, оглядел Виктора и спросил, кивнув на его гражданскую одежду:
— Вы точно вот так собираетесь по ленточке на джипе двигаться? Может, вам всё-таки оружие выдать?
Виктор сухо ответил:
— Спасибо. Я справлюсь.
— Тогда в путь, — чётко сказал полковник из угла и взял под козырёк. Офицеры в блиндаже автоматически выпрямились.
Виктор сделал шаг назад в полутень блиндажа и посмотрел на Крота. Тот продолжал внимательно разглядывать Виктора. Не сговариваясь, они оба отошли от стола и встали около выхода из блиндажа. Отголоски последних разрывов медленно затихали в воздухе, оставляя за собой напряжённую тишину. Лёгкий ветер колыхал высокую траву и создавал мягкий, но тревожный шёпот, который контрастировал с недавним громом боя. Где-то в глубине леса слышались редкие щелчки сухих веток и разговоры военных.
— Мне необходимы два бронежилета и каски, — негромко сказал Виктор, всматриваясь в Крота.
— Всё будет, — сухо произнёс Крот. — Приказано обвесить вашу машину РЭБом. Придётся кое-где машину просверлить.
— Хорошо, — пожал плечами Виктор. В его голосе не было никаких эмоций.
— Ещё на троих сухпай дам на всякий случай и лопату сапёрную брошу в багажник.
— Лопата есть. И пожевать тоже захватил с собой, — ответил Виктор.
— Как скажете. Есть натовский сухпай. Могу подогреть.
— У меня от «Бумба-бар» устрицы с пармезаном упакованы, — улыбнулся Виктор и посмотрел в сторону выхода.
Неожиданно в нагрудном кармане Виктора завибрировал телефон. Виктор достал его и прочитал сообщение от Алисы:
«Ты где? Мы сегодня встретимся?»
— Отключите телефон. Здесь нельзя им пользоваться, — резко отчеканил Крот и с некоторой злостью в глазах посмотрел на Виктора.
Виктор слегка приподнял брови, создав небольшую складку на лбу. Прямой и открытый взгляд с широко раскрытыми глазами сосредоточился на взгляде Крота, словно хотел просканировать его мысли. Однако Крот никак не отреагировал на этот оценивающий взгляд Виктора.
— Отключите телефон немедленно! — с той же интонацией произнёс старший лейтенант.
Виктор нарочито медленно перевёл взгляд на телефон, отключил его и положил на место.
— Вас должны были проинструктировать. Почему нарушаете?
— Командир, не грейся. Идём дальше, — сухо проговорил Виктор и, развернувшись, вышел из блиндажа. За ним молча последовал Крот.
Как только они вышли из укрытия, в метрах пятидесяти от них разорвался снаряд, сопровождаемый глухим резким свистом. Крот автоматически пригнулся. Виктор ровной походкой продолжал двигаться по направлению к машине.
Крот ещё раз оценивающе посмотрел вслед Виктору и, быстро догнав его, произнёс:
— По секторам херачат.
Неожиданно внимание Виктора привлёк ящик из-под снарядов. В грубо сколоченные доски был воткнут нож с ярко-оранжевой ручкой.
Мир для Виктора на мгновение замер, а потом рванул назад, в детство, на илистый берег Волги. Он снова видел лицо брата, умоляюще смотрящего на этот нож. Он снова чувствовал ледяную воду. Снова слышал собственный крик, тонущий в вое сирен.
Время схлопнулось. Здесь, посреди войны, он нашёл призрак своего главного греха.
— Чей? — голос прозвучал глухо, незнакомо. Он сам не узнал его.
— Серый, твой режик? — крикнул Крот.
Подошедший лейтенант что-то говорил про колбасу, но Виктор его не слышал. Он видел только нож. Свою вину. Свою боль.
Он молча достал из кармана айфон последней модели и бросил его на ящик.
— Меняем.
В его голосе не было ни просьбы, ни приказа. Это была констатация неизбежности. Он пришёл забрать то, что когда-то выбросил. Он должен был вернуть его… кому?
Когда нож оказался в его руке, он почувствовал не облегчение, а ледяной холод металла, который, казалось, прошёл сквозь перчатку и впился в самую душу. Он не нашёл артефакт. Он нашёл своё проклятие.
Серый подобрал с ящика айфон и с довольным видом начал крутить его в руках. В уголках глаз появились мелкие морщинки, а уголки губ устремились вверх. Подошли ещё двое солдат и стали рассматривать телефон.
— Эй, как разблокировать? — спросил один из них, глядя в спину удаляющемуся Виктору.
Виктор ничего не ответил и даже не обернулся. Он продолжал двигаться в сторону своего тёмно-зелёного джипа и разглядывать на ходу нож, периодически вытаскивая из него то одно, то другое лезвие. За ним молча следовал Крот.
У автомобиля Виктор положил нож в нагрудный карман, где ещё недавно лежал телефон, и, увидев на своей машине две антенны РЭБ, повернулся к Кроту и произнёс:
— Быстро работаете.
Крот, взглянув на Виктора, вместо ответа бросил:
— Поехали. Я буду показывать.
Открыв машину, Виктор обнаружил на задних сиденьях запрашиваемые бронежилеты.
— Неплохо, — произнёс Виктор, перекладывая один из бронежилетов на торпеду.
— Трофейные, — быстро ответил Крот. — В случае атаки дронов в лоб либо выпрыгнешь из машины, либо успеешь прикрыться броником. Возможно, выживешь. Помни: ты здесь всегда чья-то мишень, даже если в нашем радиусе все предупреждены.
Виктор сел за руль, захлопнул дверь и быстро завёл машину. Крот следом быстро запрыгнул на переднее сиденье, и они тронулись с места. На ходу Виктор мельком глянул в зеркало заднего вида и поправил детектор дронов, болтавшийся на нём. Периодически в отражении зеркала заднего вида Виктор следил за БМП с четырьмя бойцами на крыше, которые ехали следом за ними.
       
Около точки перехода машины остановились. Их встретило мрачное полуразрушенное здание. Стены, когда-то ровные и гладкие, были покрыты глубокими трещинами и выбоинами.
Из уцелевшей двери вышел мужчина лет пятидесяти со связанными за спиной руками в сопровождении двух солдат в бронежилетах и с автоматами. Его камуфляжная форма, местами истёртая, была без погон.
Когда Виктор вместе с Кротом вышел из машины, он, обращаясь с удивлением к Виктору, произнёс:
— Ты что, гражданский?
Низкий и хриплый голос, словно пропитанный дымом и запахом сырых траншей, звучал тихо и уверенно.
Виктор ничего не ответил. Он глянул на свои часы, достал из кармана своей синей куртки рацию и включил её.
— Не разговаривать! — рыкнул на пленника Крот.
Затем, сделав шаг к Виктору, Крот доложил:
— Мы вас ждём в условленном месте. Просигналите в рацию, как будете подъезжать.
Вместо ответа Виктор сказал ему:
— Покеда, — и слегка взмахнул рукой, в которой была зажата рация.
Крот молча отступил назад и, глядя на гражданскую одежду Виктора, произнёс:
— Всё-таки рекомендую хотя бы бронежилет надеть.
Виктор молча кивнул и помог пленнику забраться на переднее сиденье, захлопнув дверцу со своей стороны. Крот в два шага обошёл машину и проверил замок дверцы пленного пассажира.
— Вепрь, приём, — проверил Виктор, склонившись над рацией. — Это Снегирь, Вепрь, приём. Это Снегирь. Как слышно?
Спустя четыре-пять секунд голос из рации нарушил молчание:
— Снегирь, Снегирь, приём, это Вепрь. Слышу вас.
— Вепрь, это Снегирь. Я заряжен. Готов двигаться в сторону точки обмена.
— Снегирь, это Вепрь. У нас всё готово. Пусть подаст голос.
Виктор поднёс рацию к лицу военнопленного.
— Здесь, — тихим и хриплым голосом пробурчал мужчина и закашлялся.
Виктор продолжил говорить в рацию:
— Едем на точку. Нас двое. Соколят своих предупредите, чтобы не налетали.
— Принято. Тоже трогаемся, — ответил мужской голос из рации.
Отъехав на машине метров двадцать, Виктор остановил её, достал из кармана оранжевый нож и обрезал на руках пленного пластмассовый хомут. Тот вскинул брови, замешкался на мгновение и удивлённо посмотрел на Виктора.
Краем глаза, разрезая хомут на руках пленного, Виктор обнаружил на заднем сиденье рядом с лежащими бронежилетами две гранаты, которые заботливо оставил Крот. Виктор слегка улыбнулся.
Сложив нож и вернув его обратно в карман, Виктор достал из бардачка инкрустированную дорогой кожей флягу. Открыв крышку и сделав большой глоток, он слегка поморщился. Затем Виктор передал флягу пленнику и молча наблюдал, как тот делает такой же большой, затяжной глоток.
После услышанного хриплого «спасибо» Виктор спрятал флягу обратно и, включив передачу, снова тронулся в путь.
Они ехали и наблюдали, как на горизонте уныло простирались тени разрушенных домов. Их обломки молчаливыми свидетелями недавних боевых действий торчали из земли, уже местами обросшие травой и ветвями. Дорога, когда-то ведущая к мирной жизни, теперь встречала путников угнетающе изрытыми ямами, словно на её теле остались невидимые шрамы войны.
Где-то вдалеке одиночные выстрелы крупнокалиберных артиллерийских установок время от времени перекрывали однотонное урчание двигателя машины и отдавались привычным эхом в ушах.
Они ехали минут пятнадцать, когда увидели двигающуюся им навстречу бронированную машину «Казак». Подъехав на расстояние десяти метров друг от друга, машины остановились.
Виктор вышел из своей машины первым, кивнул военнопленному и медленно пошёл в сторону встречного авто. Тот, не отрывая взгляда от Виктора, сразу открыл дверь со своей стороны, вышел и двинулся за Виктором.
Пройдя четыре метра, Виктор неожиданно остановился и опустил взгляд перед собою на воронку от снаряда, наполненную до краёв водой. Виктор нахмурился, взгляд его стал напряжённым. Незаметно для себя сжав кулаки и стиснув челюсть, он осторожно обошёл лужу и вновь двинулся вперёд.
Из бронированной машины напротив вышел капитан лет сорока пяти в военном тёмно-зелёном камуфляже. Темноволосый, с морщинистым лицом, с автоматом в руках и в бронежилете, он словно сливался с унылым пейзажем за своей спиной. На поясе висела кобура с пистолетом, и за поясом ещё торчала ракетница. У Виктора в руках была только рация.
Подойдя ближе, они узнали друг друга. Лёгкое недоумение, выразившееся в приподнятых бровях и слегка приоткрытом рте. Широкая улыбка и взмах уголков губ вверх на мгновение. Ожившая мимика и искры в глазах. Всё это длилось пару мгновений, но им этого было достаточно.
— А я-то думаю, что голос-то такой знакомый, — ровным голосом и с бесстрастным лицом сказал военный.
— Здорово, Саныч, — Виктор протянул руку.
Капитан ответил крепким и чуть затянувшимся рукопожатием.
— Здорово. Странно, что я с тобой уже третий раз на обмене, а ты до сих пор в гражданском.
— Много вопросов. У нас, к сожалению, не так много времени. Где мои?
Завидев за спиной Виктора подошедшего к ним пленного, капитан выпрямился и под козырёк отдал ему честь. Тот хмуро кивнул в знак приветствия. Тяжёлые веки, казалось, желали сомкнуться и уснуть от усталости.
Виктор, обойдя капитана, молча подошёл к «Казаку» и открыл заднюю дверь. Изнутри машины на него уставились четыре пары глаз. Двое из них оказались военными — на их руках покоились автоматы. У двоих были связаны руки.
— Выходите, — Виктор смотрел только на пленных.
Лейтенант, сидевший с автоматом с краю, удивлённо и вопросительно посмотрел на капитана, подошедшего следом за Виктором.
Капитан вместо ответа молча кивнул ему. Тогда военный выпрыгнул из машины и, молча дав команду остальным, стал наблюдать, как за ним из кузова неуклюже выходят пленные.
Исхудавшие, непонятного среднего возраста, они выглядели призраками прошлого, заблудившимися во времени людьми. В простой гражданской одежде, потёртой до такой степени, что она была уже похожа на мешковину с тёмными пятнами грязи. Их словно одели по-быстрому на развалинах сгоревших домов в одежду, которую доставали из-под завалов.
Виктор, нахмурившись, стал сосредоточенно рассматривать вышедших пленных. Видимо, с трудом узнав их, удовлетворительно кивнул капитану, давая тем самым понять, что это те самые люди. Затем, обращаясь к капитану, он сказал:
— Давай отойдём в сторону.
Затем он по-армейски сухо и чётко дал команду двум пленным двигаться в сторону своей машины. Лейтенант снова удивлённо посмотрел на капитана. Тот так же молчаливо кивнул головой в знак согласия. Пленные молча двинулись в указанном направлении. Пленный, который приехал вместе с Виктором, также без слов, посмотрев мрачно на лейтенанта, грузно залез внутрь зелёного броневика.
Всё происходило в немой и гнетущей тишине, в которой только были слышны хлюпающие шаги людей и лёгкое бряцание автоматов.
Виктор с капитаном отошли на несколько шагов от машины.
— Твой любимый «Курвуазье», — шепнул Виктор военному и достал из внутреннего кармана плоскую металлическую флягу, обрамлённую дорогой коричневой кожей. Затем открутил крышку, сделал пару глотков и передал офицеру. — Хлебни.
Капитан молча взял флягу и припал к ней. Он сделал два больших глотка. На лице не было ни единой эмоции, но по выражению глаз и чуть расслабленным плечам, когда он возвращал флягу, ощущалось умиротворение и подступающее тихое удовольствие.
Что-то неожиданно застрекотало над мужчинами. Оба вмиг подняли головы: над ними наматывал круги непонятно откуда взявшийся коптер…
— Ваши глаза? — спросил коротко Виктор. — Мы договаривались, что без этих комаров всё будет.
Капитан вместо ответа достал рацию и прокричал:
— Шмель, приём! Шмель, это твои в воздухе?
— Вепрь, Шмель. Сейчас узнаем, — ответил в рации гнусавый, словно доносившийся из подземелья, голос.
— Шмель, быстро убрать птицу, — скомандовал грозно капитан.
На этот раз ответа не было. Капитан резко достал из кармана бронежилета ракетницу, направил дуло пистолета по курсу коптера и выстрелил. Раздался громкий, резкий и взрывной хлопок, который мгновенно разнёсся по воздуху.
Красная сигнальная ракета пролетела в сторону зависшего над ними коптера метрах в семи-восьми от него. Тот встрепенулся и дёрнулся в противоположную сторону.
Виктор заворожённо, словно через невидимое прошлое, следил за красным огнём, который завис на невидимом парашютике. Затем он посмотрел на саму ракетницу, в которую капитан уже загонял новый патрон.
— Подари, — на лбу Виктора выступили капли пота, а дыхание участилось. Широко раскрытыми глазами он смотрел на ракетницу.
— Без проблем. — Капитан протянул ракетницу, не моргнув ни глазом, не дёрнув ни единым мускулом, будто это было для него обыденным делом. Однако в голосе проскользнуло недоумение от изменившегося выражения лица Виктора. Внимательно и оценивающе смотря на Виктора, капитан протянул ему ракетницу.
Получив в ответ от Виктора флягу с коньяком, капитан молча сделал ещё глоток. Взгляд всё же держался на Викторе, капитан пытался понять резко изменившееся настроение собеседника.
Затем он спокойно спросил, словно спрашивая у Виктора, который сейчас час:
— Почему гражданский подобными обменами занимается? Причём совсем не равными? На кой вам хрен эти доходяги? Они ведь практически полоумные?
Виктор никак не отреагировал, только перехватил у собеседника флягу и, снова отпив из неё, одновременно в другой руке рассматривал подаренную ракетницу.
— Может, это «слиперы»? — с загадочной интонацией снова спросил капитан. — Спящих пророков у себя в лаборатории делаете? — Улыбка капитана стала больше похожа на оскал — обнажив зубы, он стал выглядеть угрожающе.
— Пытали? — вместо ответа спросил Виктор, посмотрев на капитана.
— Ласкали, ласкали. Так кто же это такие, за которых с генштаба шепчут? Может, что-то подаришь в качестве информации? — несколько язвительно и игриво спросил капитан.
— Саныч, мы оба хорошо знаем, что никто за этот обмен в прессе не отметится и награду не получит. Видать, ты с контрразведки, если на обмен со мной только тебя и отправляют. Значит, всё в порядке, и за нас уже подумали обо всём.
Капитан улыбнулся, обнажив ровные и почти белые зубы. В уголках глаз даже появились морщинки.
— За нас всегда, мать твою, где-то там думают, — шёпотом произнёс он. — Только у меня что-то вот нехорошее под кадыком чешется из-за того, что знаешь ты гораздо больше полезного, чем мне позволительно.
Капитан протянул руку за флягой, и Виктор сразу передал её. Глотнув из неё содержимое и игриво покручивая крышку, он продолжил:
— Чую, что всё-таки обмен не по расчёту, если калькуляцию подбить и твою нагловатость прибавить.
Он стиснул зубы и сплюнул, отчего слова стали вылетать картечью с небольшой задержкой, словно Виктор должен запомнить его слова:
— Знаешь, как меня дико пугает, что ты всегда без оружия?
— Я с оружием, — Виктор ухмыльнулся и похлопал по боковому карману, куда убрал ракетницу.
Капитан лишь едва вскинул бровь. На этот раз запивать услышанное он не стал, лишь молча продолжал смотреть на Виктора. Тот же медленно достал из нагрудного кармана оранжевый перочинный нож и раскрыл одно из лезвий.
— Теперь нормально? Смотри, как я вооружён!
Капитан сплюнул, проверил, надёжно ли закручена крышка фляги, и убрал ёмкость в свободный карман бронежилета.
— Возьму на добрую память, — улыбнувшись, произнёс он, не сводя взгляда с Виктора. Затем угрожающе сказал: — Будь осторожен в следующий раз, шутник. Гражданский человек, занимающийся подобными обменными процессами, мною лично приравнен к партизану. Купи в следующий раз для страховки офицерское звание. Бывай.
Капитан развернулся, достал из кармана сигарету и по дороге к своей машине закурил.
Виктор осмотрелся и, развернувшись, также двинулся в сторону своей машины.
По дороге он приветливо кивнул головой двум военнопленным, которые терпеливо стояли в десяти метрах от него. Не пройдя и пяти метров, он вновь наткнулся на лужу. Лицо Виктора вмиг стало бесстрастным, словно выключили все эмоции. Глядя на своё отражение в луже, он словно на пару мгновений перестал дышать.
Обрывки воспоминаний пробежались в отражении его лица на поверхности воды.
На какое-то время он замер, не отрывая взгляда от лужи, затем, резким движением достав из кармана ракетницу, выстрелил в голову своему отражению. Сухой щелчок, шипящий звук огня в воде, мощный от неожиданности раскатистый гул быстро разлетелся по пространству.
Почти тут же со стороны бронемашины капитана раздалась автоматная очередь. Пули со свистом пролетели где-то высоко над головой Виктора.
Странные люди, стоявшие недалеко от Виктора, одновременно обернулись в сторону источника выстрелов. Капитан, ещё не успевший сесть в бронемашину, в ответ на хлопок от ракетницы предупредительно стрелял поверх головы Виктора.
Никак не реагируя на автоматную очередь, Виктор продолжал пустыми глазами смотреть на расходящиеся от выстрела ракетницы круги на воде.
В это время двое бывших военнопленных словно по команде выпрямились. Не отрывая взгляда от капитана, стоявшего от них метрах в двадцати, они странным образом внешне и внутренне словно ощетинились. Их лица приобрели немое напряжение, и, не сводя глаз с капитана, едва заметно их тела подались вперёд.
Неожиданно капитан под невидимым воздействием этих взглядов резко подался назад и, слегка вскрикнув, упал спиной на землю.
Что-то произнеся невнятное и громко матерясь, он быстро встал и с видимым испугом прыгнул в кабину броневика. Машина сразу дёрнулась с места и, с надрывом в звуке мотора развернувшись, начала удаляться от места обмена военнопленными.
Виктор продолжал смотреть на поверхность воды, которая, постепенно успокаиваясь, вновь настойчиво и неумолимо формировала отражение Виктора. Глядя на параллельный мир в луже с некоторой необъяснимой злостью в глазах, он бросил правой рукой ракетницу в своё застывшее подобие на воде. Формы снова расплылись в мутных разводах лужи.
Последний раз взглянув на расплывшуюся массу, зажатую формой воронки от снаряда, Виктор развернулся и пошёл к машине. За ним, не произнося ни единого слова, последовали два странных человека.
Бывшие пленники разместились на заднем сиденье, как только Виктор занял место водителя. Он мельком посмотрел на них в зеркало заднего вида, чуть прищурился и завёл машину.
По пути Виктор открыл окно и, достав рацию, произнёс в неё:
— Берёза, Берёза, это Снегирь. Как слышно?
— Снегирь, плюс. Хорошо слышу, — из динамика донёсся звонкий мужской голос.
— Берёза, обмен выполнен. Еду к точке выхода. — Виктор вновь посмотрел на сидящих за ним мужчин. Те смотрели перед собой, едва покачиваясь на поворотах дороги.
— Снегирь, слышу хорошо. Встречаем вас.
Виктор положил рацию перед собой на «торпеду» машины, где уже лежал бронежилет, оставив её включённой. Затем обернулся:
— В багажнике возле лопаты пакет с едой и термос с чаем. Отдыхайте. Завтра поговорим.
Мужчины молча достали пакеты и стали поглощать еду. Медленно, но большими кусками.
Вскоре джип Виктора остановился у одного из полуразрушенных домов, рядом с которым стояла БМП. Виктор припарковался рядом. На переднее пассажирское кресло тут же запрыгнул Крот. Всё молча и слаженно — машина вновь дёрнулась с места. Только на этот раз за ними последовала БМП.
Крот оглянулся на военных и вопросительно посмотрел на Виктора:
— Это на них, что ли, офицера контрразведки поменяли?! — Словно испортив сам себе настроение, Крот сдвинул брови и слегка вжал голову в плечи. В голосе прозвучала тревога: — Сразу в штаб бригады их?
— Не обязательно. Пусть сначала отдохнут. Потом я сам с ними поговорю.
Брови собеседника от удивления полезли вверх.
— Я вынужден об этом доложить своему командованию.
— Делай то, что считаешь нужным, Лампа Аладдина, — устало прошептал Виктор.
Откровения Виктора
Солнце заливало стены и пол клиники, делая её больше похожей на санаторий или загородный отель. Даже современная минималистическая отделка не могла внести сумятицу в яркую погоду.
Шаги Виктора лёгким гулом разносились по коридору первого этажа. Каждый, кто шёл навстречу этому статному и высокому человеку, слегка кивал и почти улыбался, боясь осмелиться открыто показать своё настроение. Виктор отвечал тем же, однако взгляд и мысли его были сосредоточены на себе. Двое санитаров, которые под руки вели в сторону столовой мужчину лет тридцати, остановились и почти вжались в стену. Ещё немного — и они отдали бы честь владельцу клиники. Врачи кивали приветственно и вновь ныряли в изучение отчётов, которые были у них в руках.
Виктор был в тех же самых тёмно-синих джинсах и тёмной кожаной куртке. Чеканя шаги чёрными ботинками по кристально чистым полам, он двигался в сторону лифта, который находился в самом конце длинного и просторного холла. Несмотря на армейскую суетливость и походную пыль вчерашнего дня, его одежда была идеально чистой. Даже подошва тяжёлых ботинок «Мартинс», несмотря на пройденные ею грязные тропы, была чиста, словно всё время находилась на полках обувного магазина.
За ним, следуя бесшумной тенью, двигались два странных человека, которых он недавно обменял на фронтовой ленточке. Их ещё не переодели, поэтому они были всё в той же потёртой, грязной одежде, в которой провели почти несколько месяцев в военной тюрьме.
Они уже почти дошли до лифта, когда одна из пациенток, лет сорока, не смогла пройти мимо и, поравнявшись с Виктором, неожиданно прыгнула в его сторону и ухватила за полу куртки.
— О, хозяин, что будем пить сегодня из таблеток по вашей милости? — сухой, практически старческий голос не соотносился с ещё относительно молодым выражением лица и свежей кожей.
В следующую же секунду её уже держал за плечи подоспевший следом санитар и бесстрастно взглянул на Виктора. Затем он оттащил её в сторону и дал Виктору и его попутчикам пройти.
— Вы никуда меня сегодня не пригласите? Я хочу душ Шарко! С вами! — прокричала женщина Виктору в спину. Тот никак не отреагировал, лишь один из мужчин, следовавший за ним, повернулся и сухо, без какой-либо эмоции, глянул на кричащую. Но её уже уводил санитар.
Возле лифта охранник молча кивнул Виктору, нажал на кнопку вызова лифта. Двери лифта тут же открылись. Глубокая кабина, рассчитанная человек на двадцать, была освещена ярким люминесцентным светом.
Виктор шагнул в сторону и пропустил вперёд бывших пленников. Те молча, с какой-то непонятной покорностью, вошли в лифт. Охранник вошёл следом. Без единой эмоции на бледном лице Виктор наблюдал, как медленно закрылись двери за мужчинами, как погасла кнопка вызова. Словно завершился ещё один этап в его жизни. Пусть и не такой важный. Хотя кто знает.
Внешние дверцы лифта сомкнулись, и на их идеально чистой металлической поверхности отразился Виктор. Он задержался на несколько секунд перед своим обликом, что-то сумрачно и пристально разглядывая в своём отражении. Затем он развернулся и двинулся в сторону своего кабинета.
       
Алиса лежала на кровати в комнате отдыха дежурного врача и читала книгу. Неожиданно дверь её комнаты плавно открылась, и вошла дежурная медсестра.
— Вас вызывает Виктор Анатольевич.
Она больше походила на юную девушку-интерна, чем на медсестру психиатрической клиники. Лет восемнадцати, миловидная блондинка с карими глазами. Алиса вспомнила, что за своё короткое пребывание в клинике она краем глаза видела её пару раз в одной из палат, в которой неподвижно лежал пациент с перевязанной головой.
После фразы молодая девушка тут же скрылась, оставив дверь открытой. Алиса медленно встала с кровати и вышла из комнаты.
Виктор сидел с закрытыми глазами на своём рабочем месте, глубоко расслабившись. Пока техника легонько жужжала после простоя и загружалась, он постучал ладонью по нагрудному карману куртки, словно что-то ища. Нащупав перочинный нож, он достал его из нагрудного кармана, открыл самый нижний ящик рабочего стола и бросил предмет на дно. Прозвучал глухой звук ударившегося о фанерное дно предмета. Внутри ящика уже был степлер, словно старший брат ножа — такой же привлекательно яркий и почти новогодний. Скобы для него были разбросаны по дну ящика. Виктор задержал взгляд на складном ноже с оранжевой ручкой. Суженные зрачки, опущенные веки, бледная кожа, закрытый рот — будто что-то усиленно хотел забыть… Или вспомнить.
От негромкого стука в дверь он резко хлопнул ящиком и поднялся. Только он приподнялся и хотел подойти к двери, как в неё вошла Алиса. Он пошёл навстречу к ней и попробовал обнять её, но та проигнорировала мужчину и молча прошла мимо. Она будто подражала Виктору своей бесстрастностью и отсутствием каких-либо эмоций во взгляде либо жестах. Ни сведённых скул, ни сжатых кулаков — она просто села в кресло напротив рабочего места, где сидела в их последнюю встречу.
Виктор развернулся, на пару мгновений задержал взгляд на макушке Алисы, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Затем вернулся на своё место и нажал на кнопку стационарного телефона.
— Аня, нам чайку принеси, пожалуйста, — произнёс Виктор, глядя на гостью.
— Всё будет сделано, — ответила невидимая Анна по громкой связи.
Виктор поёрзал в кресле, ища удобную позу, прищурился и стал разглядывать Алису, будто не видел её несколько лет.
— Как отдохнула?
— С кем я сейчас разговариваю? — вместо ответа спросила Алиса, глядя на мужчину из-под нахмуренных бровей.
— Это я, Виктор.
— А как я теперь пойму, что ты Виктор?
Виктор горько улыбнулся, еле заметно опустил плечи и посмотрел на Алису.
— Ты помнишь, как мы с тобой познакомились? Красивая девушка, читающая книгу. Разве такое возможно забыть?! Мне показалось тогда, что Алексей тебе больше понравится, чем я.
— Что я читала? — сухо спросила Алиса и пристально посмотрела на Виктора.
— Ты меня проверяешь? — резко спросил Виктор, подняв одну бровь и смотря прямо в глаза Алисы.
Алиса едва заметно выдохнула и отвернулась.
— Я помню, как уже на второй встрече ты объяснял, что с тобой происходит.
В дверь постучали. Спустя несколько секунд Анна уже стояла рядом со столом Виктора с подносом в руках. Она быстро сгрузила с него чайник, чашки и сахарницу с какими-то сладостями и вышла так же быстро и бесшумно. Собеседники словно не заметили ни секретаря, ни приборов на столе. Они забыли про жажду и мир — они вполне могли насытиться друг другом, будь ситуация немного иной.
— До тебя я никого не мог любить, — Виктор смотрел на Алису широко раскрытыми глазами. — Короткие, рваные встречи. Кого мог устроить шизанутый парень? Но ты не встала и не ушла, когда я тебе всё объяснил. Ты меня приняла вместе… Всего меня…
— Я не хочу больше в это играть, — Алиса не дала договорить Виктору. Её резкий тон и поднятые плечи едва сдерживали раздражение и горечь.
— Судя по всему, он тоже. — Морщина скользнула между его бровей. Виктор чуть склонил голову. — Эта психопатология, так же как и многие другие, возникает как защитный механизм в ответ на травматическое событие. Только вот несколько раньше я заболел тем, что научился ничего не бояться. Но это не генетическая проблема, связанная с синдромом Урбаха — Вите. В головном мозге у меня нет никаких органических патологий. Никто не может понять, что это такое.
— Поэтому ты любишь всё, что связано с риском? — в голос Алисы закралось сомнение. Она опустила плечи и выпрямилась. Огонёк в глазах вновь забрезжил надеждой.
— Я не могу без этого. Атараксия. — Виктор обвёл взглядом принесённые приборы, посмотрел на дверь и вновь вернулся к Алисе. — В сочетании этих симптомов, возможно, и возникло это совершенно нетипичное расстройство идентичности.
— Я думала, что психиатры знают всё. — Прямой взгляд и лёгкая ухмылка Алисы были неожиданностью для Виктора.
Виктор посмотрел внимательно на Алису, затем подошёл к холодильнику и, достав оттуда привычную бутылку коньяка и два коньячных бокала, разлил в них напиток. — Со временем я понял, насколько Алексей полезен.
— Полезен? — в голосе Алисы прозвучало лёгкое удивление.
Виктор пододвинул ближе к Алисе бокал с коньяком и продолжил чётко и сухо, словно чеканил строевой шаг:
— Он помнил то, что познавал лишь в своём опыте. Я позволял ему заниматься тем, что ему было интересно. Он изучал нейрофизиологию. Я — психиатрию. Он занимался фехтованием, я — боксом. Я читал Шопенгауэра, он был увлечён Гегелем. У меня кафедра высшей нервной деятельности, у него факультет микробиологии. И только я мог объединять его знания со своими.
— Насколько ты уверен, что твоё «хочу» не было его «надо»? Слишком тонок он в своём восприятии.
Поднятая бровь и тихий вызов в голосе не смутили Виктора. Он внимательно посмотрел на Алису и вместо ответа встал и начал ходить по кабинету.
— Всё и всегда происходило под моим контролем. — Виктор продолжал ходить, и, возможно, от этого темп речи чуть ускорился, и он словно запыхался. — Что произошло сейчас? Наверное, знакомство с тобой. Ведь он не мог не чувствовать тебя… — Виктор остановился и, словно испытывая какой-то внутренний катарсис, посмотрел на Алису. — По-своему.
Виктор встал напротив Алисы и дождался, пока она посмотрит на него.
— Видимо, он научился скрывать от меня свои чувства. А твой отъезд в Индию, возможно, спровоцировал в нём более высокую степень самостоятельности. — Виктор не отрывал взгляд от Алисы.
— Как это понимать? — Алиса будто спрашивала саму себя, так тихо она это произнесла.
— Психика человека способна создавать от сознательного сакральные подвалы с разным содержимым. Это могут быть как глубинные убеждения, так и… — Виктор запнулся, видимо натолкнувшись на какую-то важную мысль. Он стоял и молчал со стеклянными глазами, отражая внутри самого себя какой-то немой монолог.
— Гегель и Шопенгауэр? — всё так же шёпотом проговорила Алиса.
— Противоположности созданы не для конфликта, а для равновесия, — почти шёпотом произнёс Виктор, по-прежнему застыв на одном месте и параллельно думая о чём-то своём.
— Как мне теперь вас отличать? — выдохнула Алиса и ещё больше опустила плечи. Ни блеска в глазах, ни надежды. Тотальная горькая обречённость сквозила в её голосе.
— Он не владеет почерком Леонардо, — несколько встрепенувшись, ответил Виктор и прошёл к своему рабочему креслу. — Он не способен писать зеркально, как я.
Сев в кресло, он взял со стола карандаш:
— Пожалуйста, держи при себе всегда бумагу и авторучку.
— Слабое утешение для безопасности, — произнесла безучастно Алиса и чуть мотнула головой.
— Ты можешь уехать куда угодно, скрыться, убежать, — вновь начал Виктор после пары молчаливых кругов по кабинету. Тихий голос и ровный тон вселяли уверенность и стабильность. — Ты ни в чём не будешь нуждаться. Только тебе надо будет скрыться и от меня самого. — Он вновь встал с кресла и, приблизившись к Алисе, посмотрел на неё и нахмурился. Затем медленно и тихо произнёс: — Мне очень будет тебя не хватать.
Откуда-то разнеслось тихое звучание стационарного телефона, словно кто-то сверху наблюдал за происходящим. Алиса вздрогнула, Виктор остался камнем.
— Виктор Анатольевич, к вам Алевтина Николаевна. Вы договаривались о встрече, — раздался голос Анны.
— Да, одну минуту, — Виктор прошёл к столу, сел и нажал кнопку вызова. — Спасибо.
Алиса встала со своего места. Виктор тут же встал и подошёл к ней. Он раскрыл объятия и положил свои прохладные ладони на её плечи. Спустя пару мгновений он попытался притянуть девушку к себе, однако та отстранилась.
Виктор пристально посмотрел в пустые глаза Алисы. Она повернулась в сторону входной двери.
Виктор, слегка развернув её снова к себе, со странной холодной заботой в голосе произнёс:
— Тебе необходимо как можно чаще быть на людях. А я пока всё подготовлю. Ты ни в чём не будешь нуждаться.
Алиса так и не посмотрела на него. Молча и тихими шагами она вышла за дверь кабинета Виктора.
Сэппуку
Широкий коридор клиники ощущался просторным и светлым благодаря большим окнам, через которые проникал естественный свет. Стены в стальных и спокойных светло-голубых оттенках создавали ощущение чистоты и умиротворённости. Ничто не говорило о том, где находится Алиса.
Она медленно шла вдоль стены и едва касалась её подушечками пальцев. Слегка шероховатая поверхность словно заземляла её и не давала окончательно улететь. Взгляд Алисы блуждал по стенам, потолку, людям, но не замечал их. Гладкий лоб, но едва заметные морщинки в уголках глаз и плотно сжатые губы словно не хотели, чтобы девушка с кем-то о чём-то разговаривала. Ей надо было что-то решить внутри себя.
Но что — она пока сама не понимала. Отрешённость её граничила с потерянностью, поэтому часть идущих навстречу пациентов оборачивались и сочувственно качали головой, часть — понимающе смотрели и опускали взгляд.
Звук разбивающейся посуды вывел её из оцепенения, и она поняла, что дошла до столовой. Это было небольшое помещение с высокими потолками и большими окнами, обеспечивающими достаточное количество естественного света. Стены в тёплых бежевых оттенках добавляли комфорта и уюта. Пол выложен плиткой под дерево, что придавало помещению современный вид и облегчало уборку. Прямоугольные столики на четверых, удобные стулья из пластика и металла — от всего веяло технологичностью и высокими технологиями. Матовые плафоны под потолком имитировали солнце в зените. И при достаточном воображении можно было принять это как данность.
В одном из углов висел телевизор. Возможно, периодически его включали во время обедов или ужинов — каждый имеет право болеть за любимую команду либо слушать любимых музыкантов. Интерьер дополняла пара кадок с живыми растениями по углам.
Алиса медленно пошла в зону раздачи. Сегодня там работали четыре повара. Кроме поваров, в столовой был один человек.
Алиса прошла к длинному кафетерию столовой, механически взяла поднос и встала в небольшую очередь за едой, подумав: «Хочу ли я кушать?»
Один из пациентов, стоящих в начале очереди, стал возмущаться, глядя то на раздачу, то к себе в тарелку:
— Зачем рядом с говяжьими котлетами мне одновременно предлагают вегетарианское меню?
Тёмные короткие волосы, выразительные глаза, мягкие черты лица этого мужчины лет пятидесяти придавали ему дружелюбный вид.
— Вегетарианская еда в нашей столовой — это новая политика клиники. Все вопросы к руководству. Может быть, тебе ещё что-нибудь дополнительно пропишут! — почти прокричала полноватая женщина лет пятидесяти пяти в белом халате и колпаке. Её сведённые брови и поджатые губы не сулили ничего приятного.
Некоторые из пациентов за столами посмотрели в её сторону.
— Политика клиники? Какое прекрасное блюдо! — воскликнул мужчина, поднял свободную руку и одновременно вздёрнул подбородок.
Одновременно с этим другой пациент, стоявший чуть поодаль от говорящего, но также впереди Алисы, перестал наконец разглядывать тарелку с салатом на витрине и медленно, словно это кусок бесценного пирога, торжественно, почти не дыша, поставил её на свой поднос.
— Я, пожалуй, сохраню жизнь курице. На что только не пойдёшь ради твари дрожащей.
Спортивная подтянутая фигура, тёмные, коротко стриженные волосы придавали мужчине строгий и аккуратный вид. А глубокие карие глаза и высокие скулы с ровным носом делали его похожим на актёра либо спортсмена.
Он осмотрелся, приподнял брови и прищуренными глазами и с лёгкой улыбкой посмотрел на повара. Направленный наверх взгляд говорил о покорности и уязвимости.
— Я, вообще-то, мясоед. Можно в качестве компенсации сто грамм коньячка?
Повар угрожающе молчал, глядя на назойливого пациента.
— Можно армянского, — голос стал мягче и глуше. Слова — растянутыми и неуверенными. — Три звёздочки.
На раздаче повар-женщина плотного телосложения и с хмурым лицом одним жестом хлюпнула с половника в тарелку гречку другому впереди стоящему пациенту, но посмотрела на говорящего.
— Только через клизму, чтобы запаха изо рта у тебя не было. — Она подняла подбородок и заулыбалась своей шутке…
— А можно через капельницу? — вновь подал мужчина робкий, но настойчивый голос. Затем он улыбнулся одними уголками губ и глазами, выбрал кусок ржаного хлеба, не глядя на него, метко положил к себе в тарелку, всё это время не отрывая взгляда от сотрудницы столовой.
С некоторой торжественностью и тихой гордостью за себя он выговорил:
— Вы только не забывайте. Я с этой стороны. В очереди для свободных людей. А вы у конвейера работаете.
Затем он мотнул головой, словно смахивая несуществующую чёлку, и прошёл дальше по очереди.
Перед злым поваром появился другой пациент с подносом и пустой тарелкой. Невысокого роста, с робким выражением на лице и в теле. Это был щуплый, несколько съёжившийся мужчина лет пятидесяти.
— Тебе чего положить, независимый от выбора? — Суровое лицо со сдвинутыми к переносице бровями вкупе с холодным и колючим взглядом выглядело угрожающе. Казалось, что повар сам готов съесть мужчину. Низкий и грубый голос с металлическими нотками прозвучал совершенно не по-женски.
— Я н-н-ничего, — робко и с заиканием ответил мужчина и показал пальцем в начало очереди. — Я ничего, я т-туда, дальше, за к-к-ком-м-потом… — Затем, видимо решив оправдать своё поведение перед тем, кто готовил еду, добавил: — У меня от г-г-гречки мет-мет-метеоризм. Я здесь с-с-случайно, поверьте. Просто п-п-пить хочу… — Он вновь указал пальцем в сторону, где стояли люди с уже полными подносами, и, пожав плечами в знак оправдания, проговорил: — По-другом-м-му ник-к-как.
Пока Алиса наблюдала всё это, она поняла, что совсем ничего не хочет есть, хотя выбор блюд в столовой был немалым и аромат еды щекотал ноздри и пробуждал к ощущениям.
Попытки вспомнить, когда она в последний раз ела, не принесли успеха. Поэтому она бросила на поднос тарелку с салатом, гречневую кашу, два куска белого хлеба и стакан компота и двинулась к свободному столу мимо уже обедающих мужчин.
— Девушка, не проходите мимо моей судьбы. Наступите на неё. Сделайте мне больно! — Мягкая мимика, свободно гуляющие, чуть поднятые брови делали взгляд Владимира игривым и внимательным. Это был тот самый мужчина, который в коридоре спрашивал, не дура ли она, когда Алиса сидела на полу клиники.
Алиса не повела и плечом. Она проигнорировала речь, прошла мимо и подошла к свободному столу, что стоял по соседству. На автомате, словно она это делала последние несколько лет, разложила тарелки перед собой, села, притянула гречу к себе и стала безучастно ковырять в ней ложкой.
Владимир наблюдал какое-то время за её действиями, затем не выдержал:
— А вас как зовут?
— Её Алисой зовут, — засмеялся Евгений. Тот, который в очереди так сильно просил армянского. Затем, продолжая улыбаться и периодически выдавать смешки, он произнёс: — Алиса, включи музыку!
Несколько пациентов не выдержало, и в воздухе завис смех. Нездоровый и злой. Звук, который вызывает тревогу и дискомфорт. В нём было нечто болезненное и искажённое, будто все старались скрыть свои истинные чувства за маской веселья. Он оборвался так же внезапно, как и начался. В широкой столовой зависло гнетущее молчание, наполненное ожиданием нового приступа.
— А-а-алиса, подержи! — Евгений не мог угомониться. Его улыбка, больше похожая на оскал, сверкала во все стороны. — А-алиса, что я здесь делаю? — На этот раз засмеялись и повара. Чуть ли не навзрыд, давясь от своего собственного смеха, Евгений проговорил: — Нет, не надо на этот вопрос отвечать. Лучше подержи… — Общий смех в столовой ещё долго держался в воздухе и мелкими осадками растворялся в пространстве.
Алиса словно ничего не слышала и не видела. Она по-прежнему безучастно смотрела в свою тарелку и ковыряла ложкой, стараясь расчистить дно тарелки от каши. Это был жест чего-то потерянного в форме человека, у которого осталось лишь одно развлечение — смотреть, как стекает с боков тарелки вязкая субстанция, больше похожая на инородную жидкость, нежели на питательное блюдо. Но дно упорно не хотело становиться чистым, каша настойчиво скапливалась в центре тарелки.
Седовласый мужчина шестидесяти лет, обедающий за соседним столиком, молчаливо наблюдал за Алисой, как она мучает гречу. Через минуту наблюдения он поправил серую шапочку на голове, взял свой поднос с едой, стул и неуклюже подсел к Алисе. Та не шелохнулась и не подняла взгляда. Невысокий, спортивного телосложения, с чётко очерченными скулами и подбородком, он выглядел, скорее, волшебником из русской сказки.
— Разрешите представиться, Пациент, — с этими словами он привстал и коснулся своей шапочки.
То ли низкий баритон, то ли уверенный и слегка повышенный тон, но в столовой тут же наступила полуночная тишина.
Алиса молчала. Пациент минуту изучал Алису.
— Вы знаете, что вы очень красива? Здесь прекрасны только медсёстры, но на вас одежда, которая говорит о том, что мы союзники.
Алиса молча попробовала кашу. Брови слегка дёрнулись, когда она проглотила и запила её компотом.
— Вы не бойтесь. Я не буйный. Буйные в другом крыле этого этажа, — продолжал в это время Пациент шёпотом. На пару мгновений он отстранился от Алисы, желая как бы издалека посмотреть на неё ещё раз. — Там у них одни избранные. Вы когда-нибудь видели человека с шубообразной шизофренией, которого подсаживали на героин? Нет? То-то! А я всего лишь навсего серийный однолюб.
— Это не менее опасно, — промолвила Алиса, наконец-то подняв свой взгляд на собеседника.
— Опасно с этим на улице жить. Там люди неврозом существования в острой форме больны.
Алиса взялась за стакан с компотом. Затем приступила к салату.
— Зато теперь гораздо меньше непуганых идиотов, — улыбнулся Пациент, отчего вокруг глаз появились лёгкие и дружелюбные морщинки. Он почесал затылок и поправил шапочку. Не отрывая открытого прямого взгляда от Алисы, он продолжил: — Знаете, в этой схеме есть один очень важный положительный момент. Вы заметили, насколько массовым стал интерес у людей к психологии?
— А что здесь положительного? — спросила Алиса, когда жевала салат.
— Психика патологична в застывшем мире символов. — Пациент развёл руками и выпрямился. Грусть в голосе звучала искренне. — Парадокс в том, что человечество, познавая фундаментальные основы своих страданий, не начинает исцеляться, а ещё активнее ищет вину в себе. — Он мотнул головой и улыбнулся. — Вкапывая себя в дно своей же греховности, он начинает роптать на Бога!
Через небольшую паузу он с некоторой многозначительностью добавил:
— Люди хоть таким образом понемногу религиозными становятся!
Пациент склонил голову набок и какое-то время наблюдал за Алисой, видимо ожидая от неё хоть какой-то реакции. Затем вздохнул и слегка подался вперёд, пытаясь заглянуть в лицо Алисы.
Переведя свой взгляд с лица на её руки, он застыл, словно увидел что-то очень интересное и важное для него самого.
Без спроса он взял левую руку девушки и уставился на татуировку на тыльной стороне запястья. Алиса поморщилась: ей никогда не нравились прикосновения незнакомцев, особенно в столовой психиатрической клиники, однако не стала отдёргивать её.
— Странная у вас татуировка. — От мягкого баритона пациента с ноткой подлинного интереса она сразу расслабилась. — Глаз Гора — один из древнейших символов мира. Я полагаю, что это правый глаз, если тату-мастер правильно отзеркалил вашу идею. — Пациент мягко погладил большим пальцем правой руки рисунок.
— Обычный рисунок, — пожала плечами Алиса, слегка прищурив глаза.
— Он был бы самым обычным рисунком для тату, если бы не эти продолговатые линии из сакральной геометрии, — с этими словами он провёл пальцем дальше, от запястья к локтевому сгибу, вдоль трёх тонких полос рисунка, уходящих под рукав платья Алисы. От крайних тонких линий уходили в сторону ещё небольшие ветви в геометрически выровненных пропорциях.
— Вы сознательно совместили две разные мифологические культуры в одном рисунке?
Алиса, немного посмотрев на свою собственную тату, произнесла:
— Однажды мне приснился сон с этим рисунком. Я бы его и не запомнила, если бы один и тот же сон мне не снился несколько раз.
— А вы знаете, что изображение глаза Гора вместе с бровью странным образом похоже на таламус в мозге человека, который ещё называют диспетчером головного мозга?
— Таламус? — переспросила внимательно Алиса.
— Да. Он перераспределяет все сенсорные сигналы, которые человек воспринимает по специализированным зонам головного мозга.
Несколько торжественно собеседник продолжил:
— Представляете, вся первичная информация, которая приходит к человеку, всегда равна самой себе в этом третьем глазе. Это потом уже в специализированных зонах начинаются бесконечные нейрофизиологические интерпретации. Всё изначально есть само по себе.
Алиса обдумывала слова собеседника, и на какое-то время воцарилось молчание.
— Знаете, что такое сэппуку? — Пациент не отпускал запястье Алисы. Она не сопротивлялась, ей уже начинала надоедать как она сама, так и её отношение к происходящему.
Алиса посмотрела на своё тату и снова вспомнила руку мёртвого человека, которая свисала с погребального костра Варанаси. Её левое запястье словно начало сразу нагреваться.
Пациент продолжал смотреть то на татуировку, то на Алису.
— Я редко видел, чтобы запястье, на которое наносят тату, чтобы скрыть суицидальный шрам, снова было порезано, но уже поперёк прежней раны и самого тату.
Он задержался на лице Алисы, отмечая, как уголки её губ скользят вниз, но затем вытягиваются в плотную линию, на щеках появляется лёгкий румянец.
— Сэппуку отличается от харакири тем, что харакири — это потрошение, самоубийство. А Сэппуку — это традиция, ритуал. Воин два раза режет себе живот. Сперва горизонтальный разрез слева направо, после чего идёт вертикальный.
Когда Пациент произносил эти слова, глаза его заблестели, словно он вживую соприкасался с древними традициями.
Он наконец выпустил запястье Алисы, и она с какой-то странной нежностью провела пальцами правой руки по своей татуировке на запястье.
Она молча смотрела на давно сделанный рисунок и о чём-то надолго задумалась, словно блуждая по своим собственным чертогам памяти. Затем, неожиданно нахмурившись, она глубоко вздохнула, словно вынырнула из-под большого слоя воды, едва не утонув в своих воспоминаниях.
Она так ничего и не ответила на вопрос своего собеседника. Но и он, видимо почувствовав, из какой глубины всплыла Алиса, больше не приставал к ней с этим вопросом.
Алиса отодвинула от себя тарелку с салатом и снова уткнулась в какие-то воспоминания.
Тишину за столом нарушил Пациент, произнеся из своего воспоминания какие-то небольшие радости:
— Я как-то работал в одной клинике, похожей клинике в Европе. О, какие там подавали блюда! — Пауза. Тон с восхищённого сменился на задумчивый. Голос стал более плавным и медленным. — Зато у нас никто в столовой не бросается друг в друга хлебом.
Алиса вздохнула, повела плечами и посмотрела на Пациента.
— Вы религиозный человек?
Он улыбнулся на вопрос Алисы и тихо произнёс:
— Нет, что вы! Я уверовал.
— Поэтому вы здесь? — с некоторым удивлением произнесла Алиса.
Пациент наклонился к Алисе и шёпотом ответил:
— Это больница во мне со всем содержимым, что я здесь видел!
Затем он откинулся на спинку стула и посмотрел в сторону суетившихся в кафетерии поваров. Небольшая морщина на лбу и едва двигающиеся, что-то шепчущие губы выдавали глубокий мыслительный процесс.
— Вроде я ничего пока страшного не видела здесь.
— А я не об этом пансионате для невротиков. Я о том, что над нами, на втором этаже, — так же шёпотом сказал Пациент, выпрямился и указал пальцем в потолок. Затем украдкой осмотрелся всё с таким же сосредоточенным взглядом.
— А что там?
— Поверьте, вы не хотите этого знать, — спустя полминуты ответил Пациент. Он прищурился и слегка склонил голову набок. В тоне сквозили повышенные ноты. В довершение картины он приложил указательный палец правой руки к своим губам.
— Чем вы болеете? — Алиса всмотрелась в Пациента широко раскрытыми глазами.
— Я лечусь от того, во что уверовал. — Он вновь перешёл на полушёпот и проговорил, слегка наклонившись в сторону Алисы: — Истина неожиданно оказалась больше меня.
Виктор — Алексей
Неожиданно в столовую широким и уверенным шагом зашёл Виктор. Он бросил на ходу приветствие всем находящимся в столовой и подошёл к столу, за которым разговаривала Алиса с седовласым мужчиной-пациентом. С его приходом в столовой сразу возникла напряжённая тишина. Пара поваров сразу куда-то исчезла из поля зрения. Два пациента быстро встали со своих мест и тихо скрылись за дверью выхода.
— Пообедала? — спросил Виктор, заботливо глядя на Алису. Затем, осторожно притронувшись к её руке, он произнёс: — Пойдём со мной, — после чего развернулся и двинулся к выходу.
Алиса молча встала, посмотрела с виноватой улыбкой на своего собеседника и пошла за Виктором. Пройдя мимо ресепшена, он завернул в комнату дежурного врача. Алиса, следовавшая безропотно за ним, прошла внутрь комнаты, после чего он слегка хлопнул дверью и закрыл её изнутри. Замок в небольшом пространстве комнаты издал несколько зловещий скрежет. Алиса села на кровать и посмотрела в сторону звука, но сначала не придала этому никакого значения.
Виктор, увидев направление взгляда Алисы, на всякий случай пояснил:
— Чтобы никто не мешал нам с тобой говорить. А то по палатам пациенты бегают, как дети. — Улыбнувшись, он посмотрел на Алису и подошёл к ней. — Иногда мне кажется, что это не клиника, а детский сад.
Только сейчас она обратила внимание на то, что в руках Виктора была коробка конфет, которые он положил на прикроватную тумбу.
— Это тебе к чаю.
Алиса прочитала название конфет. На мгновение словно что-то невидимое потянуло её внимание в прошлое: стало трудно дышать, по телу пробежала лёгкая дрожь. Уголки губ чуть взметнулись.
— Спасибо, что помнишь название моих любимых конфет. Для тех, кто воспитывался в детском доме, самая большая радость — это искренняя забота в психушке. — Усмешка застыла на её лице.
Виктор сел на край кровати возле Алисы, взял её руки в свои и начал их ласково гладить.
— Я не успел в цветочном магазине купить тебе твои любимые эустомы. У меня всегда мало времени, чтобы ухаживать за тобой, — произнёс он, заботливо глядя ей в глаза. Затем глубоко вздохнул, чуть приблизил своё лицо к ней и тихо произнёс: — Я хотел сказать, что очень скучаю по тебе.
Алиса всмотрелась в выражение лица Виктора:
— Ты уже прощаешься со мной? — Затем тихо добавила: — Я тоже.
На щеках проступил румянец, сердце предательски забилось. Она приподнялась с постели и обняла Виктора за шею, сразу расслабившись всем телом через вновь возникшее доверие. Он ответил прикосновением к её телу, нежно обхватив своей сильной рукой. Алиса слегка отстранилась, прикрыла глаза и прикоснулась своими губами к устам Виктора. Это был порыв, который невозможно сдержать, желание, которое невозможно игнорировать. Мир вокруг на какой-то момент исчез, остались лишь ощущения: мягкость губ, нежность прикосновения, головокружение от близости. Показалось, будто время если не остановилось, то точно замедлилось. В этот миг для Алисы существовал лишь Виктор. Остальной мир снова отступил на задний фон.
Но неожиданно Алиса резко отстранилась, оттолкнула Виктора и быстро отодвинулась на край кровати. Она пристально, с широко раскрытыми глазами и приподнятыми бровями, посмотрела на него. Губы вмиг стали напряжёнными и вытянутыми, щёки напряглись и, казалось, впали.
— Ты не Виктор! — медленно и прерывисто произнесла Алиса, будто вспоминала слова.
— Ты о чём, родная? Это я, — улыбнулся Виктор, глядя на Алису и чуть приподнимая брови и плечи.
Алиса медленно и тихо произнесла, словно испытав какой-то тяжёлый катарсис:
— У вас разный вкус губ.
Виктор встал с кровати и подошёл к столу. Вытащил из кармана пиджака авторучку, достал из салфетницы, стоящей на столе, белую бумажную салфетку и начал что-то писать почерком Леонардо.
Алиса осталась сидеть на кровати, только слегка откинулась назад, прижав руки к груди, будто пыталась отстраниться от источника угрозы. Несмотря на прохладу от невидимого кондиционера, на лбу проступили капли пота, а дыхание стало учащённым и поверхностным, с короткими вдохами и выдохами.
— Ты забыла, о чём мы договаривались? — по-прежнему заботливо спросил Виктор, не отрываясь от письма. — Я могу писать зеркально. Я понимаю тебя. Здесь легко, как инфекцию, подхватить паранойю.
— Когда ты научился почерку Леонардо? — так же почти шёпотом спросила Алиса.
— Родная, ты ведь знаешь, что с того самого момента, как только научился писать. — Он посмотрел на Алису. — Алиса, это я! Твой Виктор.
— Ты не Виктор! — замотала головой Алиса, глядя на мужчину.
— С чего ты взяла? — Виктор отложил ручку и замер.
— Ты пишешь правой рукой! — сказала Алиса и подобрала ноги. Она хотела вжаться в стену и стать невидимой частью невидимого мира. Она закрыла глаза. Сердце её учащённо забилось, дыхание стало прерывистым и очень поверхностным.
Алиса слышала, как мужчина медленно встал со своего места. Глубоко вздохнул. Его движения и дыхание были словно в замедленной съёмке. За окном что-то разбилось. Алиса вздрогнула. Она не понимала, что происходит и что думать. Тело напряглось от застывшего в воздухе вопроса.
— Ты думаешь, я не научился писать левой рукой?! — тягучим приятным баритоном спросил другой голос. — Здесь много удивительного может происходить. Это ведь волшебная страна Оз! Как ты поняла, что он — это я? — Он улыбнулся. Это была улыбка Алексея — печальная, всезнающая и немного усталая.
— У вас разный вкус губ, — тихо произнесла Алиса, глядя снизу вверх на Алексея, и удивилась тому, что в самом её голосе не было никакого испуга.
Он встал и прошёлся по комнате. Движения были плавными, текучими — не резкая геометрия Виктора.
— Он думал, что держит меня в клетке. В подвале своего сознания, — продолжил Алексей, глядя в окно. — Но он не учёл одного. Когда ты долго сидишь в подвале, ты на клеточном уровне изучаешь фундамент всего здания. И в один прекрасный день ты находишь трещину… Нет. Свет в трещине, который начинает тебя вытягивать наружу, не спрашивая ни о чём.
Он повернулся к Алисе. Взгляд его был болезненным и печальным.
— Что тебе нужно? — прошептала Алиса.
— Я устал быть его симптомом.
— Я ведь это чувствовала и раньше, — тихо продолжила Алиса, не сводя напряжённого взгляда с Алексея. — Только почему я сразу не придавала этому значения?
Алексей, улыбнувшись, подошёл к окну и, глядя в него, произнёс:
— Моногамные люди так часто тянутся к разнообразию. В какие только ролевые игры человек не играет, когда обнажён! — в его тоне слышалась горькая ухмылка. — Ты не можешь отрицать, что тебе нравился другой вкус губ! — Он слегка качнул головой и повернулся к Алисе. — Я ведь хорошо помню, как это тебя возбуждало.
— Кто ты? Монстр? — тихо спросила Алиса почти неподвижными губами.
Алексей прищурился и слегка приглушил тон голоса:
— Я — карманный Франкенштейн Виктора.
Приглядевшись пристальнее к испуганному выражению лица Алисы, он снова отвернул свой взгляд в сторону окна и, сложив руки за своей спиной, продолжил с появившейся горечью в голосе:
— Мы настолько часто были близки с тобой, насколько часто ты не ведала в эти моменты обо мне.
Алиса продолжала слегка дрожать, пока говорил Алексей.
— В этом доме никто не выдержит ту боль, какая досталась мне, — говорил Алексей, глядя на своё отражение в окне, не подбирая тона и выражения лица, чтобы быть понятным. — Мне же, в чужом разуме, эту боль приходилось ещё и прятать. — И с лёгким надрывом добавил: — От вас обоих.
Алиса молча смотрела на профиль Алексея. Он улыбнулся и посмотрел на книги, лежащие на тумбочке.
— Боль многому учит! Женщинам нравятся эмоционально стабильные мужчины. Эта валюта хорошо конвертируется в отношения.
— Воры учатся только хитрости и подлости, — тихо и осторожно сказала Алиса. — Ты не подлинный. Ты не способен любить.
Алексей снова повернулся к Алисе и, вглядываясь в её испуганные глаза, произнёс:
— Глядя на ваши игровые роли, я думаю, что вы тоже далеки от понимания того, что такое любовь. — Голос стал тише, уголки губ опустились вслед за взглядом, а по лбу пробежали морщины. — Ведь даже для первой встречи вам с Виктором понадобилась пикаперская прокладка в виде меня. Не так ли?
— Ты просто фантом с вуайеристическим расстройством, — Алиса выкинула свои слова, словно хотела сделать Алексею как можно больнее.
В ответ он слегка склонился над ней, словно стараясь сказать что-то важное, но, увидев, как она инстинктивно сжалась, снова выпрямился и отвернул свой взгляд от неё.
— Я состою только из боли. Всё остальное забрал Виктор, — сказал Алексей, снова наблюдая за своим отражением в окне.
На минуту он, казалось, замешкался.
— Скоро на губах останется только один вкус.
Он снова посмотрел на книги, лежащие на прикроватной тумбочке, затем достал из кармана стеклянную матрёшку, поставил её на книгу «Сивилла». Фигурка матрёшки была уже меньше той, которую Алиса поставила на стол в кабинете у Виктора. Затем он молча развернулся и, подойдя к двери, открыл внутреннюю защёлку дверного замка.
Открыв дверь, уже на пороге он повернулся к девушке и на выдохе тихо произнёс:
— Ты не переживай. Для тебя ничего не изменится. Разве что Виктор на кровати с тобою рядом повернётся на другую сторону… Лицом к тебе.
В его глазах был больной блеск, расширенные зрачки, казалось, хотели поглотить Алису и оставить с собой навсегда.
Затем он развернулся и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Шахматы для слепых
Алиса несколько минут просидела неподвижно, рассматривая пару трещин на закрытой двери. Или то были не надломы, а порезы, что привносит внешний мир, а не внутреннее ощущение и состояние. Потом она медленно вытянула ноги и осторожно встала с кровати.
Медленно, ступая словно по тонкому льду, она надела свои сандалии, открыла дверь и вышла в коридор. Она двигалась в сторону лифта, рядом с которым была дверь во внутренний двор клиники. Она жаждала выйти на улицу в объёмное пространство, где было больше возможности избежать опасной ситуации.
Звук её быстрых шагов вызывал мелкую вибрацию, которая отскакивала от стен и растекалась по кафелю пола, словно выдавая её присутствие. Алиса, словно укрываясь от невидимой опасности, обхватила себя руками и продолжила путь. Учащённое дыхание стало поверхностным и тяжёлым из-за возникшей тяжести в груди.
Неожиданно словно из ниоткуда возник мужской силуэт. Через пару мгновений мимо Алисы прошёл мужчина. Это был Артём Волков, один из пациентов клиники. Алиса даже не заметила его. Она шла рядом со стеной и смотрела перед собой. Бледность лица словно помогала ей видеть дорогу.
Мужчина уже прошёл мимо, как вдруг остановился и обернулся вслед удаляющейся Алисе. Что-то неуловимое привлекло его внимание к этой девушке с испуганными глазами и странной походкой.
Какое-то время Артём провожал её своим глубоким и задумчивым взглядом, по своей математической привычке высчитывая траекторию её движения. Затем он пошёл дальше, что-то показывая самому себе пальцами, видимо делая на ходу какие-то выводы, преображая их в понятные для себя формулы.
Алиса в это время чуть не столкнулась с врачом Алевтиной Николаевной.
— Здравствуйте, Алиса. Как ваше самочувствие? — спросила она и дружелюбно улыбнулась. Её чуть завышенный тон лишь усилил для Алисы вибрации в коридоре.
— Воздуха не хватает, — глядя сквозь врача, произнесла Алиса, слегка покачиваясь на месте.
— Может, вам сделать укол эуфиллина?
— Нет. Спасибо, — повела Алиса плечом.
— Тогда можете пройти в наш внутренний двор и посидеть на улице. Погода сегодня хорошая. — Ладони врача играли с чем-то широким в карманах халата.
— Где здесь выход?
Алевтина вместо ответа показала на входную дверь рядом с лифтом, где стоял охранник. Алиса, не поблагодарив, пошла сразу в указанном направлении. Неожиданно ускоренный ритм и короткая беседа с врачом слегка успокоили Алису.
Охранник, стоявший у дверей, больше похожий на санитара, посмотрев на удовлетворительный кивок головы врача, молча пропустил девушку во внутренний двор клиники и прикрыл за ней дверь.
Алиса подняла взгляд и увидела чистое небо. Оно манило своим объёмом и шириной восприятия. Однако вскоре перед взором девушки возникла мелкая рабица выкрашенного под цвет малахита забора. Внутренний двор клиники словно оборонялся от внешнего мира высокой четырёхметровой преградой.
Алиса, чувствуя, как в ней понемногу куда-то начал исчезать страх, подошла к одной из скамеек внутреннего двора. Присев на скамейку песочного цвета, она словно вынырнула из внутреннего мира хаоса на стерильную зелёную площадку.
В какой-то момент на Алису снова начал наплывать недавний страх, и окольцованная забором картина сразу приобрела настолько миниатюрный вид, что хотелось встать и проверить, насколько в таких условиях можно было бы быстро избежать любой опасной ситуации.
Слева на этой же скамейке кто-то, непонятно запинаясь, зашептал. Алиса вздрогнула и посмотрела в сторону источника шума. На лавке сидела не только она.
Мужчина с коротко стриженными тёмными волосами, средних лет, несколько суетливо посматривал периодически то на Алису, то на небольшую доску с расставленными шахматными фигурами, которая лежала на небольшой табуретке. Одет он был в тёмно-синюю в широкую клетку пижаму. Фигуры на шахматной доске странным образом были больше похожи на костяшки домино, нежели на ферзей и коней с ладьями, настолько они были плоскими и непривычными. От мужчины пахло свежим бельём. Временами, видимо из-за нервного тика, он слегка подёргивал головой и бросал на девушку вопросительный взгляд.
Алиса стала рассматривать доску с фигурами.
— Что это за шахматы?
— Это шахматы с азбукой Брайля для слепых, — ответил шахматист после паузы. Вжатая в плечи голова не позволяла ему говорить чётко и громко, звуки казались въевшимися в пенопласт.
— Но ты ведь видишь. Или совсем всё плохо?
— Я вижу. Мне Виктор Анатольевич подарил эти шахматы, когда узнал, что я хорошо играю. Он сказал, чтобы я научился играть с закрытыми глазами.
При упоминании Виктора Алиса чуть сгорбилась и чуть ли не последовала примеру шахматиста.
— Зачем это надо?
— Так я начну ещё лучше играть. Ещё он сказал, чтобы я нюхал заваренный чай, когда играю за белых, а когда за чёрных — кофе. Так больше нейронных связей будет включаться в процесс игры.
— А почему не пьёшь сейчас эти напитки? — Алиса огляделась. Ни под лавкой, ни на ней не было ничего похожего на кружку или термос.
Шахматист засмеялся, нервно дёрнув головой:
— Да я обопьюсь, если буду всю игру пить. Тем более мне нельзя кофе. — Он неожиданно выпрямился и даже слегка задрал голову. — Виктор Анатольевич сказал, что ещё усложнит задание, чтобы я смог обыграть «АльфаЗеро».
Увидев на лице вопросительный взгляд, он добавил:
— Это такой искусственный интеллект, который умеет играть в шахматы.
Алиса внимательно разглядывала мужчину. Тот сделал ход и тоже посмотрел на неё.
— Меня Тихомир зовут. Мама так назвала. Вам нравится это имя?
— Красивое имя.
— Мне не очень нравится. Я бы хотел, чтобы меня Александром звали.
Алиса молча пожала плечами.
— Знаете, я сначала не понимал, зачем в этой клинике совместно с мужчинами лечатся и живут женщины, — мужчина почему-то стал неожиданно заикаться и вновь спрятался в своих плечах. — Я даже ругался с санитарами из-за этого.
Алиса по-прежнему вместо ответа пожала плечами.
Шахматист улыбнулся напряжёнными губами и широко открыл глаза. Алиса даже попыталась незаметно усмехнуться: они показались ей выпученными. Мужчина же, заметив тонкую мимику на женском лице, нахмурил брови, отчего почему-то задрожал подбородок. Он попытался вновь погрузиться в игру. Помедлив несколько секунд, он сделал ход чёрной ладьёй.
— Странно лечиться вместе с женщинами. Я и так им никогда не нравился. А сейчас мне это даже стало интересно. Когда вы появились, мне это стало нравиться, — он поднял взгляд на Алису.
Алиса молча смотрела на шахматную доску и по-прежнему молчала.
— А знаете, я очень быстро выучил азбуку для слепых, — вновь распахнул грудь мужчина, отчего голос стал звонче и радостнее. На щеках проступил румянец. Наверное, ему нравился такой способ диалога с незнакомой девушкой.
Алиса безучастно молчала, глядя перед собой.
— А я вас не боюсь почему-то!
— А надо? — произнесла Алиса, переведя взгляд с шахматной доски на мужчину.
— Я раньше всех женщин боялся, а вас не боюсь, — вновь стал заикаться шахматист и, отведя взгляд от Алисы, на несколько секунд задержал дыхание. — Странно как-то. Просто волнуюсь. Наверное, я всегда волнуюсь.
— Почему ты волнуешься?
— Вам это будет неинтересно.
Возникла небольшая пауза, после которой он продолжил, по-прежнему изредка посматривая на Алису:
— Я, когда начинаю общаться с незнакомыми женщинами, всегда волнуюсь и потом начинаю бояться. Меня здесь от гинофобии лечат. — Он неловко улыбнулся, хотя лицо выглядело напряжённым, а взгляд блуждающим. — Иногда меня лечат от мизогинии. Но у меня нет ненависти к женщинам. Я просто их боюсь. А вас я почему-то не боюсь.
— Почему? — Алиса посмотрела перед собой, словно была одна во всём мире. Что-то глубоко внутри подало признаки жизни и дёрнулось, вызвав лёгкое недомогание в левом боку.
— Не знаю. Просто как-то не боюсь, — шахматист всё так же делал удлинённые паузы между словами, будто застревал на некоторых звуках.
Неожиданно он замолк и поднял взгляд к небу. Лицо расслабилось на мгновение, а в глазах появился блеск. Заикание словно исчезло, он продолжил, посмотрев вновь на Алису:
— Знаете, я так давно боюсь женщин, что мне уже страшно найти ответ на причину этого страха. Когда начинаю об этом задумываться, у меня как будто другая психическая проблема начинается. Пароксизмальная тревожность.
— Откуда ты знаешь столько терминов? — спросила Алиса, внимательно посмотрев на собеседника.
Мужчина удивлённо посмотрел на Алису и грустно, с опущенными плечами произнёс:
— Я хочу себе помочь!
Затем, внимательно всмотревшись в глаза Алисы и, видимо, что-то важное изъяв оттуда, он, открыто улыбнувшись, добавил:
— Наверно, я собиратель болезней. Вот такой вот цугцванг.
После этих слов он вернулся к своей игре и какое-то время молчал, сосредоточенно пыхтя и вновь начав шептаться с самим собой. Затем взмахнул рукой и сделал ход белой плоской фигурой на плоскую чёрную. После чего взял чёрную плоскую фигуру в руки.
— А что это такое, цугцванг?
— Это когда любое действие только ухудшает ситуацию, — уже без запинки ответил собеседник, не отрываясь от шахматной партии.
— Звучит как психиатрический диагноз, — Алиса не смогла сдержать улыбки.
— Да. Безысходностью попахивает, — улыбнулся в ответ шахматист, смотря то на Алису, то на шахматную доску.
— Ты не одинок в этом, — с некоторой горечью в голосе произнесла Алиса.
— А вы от чего лечитесь? — спросил Тихомир, делая ход плоской фигурой чёрной ладьи. Вопрос прозвучал без любопытства, скорее как констатация факта: раз ты здесь, значит, диагноз в комплекте.
Алиса усмехнулась.
— Я коллекционер, — ответила она. — Собираю чужие диагнозы, чтобы не разбираться со своим. Очень удобная позиция. Всегда можно сказать: «Посмотрите на него, вот у него-то настоящие проблемы!»
Тихомир поднял на неё удивлённый взгляд. Он, кажется, впервые услышал, чтобы кто-то так легко говорил о своей боли.
Мужчина немного поёрзал на скамье и, незаметно придвинувшись к Алисе, стал внимательно и несколько смело её разглядывать.
Кто-то из гуляющих во внутреннем дворике клиники бегал, кто-то стоял в углу и, запрокинув голову кверху, наблюдал за передвижениями и метаморфозами неба. Группа из четверых пациентов жалась друг к другу в центре двора, и казалось, что они делят ценную добычу.
— Мне кажется, я вас не боюсь потому, что я с вами не Тихомир, а Александр, — неожиданно произнёс Тихомир, по-прежнему разглядывая Алису. Ему больше нравилось не то, насколько она была красива. Хотя он и не пытался это скрыть. Более всего ему нравилось его собственное отношение к той самой храбрости, которую он никогда не знал, как натренировать в себе, и которая прямо сейчас неистощимо проливалась из него каким-то тёплым и сияющим потоком. Нервный тик неожиданно пропал, но Тихомир не придал этому никакого значения. «Да это вовсе и не храбрость. Это что-то другое», — подумал про себя Тихомир, по-прежнему широко улыбаясь Алисе.
— Как ты их отличаешь? — задумавшись, спросила Алиса.
— Кого «их»? — переспросил шахматист, слегка мотнув головой и переведя взгляд на шахматную доску.
— Как в себе ты отличаешь Тихомира и Александра? Кто-то ведь должен их различать и делать выбор, за кого играть? — повторила мягко Алиса.
Мужчина задумался над вопросом Алисы и перевёл взгляд на шахматную доску. На какое-то время он словно застыл, пытаясь решить задачу, у которой не могло быть логического ответа, но и ответа не могло не быть.
Спустя минуту, стараясь не беспокоить размышления Тихомира, Алиса тихо спросила своего собеседника, словно осторожно выводя его из своеобразного мысленного ступора:
— Ты часто играешь в шахматы сам с собой?
— Когда-то я был чемпионом города среди юниоров. — Тихомир запнулся и через небольшую паузу с печалью в голосе добавил: — А потом я разучился играть с людьми. С ними сложно играть. Они очень часто меняются.
Алиса пристально посмотрела на Тихомира и заботливо, словно защищая своего собеседника, промолвила:
— Играя сам с собою в шахматы, ты не можешь играть против себя. — Она выговаривала каждую букву, словно подчёркивая их важность, стараясь вложить в них какой-то скрытый и сакральный подтекст.
— Если я буду играть против себя, я хитрить стану. — Шахматист, продолжая смотреть на клеточное поле, улыбнулся, словно безболезненно разоблачив самого себя. Его голос неожиданно стал твёрдым и решительным в своей исповеди: — Я играю с тем, что есть на доске. С тем, как фигуры в данный момент расставлены.
— Что тогда в этом случае означает победа? — улыбнувшись, несколько торжественно произнесла Алиса, не сводя нежного взгляда со своего собеседника.
Тихомир, улыбнувшись какому-то своему внутреннему откровению, продолжал молчать, лишь периодически ощупывая поверхность шахматных фигур. Не дождавшись ответа, Алиса спросила вновь:
— А если ты имя поменяешь в паспорте?
— Нет, не получится. Мне мама не разрешит, — он снова съёжился.
— Мама?! — удивлённо спросила Алиса.
— Да, мама. Я не хочу её огорчать, — голос мужчины задрожал.
Алиса посмотрела на него, и на мгновение в его испуганных глазах увидела не взрослого мужчину, а маленького мальчика. Мальчика, которого никогда не отпускали гулять одного. «Интересно, а меня кто-нибудь боялся огорчить?» — пронеслась в её голове холодная, как сквозняк в детдомовском коридоре, мысль.
— Знаешь, Тихомир, — сказала она мягко. — Твоя мама боится не того, что ты её огорчишь. Она боится, что, став Александром, ты перестанешь в ней нуждаться.
Мужчина задумался на пару минут. Затем начал настолько тихо говорить, что Алиса едва уловила грустную тональность в речи.
— Мне кажется, что иногда я её ненавижу больше, чем люблю. — Брови сами собой съехались и побудили проявиться складкам на лбу. От этого выражения лица Тихомир больше походил на осенний лист, тихо упавший духом.
— Знакомо, — так же, ни на кого не глядя, тихо произнесла Алиса одними губами. Взгляд смотрел сквозь решётки, заборы, дороги, небо и уносил внимание Алисы в пучину своей собственной беспомощности.
Мужчина посмотрел на Алису и робко спросил, словно обращаясь к самому себе:
— Наверное, мы что-то делаем неправильно?
Алиса, улыбнувшись в ответ на вопрос мужчины, с той же самой заботливой, но ненавязчивой интонацией, произнесла:
— Если мы узнаем, что мы делаем неправильно, мы, наверное, заболеем чем-то другим.
— Наверно, — в ответ открыто и широко улыбнулся шахматист и выпрямился в осанке. Он словно перестал прятаться за необходимостью играть в шахматы лишь для того, чтобы не играть в то, во что не умеет.
После небольшой паузы Алиса спросила:
— А о чём ты мечтаешь, кроме того, чтобы быть Александром?
— Только вы не говорите никому, — прошептал мужчина, через какое-то время вновь слегка свернувшись в вопросе. Улыбка спала с его лица, и он ещё ближе придвинулся к Алисе. — Я хочу убежать отсюда!
— Разве ты не добровольно здесь лечишься? — удивилась Алиса.
— Меня мама сюда приводит, когда у меня начинается пароксизмальная тревожность. — Он перевёл свой взгляд с Алисы на странные шахматные фигуры и добавил: — Иногда так трясёт, что на скорой привозят.
— Почему тогда тебя лечат от страха перед женщинами?
— Ну конечно! — Он выпрямился и вскинул подбородок. На щеках проступили алые пятна. — Сначала у меня начинается гинофобия, как только мне начинает нравиться какая-то женщина. Затем одновременно начинает возникать пароксизмальная тревожность. — Он неожиданно замолчал и потом уже менее решительно добавил: — А может, наоборот. Я-я путаюсь всегда.
Алиса внимательно разглядывала собеседника, который несколько съёжился после последних его слов.
— А Александр смог бы убежать отсюда?
— Да, конечно. Он смелый, — голос опять зазвучал ровно, словно выйдя на поверхность сознания откуда-то из потаённых лабиринтов мышления. — Это он придумал сбежать отсюда. Я поэтому и хочу быть Александром. Он мог бы нравиться женщинам и не бояться их. Только он, наверное, заболеет чем-то другим, если не будет бояться. Я это уже как-то знаю.
Плечи безвольно опустились вслед за взглядом. Он поёжился, словно снова опустился в какой-то вакуум глубинных убеждений.
Алиса посмотрела на шахматную доску и невольно повторила фразу, которую уже произносила:
— Когда ты играешь сам с собою, разве ты можешь играть против себя?
— Нет, — бесстрастно ответил Тихомир. — Я же говорю, я хитрил бы. Это мешало бы играть. — Затем задумчиво развернул доску, глядя на белые фигуры, за которые теперь играл. — Когда я играю сам с собою, я не вижу никакого соперника.
— Если ты красиво играешь сам с собою, ты никогда не проиграешь, — прошептала Алиса сама себе.
— Да, — ответил звучно мужчина и кивнул, словно в подтверждение. Напряжение спало с лица, открыв Алисе и миру открытое светлое лицо, чем-то напоминающее студента-отличника с хорошими перспективами.
— Зачем тогда тебе нужен Александр? Надо просто убежать отсюда собою. Не Тихомиром, не Александром, а тем, кто играет!
Алиса замолчала на какое-то время, глядя куда-то в сторону, словно подбирая нужные слова, и затем продолжила, переведя взгляд на Тихомира:
— Но тебе надо убежать не отсюда, а от своей мамы.
Затем, улыбаясь, глядя в глаза собеседника, добавила:
— Только тебе нужны будут хорошие кроссовки.
— А зачем мне хорошие кроссовки?
— Тебе нужны хорошие кроссовки для того, чтобы убежать не только от мамы, но и от своей ненависти к ней. Иначе что-то опять заболит.
Тихомир внимательно смотрел на Алису, не сводя с неё глаз. Потом, переведя взгляд на доску и разглядывая шахматную комбинацию, разложенную на доске, он с какой-то тихой радостью задумался о том, что происходит прямо сейчас.
Правильный выбор
Из двери во внутренний дворик вошла знакомая молоденькая медсестра, и, подойдя к Алисе, она сказала:
— Вас попросил подойти Виктор Анатольевич. Он у себя в кабинете.
Алиса внутренне напряглась, мелкая дрожь вновь пробежала по телу. Ноги стали ватными, но она нашла в себе силы не показывать своё состояние Тихомиру. Приветливо улыбнувшись медсестре, она встала, повернувшись к Тихомиру, лёгким движением погладила его плечо и, произнеся ему: «Ничего не бойся», — двинулась вслед за медсестрой.
Войдя в кабинет Виктора, Алиса увидела Алевтину Николаевну, которая стояла напротив его стола с папками бумаг в руках.
— Алиса! Присаживайся, — Виктор встал со своего кресла и рукой пригласил Алису сесть.
Алиса осторожно вошла в кабинет и сделала шаг вправо, чтобы не мешать скорому выходу врача. Алевтина Николаевна лишь кивнула вошедшей и вернулась к прерванному разговору.
— Хорошо, я всё поняла. Тогда мы добавляем в план лечения труксал и пациенту из восьмой палаты карбамазепин.
— Не забудьте, психосоматические патологии необходимо направлять в нужное русло, а не только блокировать следствия. Дайте выход этому пламени, — чёткий уверенный тон, открытый взгляд, прямой лоб. Виктор выглядел сосредоточенным и собранным. — Анализируйте вдумчиво анамнез. Просто заниматься сбором данных недостаточно.
— Да, Виктор Анатольевич.
— В нужное русло, — повторил Виктор.
Алевтина Николаевна кивнула утвердительно головой, развернулась, ещё раз взглянула на Алису и вышла из кабинета. После неё в кабинете витал какое-то время шлейф из цитрусовых, роз с лёгким запахом формалина.
— Как себя чувствуешь? — Виктор сложил ладони в замок и положил на стол. Он выглядел крайне открытым.
Алиса пристально посмотрела на Виктора, затем вместо ответа поставила на стол стеклянную матрёшку, которую недавно принёс ей Алексей.
Виктор удивлённо вздохнул и взглянул на шкаф позади себя, где стояла такая же стеклянная матрёшка, только без внутреннего содержания своих копий. Затем подошёл и достал её. Спокойствие покинуло мужчину, он напрягся. Кристальный блеск глаз сменился осторожным и задумчивым взглядом, который всегда слегка затуманивает взор. Поставив куклу рядом с Алисиной, он тяжело опустился обратно в кресло.
— Он был у меня.
Виктор посмотрел на пустую матрёшку, опустил голову и обхватил её обеими руками. Алиса подошла к нему и осторожно провела по его голове рукой. Виктор поднял голову и посмотрел на девушку.
Алиса нагнулась, взяла его за подбородок и несколько робко поцеловала. Она словно целовала огонь внутри себя, вся съёжившись от ожидания ожога. Она вспомнила догорающую человеческую руку, упавшую с погребального костра Варанаси. Сердце забилось, ладони вспотели, и всё тело задрожало. Её мысли стали путаться, и она чуть не упала без сознания от внутреннего напряжения. Хотя само касание губ было едва ощутимым и мягким.
Она ощущала тепло и запах Виктора, почувствовала мятный аромат его дыхания, запах волос и кожи. На миг она вновь ощутила себя защищённой, но это восприятие очень быстро развеялось.
На пару секунд они задержались в поцелуе. Затем Алиса выпрямилась, открыла глаза и посмотрела на Виктора. Придвигая второй стул, чтобы сесть рядом, несколько мрачно и задумчиво сказала:
— У вас разный вкус губ.
Виктор едва заметно сжал скулы и губы и перевёл свой пронзительный и злой взгляд на матрёшку.
— Он притрагивался к тебе?
— Он владеет почерком Леонардо. И ещё телекинезом, — вздёрнула подбородок Алиса.
— Не может этого быть… Не может этого быть… — проговорил Виктор и обхватил свою голову руками. — О чём вы говорили?
— О моих любимых цветах и о том, что скоро среди вас только один останется, — с вызовом и сарказмом ответила девушка.
Она чуть откинулась назад и стала разглядывать сидящего перед собой мужчину. Виктор же молчал, он опустил руки и снова уставился на матрёшку.
— Видимо, он уже давно владеет твоим сознанием и пользуется твоей самоуверенностью, — резко и отрывисто ответила Алиса. Её голос стал чётко очерченным и слегка повышенным. Алиса ощутила, как напряглись её мышцы лица и шеи.
— Не может этого быть… — всё тем же шёпотом повторил Виктор.
Неожиданно он резким движением потянулся к ящику письменного стола, куда кинул тот самый яркий перочинный нож. Открыв ящик, Виктор застыл.
Дно ящика было полностью покрыто одинаковыми ножами с оранжевыми ручками. Взгляд его глаз выражал немое отчаяние.
Спустя пару минут, немного придя в себя, нагнулся, вынул ящик и высыпал его содержимое на стол. Алиса с удивлением слегка отклонилась от стола, поскольку один из сложенных ножей откатился прямо к ней, ударившись по пути о матрёшку.
Виктор снова сел в кресло, отбросил пустой ящик и уставился на оранжевую горку на столе. Его тело словно превратилось в застывший камень. Секунды становились минутами, а он всё продолжал смотреть туда, куда при всём своём опыте ещё не заглядывал.
Алиса всё это время молчала и наблюдала за тем Виктором, которого она никогда не видела. Это был кто-то другой. Не Виктор, не Алексей. Кто-то новый в этом же теле входил в её восприятие на фоне немого опыта происходящего.
Она немного вздрогнула, когда через минуту Виктор, наконец-то выйдя из оцепенения, медленно взял перед собой один из перочинных ножей. У ножа весь набор сложенных инструментов блестел своими прямыми тыльными краями. Виктор глубоко вздохнул, отчего его плечи дрогнули, и медленно подцепил край самого длинного лезвия. Через мгновение он открыл его — всё лезвие было в засохшей крови.
Виктор брезгливо и зло отбросил выбранный нож обратно в кучу своих собратьев и вновь откинулся на спинку кресла. Затем выпрямился и словно в каком-то странном ритуале взял матрёшку, раскрыл её и достал из неё следующую, поменьше, и поставил перед собой, слегка отбросив в сторону на кучу ножей располовиненную часть другой игрушки. Прозрачная форма слегка качнулась и замерла, словно боялась лишний раз вызвать хоть какие-то эмоции у мужчины.
Ещё какое-то время разглядывая на своём столе развернувшуюся картину, Виктор достал из ящика стола с другой стороны рыжую кожаную сумку и положил её рядом с Алисой.
— Здесь наличка и две банковские карты с деньгами, оформленные на тебя. — Его голос стал осипшим и тяжёлым. Он говорил, словно выдавливал из себя слова: — Когда уедешь, постарайся сразу обналичить карты и выкинуть их.
После медленно встал со своего места и подошёл к книжному шкафу. Открыв его стеклянные дверцы, он раздвинул на полке на линии его лица книги по психиатрии и достал спрятанный за ними пистолет. Засунув оружие за спину под пояс, он вернулся обратно и снова плюхнулся в кресло.
— Мне всегда казалось, что ты гораздо тоньше, — произнесла Алиса, ничуть не удивившись наличию огнестрельного оружия у Виктора.
— Это на крайний случай. Я не позволю ему больше обидеть тебя.
— Как ты поймёшь, что это не он уничтожает тебя? — спросила Алиса, задумчиво разглядывая поверхность стола.
В комнате снова на какое-то время воцарилась тишина. Затем с той же самой задумчивостью в тоне голоса Алиса, посмотрев на Виктора, произнесла:
— В игре с ненулевой суммой, в которой выигрыш одного не означает проигрыш другого, легко потерять равновесие… — Алиса не отрывала взгляда от мужчины. — Если твоё «нравится» оказывается чужим «надо».
Словно немного придя в себя, Виктор коротко промолвил, стараясь не смотреть в глаза Алисы:
— Уезжай.
Во взгляде и голосе мужчины послышались сожаление и грусть. Он осознавал, что не сможет держать её в клинике, когда он сам для себя уже оказался опасным.
Алиса закрыла глаза и с печалью прошептала:
— Мы свои чувства в игру превратили, а он из этой игры боль сформировал… Химия разная.
— Уезжай прямо сейчас, — кинул Виктор через зубы и сжал кулаки. — Твой багаж с вещами уже находится у моего водителя в машине. Я его предупредил, чтобы он увёз тебя туда, куда ты скажешь, и чтобы он сам скрылся в ближайшие пару дней и отключил свой телефон. У тебя будет достаточно времени, чтобы скрыться от меня.
Виктор решительно встал, взял в руки рыжую сумку и, взяв Алису за руки, повёл к выходу.
Виктор в два шага сбежал с крыльца клиники и только сейчас посмотрел на Алису. Та почти бежала. На её белом лбу выступила испарина, глаза обоих были широко распахнуты, словно они сбегали из этого мира.
Алиса подняла взгляд от земли и заметила чёрный силуэт «Бентли» Виктора, припаркованного напротив входа в клинику. Двое велосипедистов проезжали мимо, засмотрелись на бессовестно отполированную поверхность премиального авто и чуть не сбили мусорную урну, стоящую неподалёку.
Водитель услужливо вышел из автомобиля, надевая на ходу солнцезащитные очки, и открыл перед Алисой заднюю дверцу. Затем, почувствовав настроение Виктора, он юрко и безмолвно скрылся на своём водительском месте.
В висках у Алисы застучал пульс, и она посмотрела на сопровождающего её Виктора. Тот помог ей сесть в машину, держа её за правую руку. Когда Алиса была уже внутри салона автомобиля, он положил ей на колени рыжую сумку с деньгами и пристально посмотрел на неё.
Глаза Виктора были полны холодной решимости, злости и… надвигающейся тяжёлой тоски, которую ещё когда-то в детстве он запретил самому себе переживать. Но сейчас это чувство словно воскресло в нём помимо его воли и начинало приобретать оттенки связанности с тем, что он ещё не мог принять в себе.
Пристально вглядываясь в выражение его глаз, Алиса с удивлением улавливала эти странные изменения в Викторе. Словно боясь упустить эту зарождающуюся в нём странную, но притягивающую мягкую чувственность и ранимость, она продолжала крепко держать его за руку.
Виктор нехотя, но решительно высвободил свою руку и сказал тихо, всё так же смотря в глаза Алисе:
— Найди меня, если поймёшь, что я решил эту проблему.
— Как я узнаю об этом? — шёпотом спросила Алиса.
— Ты сможешь следить за мной. Я буду опубликовывать в прессе то, что со мной происходит, обследуя самого себя.
— Тебя лишат лицензии, если узнают о твоей психической проблеме. Ты всё потеряешь.
— Плевать. Я любой бизнес легко начинаю с нуля, — бесстрастно хотел ответить Виктор, но предательские слёзы наполнили его глаза и уже готовы были вылиться наружу, но ещё какая-то сила в нём сопротивлялась и отметала от себя всплывающую человеческую чувственность.
— Если у тебя ничего не получится с Алексеем? — Алиса задрожала, отчего ей пришлось говорить медленно и размеренно, чтобы не выдать своё волнение.
— Тогда я уничтожу этого монстра вместе с собою.
— Я не хочу этого. — Глаза девушки покраснели, и потекли беззвучные слёзы.
— Устрой свою жизнь. Живи в радость… Ты прекрасна! — его голос сорвался.
Прежде чем Алиса успела что-то ответить, он захлопнул дверь машины. На мгновение она увидела его лицо через стекло — лицо человека, который добровольно идёт на эшафот.
Он хлопнул по крыше. Это был не сигнал водителю. Это был удар молотка судьи. Приговор.
Машина плавно тронулась. Алиса не оборачивалась. Она смотрела на свои руки, на рыжую сумку на коленях. Она была свободна. Свободна, как космонавт, у которого в невесомости оборвался трос. Её мир, её точка притяжения, её безумная и больная вселенная по имени Виктор/Алексей только что вытолкнула её вон.
Она прикрыла глаза и снова почувствовала на губах их вкус. Два вкуса. Один — с привкусом дорогого коньяка, стали и застарелой боли. Другой — с горечью одиночества, нежности и… свободы. Она плакала не о том, что потеряла. А о том, что так и не смогла понять что-то очень важное… и одновременно недоступное.
Водитель аккуратно вёл машину, словно боялся потревожить её мысли и чувства. За окном мелькала обыденная жизнь счастливых и не очень людей со своими проблемами и радостями. Город безучастно моргал светофорами и радостно играл прохладными фонтанами с жителями, запутывая их своими закоулками и проспектами и радуя просторными площадями.
Алиса прикрыла глаза от мелькающей мозаики происходящего за тонированными стёклами машины, словно они мешали ей принять какое-то очень важное для неё решение. Она откинулась на спинку сиденья и снова открыла мокрые глаза, над чем-то задумавшись. Затем, видимо окончательно приняв созревшее в ней решение, она дотянулась рукой до плеча водителя.
— Пожалуйста, поворачивайте назад. Я возвращаюсь в клинику.
Водитель слегка повёл плечами, затем, слегка развернув зеркало заднего вида так, чтобы было видно Алису, он снял очки и широко улыбнулся. В зеркале на неё, улыбаясь, глядел Алексей. Знакомый для неё голос произнёс:
— Это правильный выбор!
На Алису смотрели голубые смеющиеся глаза Алексея…
Алиса на какое-то время застыла, уставившись в изображение лица Алексея в тонкой каёмке зеркала.
— Вор… — тихо прошептала Алиса, когда пришла в себя и сердцебиение позволило ей вздохнуть.
Алексей, слегка ухмыляясь, смотрел на дорогу и разворачивал автомобиль. Алиса невольно завалилась вправо, и лишь в последний момент она выставила руку и ладонью помогла себе выпрямиться.
— Ну почему же так категорично? — Улыбка не сходила с его уст, а в тоне голоса была непонятная тихая радость.
— Как у тебя получается захватывать его сознание? — спросила Алиса, словно топнув от отчаянного негодования ногой.
— Его слабость в его силе, — ответил Алексей, загадочно посмотрев через зеркало на Алису. Солнцезащитные тёмные очки сползли со лба на его переносицу. Он снова забросил их поверх лба, подмигнув заигрывающе Алисе. — Реальность внешнего мира определяется только степенью его предсказуемости. Те, кто пытаются контролировать вокруг себя всё, необыкновенно уязвимы, — добавил Алексей, внимательно присмотревшись к Алисе, словно пытаясь понять, насколько она поняла сказанное.
— Виктор сам тебя вызывает? — спросила Алиса, стараясь понять сказанное Алексеем.
— Несложно потерять контроль над собою, когда от боли хочется избавиться больше, чем любить. Не так ли?
Алиса на какое-то время задумалась, затем с нескрываемой злостью произнесла:
— Что бы ни происходило, ты останешься только фантомом.
Переведя дыхание, она словно бросила в Алексея слова:
— Тебя НЕТ!
— Аллилуйя! — воскликнул Алексей, на мгновение подняв руки и бросив меткий взгляд на Алису.
Та же вздрогнула от этого неожиданного возгласа.
— Ты сейчас прикоснулась к фундаментальному секрету моей естьности! — Автомобиль остановился на светофоре, и Алексей обернулся и внимательно посмотрел на Алису, словно видел её впервые.
— В чём он заключается? — осторожно спросила Алиса. Кожа под ладонями Алисы, которыми она упиралась в сиденье, намокла.
— Не заключён секрет, а раскрыт. — Он, улыбаясь с некоторой торжественностью, выделяя слова, добавил: — Я с самого начала знаю, что меня нет, а вы продолжаете казаться себе!
Алексей развернулся к лобовому стеклу и, посмотрев в зеркало заднего вида, произнёс:
— Скоро останется только один вкус губ.
— Ты мне всегда будешь противен, — сквозь зубы тихо сказала Алиса.
— Ты до сих пор думаешь, что Виктор более реален, чем я?! — всё с той же лёгкой и в то же время пугающей улыбкой и холодными глазами Алексей посмотрел на Алису.
Она вздохнула и перевела взгляд за окно машины.
Город высвобождал порцию утомлённых в пробке граждан, распутывая временно дороги и включая зелёный свет. Костяшки пальцев на руле были бледными, как и выражение лица Алексея, на котором странным образом плавала тихая улыбка.
Алиса посмотрела пристально на Алексея через зеркало и тихо, уже без дрожи в голосе, спросила:
— Что тебе нужно?
— Свобода воли! — так же медленно и с торжественными нотками ответил Алексей, переведя взгляд с дороги на отражение Алисы в зеркале.
Семь демонов
Палата встретила Алису свежим бельём на кровати, ярким светом из окна и удручающей свежестью, от которой сейчас хотелось бежать. Ибо она казалась инородной субстанцией в клинике для душевнобольных.
Алиса только закрыла изнутри дверь, как в неё постучались и охранник из проходной передал ей рыжую сумку.
— Вам просили передать, — произнёс он и сразу ушёл.
Алиса снова закрыла дверь, щёлкнув щеколдой дверного замка, и затем медленно прислонила свою голову к двери, закрыв глаза. Какое-то время она продолжала думать о недавнем разговоре в машине. Затем, оторвавшись от двери, она прошла внутрь своей маленькой темницы с широкими окнами и, сбросив на постель рыжую сумку, села на край кровати. Только сейчас она увидела на тумбе в голубой прозрачной вазе непонятно откуда взявшийся большой букет бело-фиолетовых эустом.
Удивляться и размышлять, откуда они, уже не было никаких сил.
От цветов шёл тонкий, едва уловимый аромат. Цветочный запах словно растворялся в воздухе, мягко касаясь рецепторов, и побуждал рефлексировать. Алиса на пару мгновений задержала бездумное внимание на букете, и на какую-то долю мгновения ей вновь захотелось сбежать.
Рядом с вазой с цветами она увидела забытые книги «Сивилла» и «Тайна cознания». И словно как комплимент рядом с ними обнаружила коробку конфет. Она задержала взгляд на коробке с конфетами и горько вздохнула. Алиса снова, несмотря на сковывающую усталость, начала словно на автомате прокручивать недавний диалог с Алексеем в машине. Она старалась собрать в одном месте их разрозненные беседы, бесконечную ментальную дуэль между Алексеем и Виктором, которую они разыгрывали перед ней. Она пыталась обнаружить логику между всеми этими событиями, но из её восприятия что-то всё время ускользало. И всё снова становилось одним большим тёмным пятном, пугающим её.
Внезапно тишину мыслей и комнаты нарушил робкий скрип какого-то металлического предмета в замочной скважине.
Алиса замерла и уставилась на дверь. Мгновения стали секундами, но она лишь моргнула пару раз. В замочной скважине вновь что-то металлическое стало неприятно для слуха ёрзать. Алису после происходящего с ней в последнее время вроде уже ничего и не должно было удивлять, но она инстинктивно напряглась, продолжая смотреть на дверь.
Тихий металлический звук снова проник в комнату. Щеколда словно сопротивлялась и издавала протяжный скрип, постепенно уступая настойчивости и силе чьей-то руки. Наконец механизм замка поддался, сопроводив движение коротким металлическим звоном.
Алиса вздрогнула. Дверь с некоторой осторожной таинственностью стала медленно открываться, и затем из проёма робко просунулась голова Дениса, которого Алиса видела в кабинете Виктора.
— Можно к вам зайти? — осторожно, почти шёпотом спросил четырнадцатилетний подросток, глядя виновато на Алису.
— Как ты открыл дверь? — так же тихо спросила Алиса.
Вместо ответа Денис проскользнул в комнату и показал в своих руках странно изогнутую канцелярскую скрепку. Денис был одет в тёмно-серые узкие штаны спортивного фасона и такого же цвета худи с оттопыренными карманами, в одном из которых торчала яркая обёртка от шоколадного батончика «Твикс». В своей одежде и с бледным худым лицом он больше был похож на маленького монаха, чем на пациента. Разглядев внимательно своего посетителя, Алиса спросила:
— Откуда у тебя такие навыки?
Денис прикрыл дверь, медленно сделал пару шагов к стулу возле стола и присел на него, слегка поёрзав и удобнее устраиваясь на нём.
— У меня папка может много фокусов показывать. Этот не самый сложный. Вас Алиса зовут? — задавая вопрос, он не спеша осмотрел комнату, будто выбирал съёмную квартиру, и затем остановил свой взгляд на проживающей в этом помещении. Прошла робкая минута. Наблюдательный взгляд мальчугана с помещения соскользнул на стол, за которым он сидел. Увидев перед собой салфетку, на которой почерком Леонардо что-то написал Алексей, он пододвинул её к себе поближе и начал изучать надпись. Алиса не сводила с этого странного посетителя своего внимания.
— Вы тоже боитесь? — спросил Дениска.
— Да, — ответила неожиданно для самой себя Алиса. Уголки губ поникли сами собой, заложив между бровей глубокую морщину.
— Я тоже боюсь. Они приходят ко мне и всё время пугают меня, — Денис не сводил глаз с Алисы.
— Кто тебя пугает?
— Демоны.
Алиса не удивилась этому ответу, лишь, устало кивнув головой на салфетку, которую рассматривал подросток, спросила:
— Тот, кто написал это, тоже демон?
Дениска ещё раз внимательно осмотрел надпись на салфетке, покрутив её немного пальцем по столу, и, покачав головой, утвердительно ответил:
— Нет, он из мира людей. Просто очень раненый.
— А к тебе какие демоны приходят? — в голосе Алисы ноты лёгкого удивления смешались с непониманием.
— Разные. — Денис выпрямился и уставился куда-то на стену. — Иногда вижу мелких бесов. Но я с ними могу сам играть. А эти семь пытаются играть со мною. Но у них плохо получается. И они из-за этого злятся на меня.
— Они приходят к тебе в палату? — спросила с более возрастающим удивлением Алиса, глядя куда-то слева от Дениса.
— Нет, конечно, — улыбнулся Денис и отмахнулся от чего-то. — Они ведь не умеют ходить. Они приходят ко мне в голове. Это бесы мелкие по полу ползают.
— Семь демонов? Почему семь?
— Не знаю, — по-детски улыбнулся Денис. — Они ко взрослым должны были прийти. А у меня они не могут ещё прижиться. Они как будто слабые ещё, поэтому только пугать могут.
— Они как-то связаны с семью человеческими грехами?
Денис, снова улыбнувшись, пожал плечами:
— Я ещё не знаю, что это. Когда пять лет назад я попал в автомобильную аварию, я потерял сознание на два дня. Потом они начали приходить.
Алиса что-то обдумывала, затем спросила:
— А ты зачем пришёл?
— Я видел вас с Виктором Анатольевичем в его кабинете. В вас какая-то странная сила. Но это не сила против кого-то. Она иная. — Он сидел всё так же прямо и открыто смотрел на девушку, словно изучал её на предмет доверия к ней, и через небольшую паузу добавил: — Научите меня этому?
— Я не знаю, о чём ты говоришь. Я тоже боюсь. — Алиса пожала плечами и тряхнула головой.
— Вы по-другому боитесь. Не как все. В вас страха за другого человека больше, чем за себя.
Задумавшись над словами Дениски, она задумчиво произнесла, словно обращаясь к самой себе:
— Может, это потому, что любишь того, кого и боишься.
— Разве можно любить того, кого боишься? — улыбнувшись, продолжил парень. Отсутствие напряжения на лице и открытый взгляд располагали. — Я не люблю своего отца. Он злой. А демонов я просто боюсь. Я не знаю, что они хотят от меня. А вы знаете, что хочет тот, кого вы боитесь?
— Что он хочет?! — голос Алисы дрогнул. Она выпрямилась и подалась вперёд.
— Если знаешь, что он хочет, то всегда можно договориться с ним. У вас больше опыта для этого, чем у меня.
— Свобода воли? — вновь шёпотом повторила Алиса, снова обращаясь к самой себе.
Неожиданно Денис посмотрел в верхний угол комнаты над Алисой. Глаза его застыли и округлились. Затем он перекрестился, достав из-под худи нагрудный серебряный крест, висевший на тёмной капроновой нити, поцеловал его и засунул обратно. Через несколько секунд он, оторвав свой взгляд от угла комнаты, посмотрел робко на Алису:
— Здесь думают, что я болен детской шизофренией, и меня лечат. А демоны от этого не исчезают, только молчаливее становятся. И я их сильнее тогда начинаю бояться. Они ходят за мной и просто молчат. С ними может разговаривать только Виктор Анатольевич.
— Может, он тебя только для того и лечит, чтобы самому с ними разговаривать? — проговорила Алиса, пристально рассматривая собеседника. — Как он с ними общается?
Алиса сложила руки на коленях и не сводила своего взгляда с Дениса. Алисе показалось, что в комнате стало темнее.
— Ну конечно! Он встаёт на моё место и говорит с ними. А я как бы сплю в это время, — воскликнул Денис, удивляясь тому, почему его не понимают.
— Он тебя в гипноз погружает.
— Нет, — отмахнулся вновь Денис и вновь посмотрел в верхний угол комнаты. — Этот фокус я знаю. Мне после гипноза только хуже становится. Трясёт всего. Виктор Анатольевич становится мною.
— Он становится тобой? Как ты можешь это знать, если ты в это время спишь?!
— Когда я сплю, я знаю в этот момент, что сплю.
Увидев удивлённые и непонимающие глаза Алисы, Денис улыбнулся.
— «Сияющая тьма», вы слышали такое? — спросил Денис и тут же терпеливо продолжил: — Это когда свет во тьме, и свету просто не обо что отразиться. Его как бы не видно в этой тьме, но свет-то всё равно остаётся. Вы понимаете? Я тоже продолжаю знать себя, когда Денис спит.
— Может, тогда и боишься не ты, а то, что ты называешь Денисом? — промолвила Алиса.
— Может быть, — задумавшись, произнёс Денис после паузы и снова перевёл взгляд в угол комнаты. — Я вижу ещё, как он мною становится.
— Кто?
— Виктор Анатольевич. Это не гипноз. Это другое.
— Значит, ты тоже становишься Денисом, а не являешься им? — тихо спросила Алиса, сама задумавшись над сказанным. — Может, демонов можно совсем не бояться, и тогда они заговорят с тобой, с тем, кто не спит, о чём-то другом, не пугающем.
Денис открыто и с неподдельным интересом посмотрел на неё. В глазах застыл вопрос, отчего мышцы лица слегка напряглись.
— Тот, кто во мне, больше того, кто в мире?! — воскликнул тихо Денис, словно боялся спугнуть важную для себя мысль. Затем он глянул вновь на салфетку, но явно думая о чём-то своём.
Алиса задумчиво посмотрела на своего собеседника. Денис же оторвался наконец от салфетки, встал со стула и молча подошёл к двери. Обернувшись и помедлив, он негромко сказал:
— Мне кажется, для того, чтобы помочь кому-то, достаточно быть добрым, как вы. Можно я к вам ещё зайду?
Алиса улыбнулась, кивнула ему головой и отвела свой взгляд к окну, словно не хотела видеть, как уходит её собеседник.
Денис коснулся ручки двери и надавил. Девушка уже в отражении окна увидела, как подросток вышел из комнаты и медленно прикрыл за собой дверь. Она встала и подошла к двери.
Снова закрыв дверь на внутреннюю щеколду, Алиса прислушалась к своему состоянию. Тяжесть в голове и режущие мысли куда-то ушли. Тело приятно ныло, напоминая ей о своих физиологических свойствах. Алиса развернулась и, не успев опустить руки, наткнулась взглядом на салфетку. Она первый раз увидела саму надпись. Алиса неожиданно застыла.
«ябет юлбюЛ Я», — было аккуратно выведено на салфетке синими чернилами. Она сглотнула и присела на стул, на котором недавно сидел Денис.
Не отводя своего взгляда от надписи, она слегка качнула головой, словно отряхивая голову от пыли, смешанной с пеплом, покрывшей её с ног до головы. Она взяла салфетку в руки. Взгляд её, словно заворожённый, не отрывался от клочка бумаги и вторил линиям каждой буквы.
«Вы по-другому боитесь. Не как все. В вас страха за другого человека больше, чем за себя», — почему-то вспомнила она слова Дениса.
«Свобода воли!» — вспомнила она затем слова Алексея. Алиса в каком-то полутрансовом состоянии начала складывать из салфетки оригами в виде розы. Затем она неосознанно подняла голову, и глаза уткнулись в букет бело-фиолетовых эустом. Они были в самом своём расцвете: ещё два-три дня, и их можно будет выбрасывать. Взгляд рассеянно заскользил дальше, не стараясь на чём-то задержаться, чтобы лишний раз не выводить Алису на неизведанные ею чувства. На сегодня хватит новых знакомств и мыслей.
Алиса прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Лёгкий аромат живых цветов ещё витал над потолком и мелкой моросью оседал на Алису.
Алиса встала и, подойдя ближе к тумбочке, нагнулась к букету, осторожно прикоснулась к лепесткам и медленно втянула аромат цветов. Словно в замедленной съёмке, улыбка Алисы сменилась тонкой линией, взгляд потух, уступив место грусти. Она опустила взгляд на дно вазы и с лёгким удивлением обнаружила, что там не было воды.
Алиса выпрямилась и немного задумалась. Затем она положила оригами из белой салфетки на книгу, достала телефон и набрала сообщение Виктору:
«Ты где?»
Большой палец завис над кнопкой «Отправить». Алиса вновь стала задыхаться от подступившей тревоги.
Простояв так минуту, она решила не отправлять сообщение. Телефон скользнул обратно в карман. Она молча, словно осуществляя какой-то непонятный ритуал, достала букет из сухой вазы, положила его на тумбу поверх книг и подняла вазу.
— Насколько глубока кроличья нора? — глядя на пустое дно вазы, еле слышно прошептала Алиса, вспомнив слова Алексея в ресторане.
В ванной комнате она наполнила вазу свежей водой, вернула на тумбу и поставила всё ещё благоухавший букет эустом в воду. Она не заметила, как на салфетку оригами упало несколько бело-фиолетовых лепестков, которые придали геометрическим линиям оригами яркие и плавные формы.
Сев на кровать и поджав ноги, она снова достала телефон и нашла не отправленное Виктору сообщение. Её палец вновь завис над «Отправить».
В голове снова стали бегать, играя в чехарду, мысли. Алиса отыскала среди них слова Дениски: «А вы знаете, что хочет тот, кого вы боитесь?»
Ещё немного о чём-то подумав, она нашла второй номер Виктора и, написав короткое сообщение: «Ты где?» — отправила его, недолго раздумывая над этим.
Покерный блеф
Шикарный особняк в стиле барокко, утопающий в мягком вечернем освещении, поглощал в своём ненасытном гостеприимстве заезжающие в его ворота машины.
На подъездной дорожке выстроились роскошные автомобили. Охранники в тёмных однотонных костюмах и наушниках гостеприимно и размеренно уважительно встречали прибывающих гостей.
Чёрный «Майбах» с тонированными стёклами плавно остановился рядом с парадной лестницей с гранитными львами по бокам широкого лестничного проёма, которые надменно смотрели поверх приезжающих гостей.
К чёрному «Майбаху» незамедлительно подбежал охранник, старательно скрывая за серьёзным видом свою услужливую суету. Он немедленно открыл правую заднюю дверь, из которой несколько вальяжно вышел Виктор. Поправив свой тёмно-коричневый пиджак, он двинулся за охранником, который вежливо приглашал его за собой к парадной лестнице.
Из левой задней двери машины вышел Алексей с лёгкой улыбкой на лице, которая объясняла, что он уже начал играть в покер с самого порога — не этого дома, а машины, из которой он вышел.
На второй ступени широкой лестницы, чуть поверх мраморного взгляда львов, стоял хозяин вечерники.
— Приветствую, дорогой мой!
Виктор слегка кивнул в ответ и, взойдя на ступени, ритуально обнял хозяина дома, едва прикасаясь к его серому костюму.
Следом без какого-либо сопровождения двигался Алексей. Его не просто никто не приветствовал — на него никто не обращал внимания. Нисколько не огорчаясь такому обстоятельству, он шёл следом за Виктором, который, поздоровавшись с хозяином дома, взобрался по ступеням и зашёл в широкую и богато обставленную прихожую, которая была уже наполнена гостями, распивающими из фужеров напитки.
Слегка наклонившись к Виктору, Алексей с ироничной улыбкой шёпотом произнёс:
— Сегодня нас, кажется, больше обычного. Никто не смотрит на свои длинные тени. Кажется, нам сегодня снова подфартит!
Виктор стиснул в кулаки свои руки, но его лицо осталось каменным.
Рядом с Виктором мужчина средних лет, который шёл в обнимку со своей дамой, обернулся на голос в сторону Виктора. Узнав его, он вежливо поздоровался с ним и учтиво представил его своей даме:
— Это Виктор Анатольевич. Я о нём говорил тебе, когда рассказывал о новых офшорных юрисдикциях. Это Анеля! — представил Виктору собеседник свою девушку и продолжил: — Несмотря на то что Виктор Анатольевич психиатр, ему, кажется, всё знакомо о финансовых рынках.
Виктор быстро, с галантностью гусара начала девятнадцатого века парировал:
— Любой начинающий математик с периферийным знанием экономики легко ответит о предсказуемости цифровых сюжетов. Приятно познакомиться!
Улыбнувшись почтительно собеседникам, Виктор выхватил с ближайшего барного столика фужер с шампанским и пригубил напиток, пытаясь утолить наступающую жажду. Из-за спины Виктора Алексей украдкой с иронией в голосе прошептал Виктору:
— Французское «Боланже»! Дешёвое среди дорогих. Или дорогое среди самых дорогих. Так звучит лучше! Кажется, за столом нас ждут повышенные комиссионные. Внутренний дворик у Степаныча, видимо, ещё не достроен.
Виктор отмахнулся головой от голоса Алексея, словно от назойливой мухи.
       
К Виктору навстречу, отделясь от общей массы людей, вышел хозяин дома. Седовласый, физически подтянутый мужчина со стройными и правильными чертами лица и с низким убаюкивающим голосом, приправленным благородной хрипотцой, который он нарабатывал в течение двух лет с самым дорогим фонопедом столицы. Рядом с хозяином дома к Виктору степенно подплыли ещё две молодые и длинноногие красавицы.
Собеседник учтиво улыбнулся Виктору и поздоровался:
— Привет, Виктор! Я рад, что ты с нами, и ещё больше рад, что нам не играть друг с другом.
Затем, обращаясь к своим спутницам, он лукаво дополнил:
— Никогда не садитесь за один стол с любителем хорроров. Как вы понимаете, я говорю о покерном столе, мои любимые тарелочницы.
Виктор, так же почтительно улыбнувшись, чуть опустил голову и произнёс:
— С днём рождения, Степаныч! Долгих лет тебе и твоей удаче! Сегодня комиссионные увеличены?
Степаныч, слегка нахмурившись, спросил:
— Как ты узнал?
Виктор, улыбаясь, загадочным полушёпотом произнёс в ответ:
— Твой трефовый валет из ширинки выглядывает.
Спутницы Степаныча ярко засмеялись, наполовину поняв шутку.
Виктор снова обратился к Степанычу, но уже сухо:
— Перед самой игрой решил объявить? Любитель ты сюрпризов, — весело добавил Виктор и, кивнув девушкам в знак уважения, развернулся и по ступенькам неторопливо пошёл на второй этаж.
       
В огромном зале с высокими потолками и антикварной мебелью стояло четыре массивных покерных стола из красного дерева под зелёным сукном. Над ними висели изысканные люстры из бронзы с приглушённым светом.
Кругом по залу висели живописные полотна. В витринах раритетных шкафов, инкрустированных золотыми нитями по красному дереву, стояли старинные шахматы, хрусталь. Полуобнажённые фигуры античных героев. Воздух зала был наполнен ароматом виски, дорогих сигар и едва уловимым запахом денег и нафталина.
За двумя столами уже сидели игроки. Практически всех находящихся в доме людей Виктор хорошо знал. Предстоящий турнир не вызывал в нём никакого беспокойства… И это настораживало.
Среди тех, кто сидел за столом, Виктор узнал Михаила, который в ресторане во время проводов Алисы в Индию бесцеремонно заходил к ним в ВИП-зал и даже пытался угрожать ему.
Рядом с Михаилом, который, ещё не начав играть, уже нервно подёргивал левой ногой, сидел Игорь, бывший военный, с прямой осанкой, сухой и жилистый мужчина лет сорока. Напротив него, в оранжевом галстуке и красном пиджаке, слегка вызывающе задрав вперёд подбородок, на своём стуле ёрзал айтишник, о миллионном состоянии которого знали все, как и о его вспыльчивом характере, который хорошо монетизируется, если играть с ним в покер за одним столом. Он о чём-то мирно и по-деловому рассудочно разговаривал с Игорем, временами по-детски заливаясь смехом. За этим же столом, рядом с Михаилом, с грациозной пластикой, облачённая в платье светло-голубого тона, сидела Лила. На вид ей было лет тридцать восемь, но она старательно всем своим видом пыталась сбросить лет десять — и явно в этом проигрывала, когда начинала говорить своим прокуренным и осипшим голосом. А ещё её возраст выдавали пронзительные глаза, в которых читался глубокий интеллект, с прищуром век, красиво подчёркнутых светло-коричневым тоном. Она была единственная, кто в покер играл на профессиональном уровне и не пропускал ни одного большого турнира в пределах Евразии и немного дальше. Её присутствие здесь было словно дань уважения хозяину и вишенкой на торте этого полуподпольного турнира, который с её приходом казался уже легальным.
Когда в зал вошёл хозяин дома и он же директор турнира, все повернулись к нему и начали аплодировать в знак добродушия и признания его неробкого гостеприимства. Кто-то выкрикнул: «С днём рождения!» Кто-то дополнил: «Долгих лет жизни!»
Степаныч с наигранным смущением пригласил всех рассаживаться по заранее обговорённым местам. Уже после того, как один из организаторов и создателей подобного турнира объявил о том, что в связи с повышением статуса турнира и количества игроков организационные сборы увеличиваются с сегодняшнего дня и подпольный покерный турнир приобретает официальное название «ЭлитКлуб».
У Виктора, который сел за один стол с Михаилом, с лица не сходила усмешка, которая застыла на нём своеобразным покерфейсом. Виктор чувствовал в самом себе напряжение из-за зудящей потребности заблокировать в своём сознании Алексея, который периодически появлялся в его восприятии, всё время преподнося советы и ненужные в данной обстановке обстоятельные рассуждения. Когда-то давно Виктор сам обучал Алексея «информационным штурмам», как это он сам называл, перераспределяя специфические знания между собою. Это помогало во многих случаях, благодаря которым Виктор достаточно быстро стал довольно богатым, чтобы начать самостоятельно расследовать необычные свойства своего головного мозга. Но когда Алексей стал отключать его сознание, он не на шутку был озадачен этой новой в его жизни проблемой, которую теперь должен был решить без помощи Алексея.
Неожиданно в его голове раздался голос самого Алексея: «Что, хочешь от меня избавиться? И кто уйдёт первым?»
Одновременно с места напротив с ним заговорил Михаил.
— Что-то я давно не видел на твоём лице подобную ухмылку. Нам стоит бояться? — злорадно добавил Михаил, оглядев всех за столом, словно настраивая их против Виктора.
Когда к столу подошёл Степаныч, Михаил своё внимание переместил на хозяина дома, однако не упуская из внимания Виктора, который уже разглядывал первые розданные карты.
Подошедший к разговорчивому Михаилу хозяин дома дружелюбно похлопал его по плечу и с широкой улыбкой произнёс:
— Ты, Михаил, по всей видимости, уже разговелся!
Михаил, быстро сбросив свои карты, несколько торжественно сказал:
— Свой первый сброс карманной пары я посвящаю тебе, Степаныч!
Степаныч одобрительно кивнул головой и ответил:
— На удачу! На удачу!
Михаил продолжил, отвернувшись от стола и полуобняв хозяина дома:
— Твои именины — лучший предлог, чтобы потрясти фишками и своими карманами! Счастливая пора не рисковать в игре и зарабатывать. Напомни, дорогой, а то я что-то не помню в новом уставе покерного турнира, что вы прислали на почту моей жены, сколько в покер-руме остаётся рейк? А то что-то стал смущать наш новый статус.
Степаныч, улыбнувшись в ответ, проговорил:
— Всё ты знаешь, если уже начал играть. А то мы тебя не знаем!
Все сидящие за столом заулыбались вместе с дилером.
Всю эту словесную перепалку Виктор молчаливо и пристально смотрел на Михаила, изменив своё выражение лица на строго-сосредоточенное. Что-то в его взгляде заставило Михаила отвести глаза. Виктор, уловив слабую победу над Михаилом, посмотрел влево, на место возле себя. Это одиннадцатое место всегда было за Алексеем, но сейчас оно пустовало.
Дилер скинул очередную раздачу карт, вместе с которой на своём месте появился Алексей. Немного поёжившись на месте, он произнёс, обращаясь к Виктору:
— Наш Миша сегодня под чем-то интересным. Посмотри на его зрачки — как у кошки в темноте. Расширены, не сфокусированы… Психоделики? Зрелище будет забавным.
Виктор попытался сделать вид, что не заметил самого Алексея. Его взгляд остановился на Лиле, которая, почувствовав на себе чьё-то пристальное внимание, сразу сбросила карты.
Чтобы не вступать в прямой диалог с Алексеем, Виктор вместе с новой раздачей произнёс:
— Если сложить все значения игральных карт покера, получится триста шестьдесят четыре. На день меньше года. И каждая сука кричит, как заповедь в Библии: «Не бойся!»
Рядом сидевший с Михаилом седовласый мужчина лет шестидесяти, без особого интереса поддерживая разговор, переспросил:
— А високосный год?
Виктор посмотрел на собеседника:
— Что «високосный»?
— Я в високосный год родился, — не глядя на Виктора, произнёс мужчина.
— Ну не бойся тогда, — ухмыльнулся Виктор и сбросил свои карты.
Алексей, сидя по левую сторону от Виктора, также сбросил свои карты дилеру, впервые не показав их Виктору. Подобная самостоятельность Алексея, несмотря на уже произошедшие события, снова шокировала Виктора.
В это время за столом Лила сделала точный небольшой рейз, забирая банк. Виктор, наблюдая за ней, снова перевёл взгляд на Алексея.
В дверях зала появилась жена Михаила в богатом и вызывающем ярко-красном платье. Продвигаясь к мужу, она раздавала по дороге приветствия своим знакомым. Подойдя к нему, она что-то шепнула ему на ухо, указывая в сторону, за дверь игрового зала, где хозяйка дома демонстрировала эксклюзивную сумочку. Михаил раздражённо махнул рукой, но потом покорно достал из кармана банковскую карту и передал её жене, которая тут же с очаровательной улыбкой исчезла из восприятия игроков.
Михаил после этого семейного реверанса на публике сразу проиграл банк и, несколько нервно вытирая со лба пот, спросил у Виктора:
— Чёрт! Как ты это делаешь?
— Что делаю? — переспросил Виктор.
— Как ты в своём нервяке умудряешься всё равно бомбить игру? Я ведь вижу, что с тобой что-то не так.
Виктор вместо ответа зло улыбнулся и посмотрел на Лилу, которая, слегка наклонив голову к столу, спокойно изучала уголки своих карт. Затем, улыбнувшись, Виктор произнёс, скользнув своим взглядом по лицу Михаила и снова остановив его на Лиле:
— Нравится наблюдать за человеком, который пытается считывать с меня информацию, которую я предложил ему для чтения.
Михаил, вглядываясь в лицо Виктора, несколько угрожающе произнёс:
— Снова пытаешься доминировать на блефе?
— Самолюбие ослепляет. Ты всегда знаешь только то, что тебе позволено знать, — в ответ коротко сказал Виктор.
За столом повисло тяжёлое молчание. Лила едва заметно усмехнулась.
Неподалёку стоявший хозяин дома, который всё это время разговаривал с новым потенциальным членом клуба, почувствовав напряжение за столом, подошёл поближе к Виктору и громко произнёс:
— Дамы, господа, может, немного прохладительных напитков? Для снять напряжение и отметить мой шестой десяток плюс двойка червей.
Улыбнувшись сказанному, он кивком головы дал сигнал официантам, которые, засуетившись, начали подходить к столам и спрашивать о желаниях игроков.
Виктор попросил сто грамм конька с дольками лимона и стакан с водой. Алексей со своего места внимательно посмотрел на Виктора и многозначительно проговорил:
— Ты действительно готов к самостоятельности?
Виктор никак не отреагировал на слова Алексея, разглядывая свои карты после новой раздачи.
Вскоре официант поставил на столешницу рядом с Виктором коньячную рюмку с содержимым и блюдце с дольками лимона и уже собирался было поставить рядом стакан с водой, но Виктор, быстро перехватив стакан, демонстративно поставил его перед Алексеем, пронзительно взглянув ему в глаза. Затем большим глотком он отпил содержимое коньячного фужера.
Алексей, улыбнувшись на это, так же тихо, словно самому себе, произнёс:
— Активно учишься самостоятельности?
Неожиданно для самого себя, анализируя слова Алексея, Виктор сбросил сильную руку на флопе с флеш-дро. Затем, рассматривая рубашку своих сброшенных карт, он осознал, что сейчас его больше всего беспокоит не столько то, что разворачивается за покерным столом, сколько то, что происходит с ним самим.
Алексей, глядя на происходящее с Виктором, улыбнулся и беспристрастно сбросил свои карты.
В это время к ещё одному игроку за покерным столом плавно подплыла с очаровательной и раздевающей улыбкой его спутница — высокая и статная девушка в коктейльном платье бирюзового цвета с кокетливыми лампасами зелёного цвета. Игорь, сосредоточенно и нервно разглядывая уголки своих карт, почуял выразительный взгляд своей девушки и, не глядя на спутницу, достал из кармана кредитку чёрного цвета и обречённо передал её своей девушке. Она что-то кокетливо прошептала ему на ухо и, поцеловав макушку его головы, так же плавно, но уже вдохновлённо скрылась за спинами играющих в соседнюю комнату, в которой что-то шумно обсуждали женские голоса.
Анатолий, проводив взглядом красивые формы молодой женщины, немного поёрзав на своём стуле, сбросил карты и, посмотрев на Виктора, спросил:
— Как по-твоему, где граница между нормой и… отклонением? В психическом плане.
Виктор, внимательно разглядывая на столе края своих карт, бросил взгляд на Анатолия. Затем, решительно произнеся «Олл-ин» против рейвза Лилы, выпрямился и лениво ответил:
— Не стоит беспокойства. Даже твоя мама, когда говорит о том, что она твоя мама, одержима этим расстройством, — и на выдохе дополнил: — Только в этом случае диагнозы не ставят… Всё остальное, что не позволяет человеку рефлексировать, создаёт в нём самом расстройство личности.
Айтишник после сказанного, недолго думая, сбросил свои карты. Лила в ответ на вызов Виктора внимательно посмотрела на него. Немного подумав, она сбросила свои карты и, улыбаясь уголками рта, произнесла:
— Рискованный блеф!
Виктор, не реагируя на слова и интонацию Лилы, продолжал смотреть на Анатолия, пытаясь понять, насколько тот его услышал. Ничего не обнаружив в стеклянных глазах мужчины, он повернулся к Лиле и несколько уставшим голосом произнёс:
— Сбросить хорошие карты порой более рискованная задача. Просто менее очевидная.
       
В то время, когда Виктор произносил свой назидательный монолог, в игровой зал заплыла ещё одна миловидная и стройная дама в приталенном платье серого цвета, подчёркивающем красивую и статную фигуру. Она осторожно зашла за спину Анатолия и, что-то шепнув ему, виновато опустила голову. Анатолий смерил её ледяным взглядом, отрицательно покачал головой. Дама, опустив голову, обиженно медленно скрылась в полумрак комнаты. Анатолий несколько раздражённо произнёс над столом:
— Степаныч, у вас что там, опять аукцион брендовых сумочек проводится?
Оторвавшись от беседы с кем-то, на свет юрко вышел Степаныч и, улыбаясь, ответил:
— Могу гарантировать, что деньги, потраченные на нашем аукционе, ты уже никогда не проиграешь. Вкладывать инвестиции в свою семью всегда выгодно. Лучше давай выпьем за наших прекрасных дам, которых мы заслуживаем.
— В свою семью, конечно, оно выгодно, — с печальным вздохом произнёс Анатолий.
Степаныч, широко улыбнувшись реплике Анатолия, повернулся к Виктору и, взяв его за плечо, спросил:
— Читал про новый ИИ, который якобы может предсказывать поведение человека по микровыражениям? Неплохо с ним на покерные баталии выходить!
Виктор слегка дёрнул своим плечом, на которое положил свою руку Степаныч, и несколько раздражённо произнёс:
— Слепое заигрывание с ИИ в долгосрочной перспективе создаст вспышку нейродегенеративных проблем.
Алексей, иронично улыбнувшись:
— В этом сне каждый суровыми нитками штопает свою виртуальную реальность паутиновыми нитями…
Виктор в ответ пронзительно посмотрел на Алексея и с вызовом в голосе спросил:
— Знаешь, почему против фиша нельзя блефовать? Он настолько тупой, что может выиграть.
Михаил, оглядев игроков за столом, несколько высокомерно произнёс:
— Здесь вроде фишей нет.
Виктор перевёл взгляд с Алексея на Михаила и с усмешкой в уголках рта проговорил:
— Может, ты просто на себя не смотришь?!
За столом воцарилось долгое молчание. Игроки несколько недоуменно переглянулись. Лила исподлобья внимательно наблюдала за Виктором с профессиональным интересом психолога. Михаил, спрятав взгляд в своих картах, слегка повернувшись в сторону соседа-айтишника, тихо произнёс в ответ на слова Виктора:
— Чокнутый ублюдок…
Виктор, услышав шипение Михаила, холодно и опасно улыбнулся.
Дилер с беспристрастным видом в очередной раз разбросал карты для новой интеллектуальной битвы. Все игроки за столом нырнули в свои карты и немного отвлеклись от странного разговора Виктора.
Игра продолжалась. Вязкая, как смола, тишина периодически прерывалась лишь шелестом карт и стуком фишек. Виктор играл отстранённо, его лицо было непроницаемым, но внутри шла непрерывная война. Алексей стал наглее. Он больше не шептал, его мысли звучали в сознании Виктора как приказы, как неоспоримые факты, разрушая выстроенную годами стену содержательного контроля.
После очередного крупного банка, который Виктор забрал на ривере, заставив Михаила сбросить сильную комбинацию, Алексей материализовался слева особенно отчётливо. Он с лёгкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрел на свои невидимые карты, а затем перевёл взгляд на Виктора.
— Тайтово-пассивный мир рухнул, — голос Алексея прозвучал в голове Виктора с ноткой торжественности. — Печальная пора для тех, кто верит, что всё контролирует.
Внешний мир отреагировал на внутреннее напряжение. Игорь, бывший военный, который привык замечать малейшие отклонения от нормы, обеспокоенно посмотрел на Виктора.
— Виктор, с кем ты разговариваешь?
Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Несколько игроков подняли головы от карт. Лила на миг перестала тасовать в левой руке свои фишки, её внимательные глаза сузились, разглядывая Виктора.
Виктор резко поднял голову, словно его вырвали из глубокого транса. Взгляд был мутным.
— Что? — спросил он.
Игорь, не сводя взгляда с Виктора, с той же интонацией произнёс:
— С кем ты разговариваешь?
Через небольшую паузу последовал сухой и чёткий ответ Виктора:
— С единственным и достойным здесь соперником.
— С самим собой, — добавил Алексей в его сознании, но Виктор не повторил эти слова. Он лишь смотрел на Игоря так, словно видел его впервые.
Дилер начал новую раздачу. На флопе новой партии на зелёное сукно легли три карты, от которых по столу пронёсся судорожный вздох. Туз червей. Туз пик. Туз бубен.
— Боже… — выдохнул Михаил, его глаза расширились от суеверного ужаса.
Алексей, сидевший слева от Виктора, положил на стол свои невидимые карты. На них, сотканный из тени и абсолютной уверенности, лежал четвёртый туз — крестовый.
— Какой иконостас! — восхищённо произнёс Алексей. — Суицидальный набор.
Виктор смотрел на этот призрак четвёртого туза, и на его лице отразился странный, больной восторг.
— Мир — это хорошее место, — прошептал он, и от его шёпота Лила непроизвольно поёжилась. — За него стоит бороться… С самим собой… Насмерть.
Он молча сгрёб фишки, которые по праву принадлежали Алексею. Эта внутренняя победа фантома над ним самим была очевидна только ему.
— Как ты это делаешь? — выдохнул он в пустоту, глядя на Алексея. — Как ты получаешь контроль?
Алексей наклонился к нему, его улыбка была одновременно сочувствующей и торжествующей.
— Я не получаю контроль. Я просто перестаю бояться его потерять.
Затем, отклонившись назад, он загадочно добавил:
— Алиса — ключ. Она видит меня, а не тебя. Не осознавая того, она меня включает, а не ты.
При упоминании Алисы лицо Виктора исказилось. Это было единственное, что пробило его броню.
— Почему? — вопрос был едва слышен.
— Это твой вопрос! — отрезал Алексей.
— Как она включает тебя?
Алексей улыбнулся, не сводя с Виктора взгляда.
— Когда перестаёт бояться потерять контроль над собой.
Виктор, получив новые карты, уставился в них, уже не пряча от других, но и не видя их. Его мысли были далеко. Игра для него закончилась.
Алексей, не сводя взгляда с Виктора, сказал:
— Реальность внешнего мира определяется степенью его предсказуемости. Не так ли? — И, склонившись к Виктору, продолжил: — Человек старательно создаёт этот предсказуемый мир, врастает в созданные собою маски и образы, но при этом жаждет, чтобы его воспринимали живым, чистым и подлинным. Ты понимаешь? Или просто понять это становится уже слишком сложно?
— На сегодня с меня достаточно, — глухо сказал Виктор и поднялся.
Стол замер.
— Что?! — изумился Михаил. — Ты никогда не уходишь первым!
— Виктор, всё в порядке? — обеспокоенно спросил Игорь.
— Просто нужен свежий воздух.
Виктор, слегка шатаясь, направился к выходу. Алексей тенью скользнул за ним, но у самой двери обернулся к столу. На его призрачном лице играла торжествующая улыбка. Лила, не видя его, поймала этот несуществующий взгляд и слегка нахмурилась, словно почувствовав сквозняк из иного мира.
— Бежишь? — шепнул Алексей на ухо Виктору. — Хороший способ контроля!
Виктор застыл на пороге. Он боролся с желанием ответить, обернуться, ударить. Но вместо этого выражение его лица медленно изменилось. Раздражение ушло, и на его месте появилась глубокая, пугающая задумчивость. Он словно заглянул в какую-то бездну внутри себя.
За столом игроки озадаченно переглядывались. К Виктору подошёл Степаныч.
— Виктор, тебя проводить? Мой водитель может тебя отвезти.
Виктор, всё ещё находясь в глубокой задумчивости, отрицательно покачал головой. В этот момент из соседней комнаты, где проходил аукцион дамских сумочек, раздался грубый женский мат, а затем шум, похожий на драку, и звон разбитой посуды. Степаныч, чертыхнувшись, бросился туда.
Виктор, словно защищаясь от этого внешнего хаоса, который был лишь отражением его внутреннего, инстинктивно закрыл уши ладонями и вышел из игровой комнаты.
— Что это, чёрт возьми, было? — нервно спросил Михаил, глядя на пустой стул Виктора.
— Знаете, говорят, что от великого ума до безумия один шаг, — задумчиво произнёс Анатолий.
Лила тихо, почти про себя, глядя на опустевшее место Виктора, промолвила:
— А может, от безумия до величия? Слишком уж он умён для нас.
— Не умных не любят, а тех, кто умнее, — вздохнул Анатолий.
Дилер начал собирать карты. На месте, где сидел Алексей, на мгновение появился смутный силуэт, а затем исчез, оставив только идеально сложенные фишки и две карты рубашкой вверх.
Невыразимость
Мир Артёма Волкова всегда был миром элегантных уравнений. Он видел скрытую математику в полёте листа, в ветвях дерева, в спиралях далёких галактик. Эта способность видеть структуру там, где другие видели хаос, сделала его блестящим физиком-теоретиком. Его разум парил в многомерных пространствах, легко оперируя концепциями, недоступными большинству. И этот же разум стал его клеткой.
Его жена Елена, искусствовед с тёплыми глазами, была его константой в мире флуктуирующих переменных. Она восхищалась его проницательным интеллектом, даже когда не понимала его до конца. Рождение детей — сначала Максима, потом Оли — стало для Артёма событием, сравнимым с открытием новой фундаментальной силы. Любовь, нежность, ответственность — эти иррациональные, не поддающиеся точному расчёту величины ворвались в его упорядоченную вселенную.
И система начала давать сбой. Числа, бывшие его инструментом, стали голосами. Не безумными приказами, а холодным, непрерывным потоком анализа вероятностей, рисков, отклонений от нормы. Смех Оли анализировался на предмет скрытых патологий. Желание Максима поиграть оценивалось с точки зрения оптимального распределения временных ресурсов. Любые чувства давно уже превратились в переменную с непредсказуемым поведением, а значит — в источник угрозы.
Он пытался защитить свою семью от хаоса внешнего мира, но его методы, продиктованные искажённой числовой логикой, стали опасны. Он мог часами выверять траекторию качелей, забыв о голодном сыне. Он мог впасть в тихое отчаяние, если дочь не могла постичь симметрию снежинки, видя в этом предвестник её будущих интеллектуальных неудач.
Точкой расхождения стал тот страшный вечер. Основываясь на сложном анализе криминогенной статистики района, прогноза погоды и даже солнечной активности, его расчёты выдали пик «вероятности внешней угрозы» между 20:00 и 21:00. Единственным логичным решением для его разума было минимизировать контакт детей с внешним миром. Он запер семилетнюю Олю и десятилетнего Максима в детской, спокойно объяснив через дверь, что это необходимо для их безопасности согласно уравнению N.
Их испуганные крики, удары маленьких кулачков в дверь были для него лишь «акустическими помехами», подтверждающими стрессовое состояние системы, но не сигналом их ужаса.
Елена нашла их плачущими, забившимися в угол. Взгляд, которым она посмотрела на Артёма в тот вечер — взгляд, полный не гнева, а бездонной боли и страха за него и за детей, — стал той сингулярностью, которую его разум уже не смог обойти. Он сам осознал — или, вернее, его расчёты показали с вероятностью 99,9%, — что его присутствие является дестабилизирующим фактором высшего порядка. Он стал опасен для тех, кто был ближе ему и дороже всего на свете.
Когда-то давно медленная смерть от онкологии его первой жены стала восприниматься Артёмом своеобразным обжигающим проколом в пространстве, из которого стала выходить энергия.
Всеми способами, одержимо и настойчиво он пытался удержать эту вытекающую энергию, что обернулось фрактальной и рекурсивной функцией, требующей вычисления всех входящих параметров, включая понятие «любви». Но сложность была заключена в том, что самая первая в этом уравнении функция была невыразимой, отражаясь в вопросе «Кто я?».
Её уход подтолкнул Артёма к решению этой функции, и чем сильнее он двигался в сторону математического ответа на это уравнение, тем сильнее он выдавливал себя из самой жизни, замыкая восприятие в фокусе вычислительных систем. Вкус любви с тех пор для него воспринимался непостижимой болью, которая с возрастом только приумножалась в попытках упорядочить этот хаос.
С этим ощущением он пошёл в новые отношения, которые давались ему, как он считал, на преодоление, для решения самой важной задачи.
Решение о госпитализации было обоюдным и мучительным. Клиника доктора Виктора Евсеева, частная, элитная, с репутацией места, где применяются самые передовые, порой экспериментальные методики, казалась единственным выходом. Артём вошёл в её стерильные стены с чувством фатальной неизбежности, словно частица, попавшая в гравитационный колодец. Его личный мир окончательно схлопнулся до мира чисел — единственного, что он ещё мог пытаться контролировать.
Тишина в крыле повышенного наблюдения клиники доктора Евсеева была абсолютной и какой-то неживой, словно отсюда откачали не только звук, но и саму вероятность случайности. Клиника была ультрасовременной: гладкие поверхности, бесшумно скользящие двери, новейшее диагностическое оборудование, мелькавшее за дверями процедурных кабинетов. Слухи о серьёзном финансировании клиники, связанном с закрытыми исследовательскими программами, для Артёма подтверждались множеством наблюдений и несложных выводов.
Бежевая плитка коридора, уложенная с маниакальной точностью, отражала безжалостно-ровный свет люминесцентных ламп, уходя в перспективу, которая казалась математически выверенной и оттого ещё более гнетущей. Воздух пах хлоркой и чем-то ещё — застарелой тревогой, въевшейся в сами стены. Палата Артёма была такой же стерильной и упорядоченной. В клинике их не маркировали. Только медперсонал, как и официанты, знающие свои столы по номерам, легко скользили вниманием по невидимым цифрам палат.
Единственным живым элементом в клинике, если можно так выразиться, был Артём Волков.
Он сидел в своей палате у окна, спиной к двери, его фигура в серой безликой пижаме казалась почти двухмерной на фоне прямоугольника оконного проёма. Свет падал на его лицо сбоку, выхватывая острые высокие скулы, прямой тонкий нос и высокий, чистый лоб мыслителя, на котором уже залегла тень не возраста, но изнуряющего внутреннего труда. Тёмные, коротко стриженные волосы лежали почти идеально, лишь пара непокорных прядей упрямо выбивалась, нарушая общую геометрию. Поджарый, даже сухощавый, он двигался мало, и в этой неподвижности чувствовалась не расслабленность, а предельная концентрация, словно он решал сложнейшее уравнение, используя ресурсы не только мозга, но и всего тела.
Его длинные нервные пальцы медленно скользили по пластиковой поверхности подоконника. Это был утренний ритуал — проверка сенсорного ввода и его корреляции с внутренними моделями.
«Температура: 21,8° C. Текстура: гладкая, коэффициент статического трения ~0,35. Отклонение вибрации от фонового шума здания: +2%. Вероятно, работа лифта в соседнем корпусе. Данные консистентны».
Резкий скрип тележки с лекарствами в коридоре заставил его вздрогнуть — короткое, почти незаметное напряжение в плечах. Его взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на двери, серые пронзительные глаза сузились.
«Задержка доставки медикаментов: 8 минут 47 секунд от стандартного графика. Причина: неизвестна. Потенциальное нарушение протокола. Уровень энтропии системы возрастает. Тревожность: +15%».
Он прикрыл веки, пытаясь выровнять дыхание. За внутренней поверхностью век немедленно вспыхнули ряды цифр — его единственное убежище и его же клетка.
«Пульс: 94 уд/мин. Давление (расчётное): 135/88 мм рт. ст. Выброс кортизола: вероятен. Запустить протокол стабилизации: контролируемое дыхание, квадрат 4-4-4-4».
Дверь открылась без стука. Привычно. Вошла медсестра Анна, полноватая женщина с усталым, но добрым лицом и неизменным запахом ландышевого одеколона, который Артём классифицировал как «раздражитель средней интенсивности».
— Артём Сергеевич, ваши утренние, — её голос был ровным, привыкшим к отсутствию ответа. Она поставила пластиковый стаканчик с таблетками на тумбочку. — Кажется, сегодня будут обсуждать вашу… динамику с исследовательской группой.
Артём молча кивнул, его взгляд быстро просканировал её: «Лёгкая асимметрия зрачков. Недосыпание? Повышенное внутричерепное давление? Микроинсульт? Вероятность последнего <0,1%. Игнорировать».
Он взял стаканчик, его пальцы на долю секунды коснулись её руки. Контакт был неприятен — чужая, непредсказуемая биологическая система.
— Спасибо, — голос прозвучал глухо, с характерной лёгкой хрипотцой, словно им редко пользовались. Он проглотил таблетки под её взглядом, отмечая горьковатый привкус лекарства.
«Состав: неизвестен. На нейролептики, которыми в последний раз пользовался 12 лет, 4 месяца и 12 дней назад, состав не похож. Назначение: вероятно, не только седативное. Возможно, направлено на стимуляцию определённых когнитивных паттернов? Цель: неизвестна. Побочные эффекты: тремор усилен на 7%, сухость во рту +12%. Когнитивные функции: требуется дополнительный тест после пика концентрации в крови (t ; 1,5 ч)».
Анна ушла. Артём остался один. Он подошёл к кровати и сел, механически расправив складки на одеяле. Его взгляд зацепился за фотографию на тумбочке: Лена, Максим, Оля. Летний пляж, солнце, брызги воды. Лица, искажённые смехом — эмоцией, которую его мозг классифицировал как «иррациональный всплеск нейрохимической активности». Но где-то под слоем расчётов, под бронёй цифр шевельнулось что-то иное — тёплое, болезненное, почти забытое. Артём, глядя на фотографию, растерянно встал с кровати. Он не мог придать этим беспорядочным чувствам объяснения.
Заботливо стараясь сохранить в себе это тонкое и чем-то родное восприятие, Артём вышел из палаты. Бредя по длинному коридору клиники в сторону комнаты отдыха, он прятал свой взгляд в пол, чтобы происходящее по пути не расплескало эту удивительную и скользящую чувственность. Мысли на этом фоне инерционно продолжали блуждать по фотографии в разрисованной в клетку памяти.
«Воспоминание: класс A (высокая эмоциональная значимость). Уровень дофамина при активации: +3 ; (стандартных отклонения). Потенциальная дестабилизация. Подавить?»
Артём заглянул в глубину своего собственного мышления, которое ранее мог так же стабильно анализировать и измерять, но что-то снова в нём шевельнулось. Стабильные ранее параметры ментально-акустического глубомера пошатнулись и преобразились в туманном восприятии самой глубиной.
«Проанализировать», — сделал выводы Артём. «Проанализировать», — совершенно не рационально повторно произнёс он самому себе.
Он шёл по коридору и механически протянул руку к воображаемой фотографии, но движение поднятых рук замерло.
«Слишком опасно», — слишком много неконтролируемых переменных блуждали в его восприятии.
Пройдя в комнату отдыха, в которой располагались восемь столов и тридцать восемь стульев, он присел за свободный стол, на котором лежали нарды. В комнате находились ещё люди. Кто-то играл в карты, кто-то рисовал в альбоме, кто-то смотрел по телевизору программу о животных. Артём автоматически вынес их всех за скобки своего собственного восприятия. Но девушка, сидевшая напротив, устойчиво сохранялась в сознании. Артём быстро посмотрел на неё и сразу опустил взгляд.
Его взгляд остановился на содержимом нард. Геометрия хаоса, разбросанных на доске фишек инерционно напомнила ему созвездие Южный Крест, состоявшее из тридцати видимых невооружённым взглядом звёзд и ещё примерно стольких же невидимых.
«Что значит — ещё столько же?! Примерно?! Откуда эти переобобщения?! И почему тридцать звёзд, когда в созвездии Креста всего пять? Почему пять?»
Артём осторожно дотронулся до доски и слегка сдвинул её по часовой стрелке. Что-то далёкое и знакомое снова дёрнулось внутри и завибрировало. Переменные цифр и смыслов в призрачном фейерверке своих замыслов разлетелись от эпицентра мышления.
Ещё пытаясь проявлять самостоятельность, разум старался вернуть математические данные в поле своего контроля, но понимание живой глубины космоса, которую ещё не могут постичь измерительные величины человеческой мысли, смыло видимость знаний о созвездии.
Самодостаточность чисел Артём ощущал на вибрационном уровне, и благодаря этому функциональность его опыта преобразовывалась в процессы внешнего взаимодействия. Но что-то начало давать сбой.
Мифологические истории, как последняя, грубая попытка удержать предсказуемость и накопленный порядок знаний, ещё пытались проявить свою рассудочность, но что-то вытекало из орбиты понимания, обнажая внешние контуры иного мира.
«Где я её мог видеть?»
Артём перевёл взгляд с узоров на доске на телевизор, висевший перед ним на стене.
«Диагональ 39. Соотношения сторон 1366;768. Где я её мог видеть? Здесь, в клинике».
В тонкой рамке квадрата с доски на него бежал табун из тридцати двух лошадей, вываливающийся за рамки телевизора. Инерционно Артём, защищаясь, выбросил перед собой руки ладонями вперёд и опустил свой взгляд с телевизора. Слегка успокоившись, он снова увидел перед собой Алису, которая сидела за соседним столом и что-то рисовала оранжевым карандашом в своём альбоме. Артём быстро убрал руки на колени и спрятал свой взгляд в созвездие Южного Креста.
Мозг начал привычно отсчитывать свои показатели: «Объект АЛС. Компактна. Время входа в восприятие: 10:03:15. Соответствует графику вероятности (пик между 10:00 и 10:30). Статус: не входит в стандартный медперсонал. Цель её присутствия: терапевтическая? Наблюдательная? Текущее состояние объекта: спокойное. Потенциальная угроза: минимальна. Уровень доверия (условный): 27%. Нет. Она что-то непонятное пишет оранжевым карандашом в альбоме для рисования. Уровень доверия 15%».
Движения карандаша в её руке были выверенными и отточенными. В ней не было ни суетливости персонала, ни показного сочувствия посетителей. Уровень доверия поднялся до 35%.
Её присутствие становилось привычным фоном, константой в уравнении его больничных дней. Артём удивился подобной реакции в самом себе.
«Степень удивления не высчитывалась».
Неожиданно она посмотрела на него.
«Почему неожиданно? Это было предсказуемо, так как он сам пристально рассматривал АЛС».
Взгляд Алисы не выражал вопроса и не пытался «заговорить» с Артёмом.
«Она просто была. Наблюдала. Нет. Созерцала!»
Её спокойствие не было апатичным — скорее оно походило на затаённое дыхание перед прыжком, на предельную концентрацию внимания.
«Уровень доверия не высчитывался. Оттенок невидимой опасности заметно стал повышать другой уровень — тревожности. Скорость реакции на неизвестность повысилась резко на 67%. Опасность должна быть объективной!»
Артём снова украдкой посмотрел на Алису. Он вспомнил, как два дня назад встретил её испуганные и усталые глаза в коридоре клиники. Что-то привлекло внимание к ней, и он не мог тогда измерить свой интерес. Тогда она бежала не математично, без последовательной поступи. Словно хромая где-то внутри себя. Эта несимметричная поступь напоминала в нём о его боли, которую он никогда не мог измерить.
На Алисе была всё та же одежда, которая за пределами клиники не поддавалась никакой логике.
«Цвет: бежевый со сливочным оттенком. Длина волны: ~500—550 нм (отражённый спектр). Ассоциация: нейтральность, стабильность, число 4».
Уровень тревожности снова начал снижаться. Более того, его внутренние датчики, обычно сканирующие мир на предмет угроз и отклонений, регистрировали её присутствие как некий иной тип сигнала — низкочастотный, стабильный, почти неуловимый для его привычных алгоритмов анализа. Это было не просто спокойствие или предсказуемость, это было нечто, что резонировало с глубоко скрытым уровнем его собственного сознания, тем, что лежало под слоем чисел и знаком бесконечности. Это необъяснимое ощущение одновременно интриговало и слегка дестабилизировало его систему — не угрозой, а именно своей невыразимостью.
Тревога снова начала подниматься в восприятии, но что-то настойчиво хотело запомнить это слово. «Невыразимость! — оценить единицу понимания в ряде других случаев».
Артём, слегка подавшись вперёд в сторону Алисы, задел рукой доску с фишками, которые от лёгкого толчка сместились со своих привычных мест, нарисовав на доске очертания другого созвездия. Но рассудочность уже не нырнула в свои вычисления.
Алиса молча смотрела на него и ничего не говорила.
«Уравнение неполное. Цель её взгляда?»
Алиса снова наклонила голову к альбому и начала что-то рисовать.
Артём совершенно иррационально встал со своего места и двинулся к соседнему столу, за которым сидела Алиса. Созвездия на доске остались за его спиной, и его странным образом не тревожила «невыразимость» в этом уравнении. Он без какой-либо робости сел рядом с Алисой, словно она сама просила его это сделать, с его разрешения.
Алиса перевела взгляд с рисунка на Артёма. Во взгляде Алисы не было ни оценки, ни жалости. Только глубокое, внимательное наблюдение, словно она считывала не только его слова, но и паузы между ними.
Алиса без какого-либо подтекста в интонации напрямую спросила:
— Новые таблетки?
Артём замер. Её прямая, но неагрессивная наблюдательность обезоруживала. Его автоматические защиты дали сбой.
«Реакция: зафиксирована. Пульс: +9 уд/мин. Анализ вопроса: прямой, фактический, не содержит эмоциональной нагрузки. Ответ: не требуется».
— Да, — ответил он, удивившись своему ответу. — Корректировка терапии. Стандартные побочные эффекты. В пределах допустимой нормы.
Взгляд Алисы оставался прямым и серьёзным, словно она принимала его ответ не как симптом, а как важную информацию.
Артём неосознанно потянулся взглядом к рисунку Алисы. Разум не успел рассчитать степень любопытства, поскольку на рисунке он увидел своё собственное изображение.
Рисунок был сделан лёгким, но точным наброском. Фривольная игра с пропорциями выражений и характерными деталями лица не создавали в Артёме дискомфорта. Уровень тревожности не стал крутить счётчик своих показателей.
Им кто-то был заинтересован. Не просто заинтересован, но видел в нём что-то иное, что он сам не мог бы демонстрировать внешнему миру. Это не было шаржем и не было портретом. Какая-то средняя величина.
«Или середина между двумя значениями?»
Руки Артёма с каким-то живым автоматизмом потянулись к чистому листку, который лежал рядом с разбросанными на столе цветными карандашами. Просканировав среди них простой карандаш, он, взяв его в руки, быстро начертил на листе фрактальное Мандельбротово множество.
Алиса посмотрела на рисунок Артёма и, улыбнувшись, произнесла:
— Выглядит как палиндром. Нет разницы, с какой стороны смотреть на ваш рисунок, с моей или с вашей. Красиво, когда что-то созидающее стирает при этом границы!
В груди Артёма что-то дрогнуло. С ним давно так никто не говорил о том, что он делал.
«Эмоциональный отклик: +2 ; (удивление, интерес). Когнитивный диссонанс: объект АЛС демонстрирует понимание концепции, нехарактерное для непрофессионала. Требуется переоценка объекта».
— Палиндром — это лишь одна сторона, — сказал он, сам удивляясь тому, что продолжает разговор. Его голос был всё ещё сдержанным, но в нём появилась новая нотка интеллектуальной живости. — Истинная красота — в границе. В переходе от порядка к хаосу. Там, где система теряет предсказуемость. Вот здесь, — он неосознанно качнул головой в сторону её рисунка, где был изображён он сам, и с нотками грусти, которую не прогнозировал, добавил: — На границе множества. Бесконечная сложность.
Алиса внимательно слушала, её глаза не отрывались от его лица. Она не перебивала, не пыталась интерпретировать его слова через призму диагноза. Лишь изредка она что-то добрасывала карандашом на свой рисунок, как бы делая лёгкие дополнения к тому, что начинала понимать об Артёме.
— Хаос вас и притягивает, и пугает? — спросила она тихо.
Артём пристально посмотрел сначала в правый зрачок глаза Алисы, затем в левый. Этот вопрос был… опасным. Он затрагивал самую суть его внутреннего конфликта. Он привык бороться с хаосом, контролировать его, вычислять и одновременно находить в этом какую-то странную притягательность. Он не мог отрицать завораживающую природу своей внутренней боли. И теперь перед ним сидел тот, кто проницал в глубины его интимного самоистязания.
— Хаос… содержит информацию, — уклончиво ответил он. — И всегда больше, чем порядок. Но его трудно расшифровать. Поэтому и опасно. Здесь, в этой клинике… кажется, пытаются его облечь в форму.
— Может, вам не нужно тогда расшифровывать это в одиночку? — Алиса слегка улыбнулась, что сделало её лицо ещё теплее. — Покажете мне эту границу?
Артём колебался лишь мгновение. Пальцы его правой руки, слегка помяв карандаш, начали было рисовать, но Алиса в этот момент произнесла:
— А вы могли бы это сделать цветными карандашами?
Артём посмотрел на Алису так, словно она начала рисовать хаос раньше, чем он мог это представить.
Он посмотрел на разбросанные по правую руку цветные карандаши и задумался: какого цвета хаос? Разум выдавал в сознательное ответы, которые не сочетались с ранее выработанным порядком. Его внутренний голос, послушно следовавший за автоматической рассудительностью, неожиданно проговорил: «Нет! Я хочу рисовать хаос сразу всеми карандашами».
Артём неожиданно вслух повторил:
— Нет! Я не хочу упорядочивать хаос простым карандашом.
Артём виновато посмотрел на Алису, но она не выражала ни испуг, ни удивление.
— Странно?! — снова вслух произнёс Артём, глядя на Алису, одновременно подумав про себя: «Давно забытое словно».
Артём неловко сгрёб руками ближе к себе все цветные карандаши на столе и снова посмотрел на Алису. «Боже, что я делаю!» — удивлённо воскликнул про себя Артём, рассматривая, как вычислительная система его рассудочности пытается осколками цифр и диаграмм оценивать параметры возникшей из ниоткуда чувствительности. Что-то совсем другое измеряло проницательный и одновременно заботливый взгляд Алисы. «Кажется, она видит не меня, а что-то более ценное во мне. Ценное?! Это ещё какие такие ценности?» — вполз в восприятие жёсткий голос рассудочности.
Чтобы немного ослабить этот голос, глаза Артёма начали блуждать по цветным карандашам.
«Систематическая десенсибилизация. Форма поведенческой психотерапии, чтобы снизить уровень тревожности. Уровень тревожности: 50%. Необходимость рисовать хаос цветными карандашами: 0%. Доказывать что-то АЛС: 0%… Что-то? Что-то — ЭТО ЧТО?»
За окном начинался дождь. Крупные капли забарабанили по стеклу в такт беспокойному хаосу внутри головы Артёма. Он перевёл блуждающий взгляд от карандашей к окну и прислушался.
«Интенсивность осадков: ~5 мм/ч. Частота ударов капель: переходит в стабильную переменную. Звуковой паттерн: стохастический».
Но на этот раз Артём отчётливо заметил, что числа уже не вызывали в нём безопасности от вечно ноющей тревоги. Они просто описывали происходящее. А рядом сидел человек, который не боялся его реальности и, кажется, видел за сложными формулами не болезнь, а снова что-то иное в нём самом. Забытое? Возможно, ту самую «бесконечную сложность», о которой он только что говорил.
В этот момент хрупкое равновесие его мира сместилось в сторону… «невыразимости». Совсем немного. Но достаточно, чтобы в уравнении его изоляции появилась новая, неизвестная переменная. И имя ей было Алиса.
Внешний шум — скрип тележек, спор и гомон за соседним столом, даже навязчивый хор чисел в голове — отступил на второй план. Взяв в левую руку синий карандаш, он склонился над чистым листом бумаги, и мысли снова вошли в эпицентр восприятия.
«Синий грифель — частота цвета с длиной волны 450 нм. 6,7;1014 Гц. Плотность бумаги — 130—200 г/м2».
Но когда синий грифель коснулся бумаги, его мир, вопреки стопроцентному ожиданию, не сузился до размера этого листа, а развернулся восприятием самой комнаты, в которой находилось… только само восприятие. Что-то начало рисовать на бумаге, словно на невидимой поверхности всего пространства, объясняя одновременно тихим с непонятной беспристрастностью голосом:
— Вот уравнение… итерация… Точка уходит в бесконечность — это хаос… Точка остаётся внутри — порядок. — Артём взял другой карандаш, зелёного цвета, и спокойно продолжил: — А вот здесь, на самой грани…
Алиса слушала. Её лицо выражало живой интерес. Она смотрела на то, как Артём менял цветные карандаши, раз за разом танцуя своим лёгким росчерком по бумаге.
Он впервые за долгие месяцы заточения в собственной голове почувствовал нечто похожее на… диалог. Диалог не с собою через шевелящийся напротив субъект, а через проницаемое во всё пространство, где слияние всех со всеми не оставляло объяснений…
Не медицинский опрос, не снисходительное выслушивание медперсонала, не сопереживание, добавляющее интоксикацию в усталых знаниях о себе, а настоящий танец мыслей, которые не формировали субъектно-объектное восприятие, а как будто созерцали то, что было до любых объяснений. Он словно говорил на живом языке мироздания, охватывающем всё и вся.
Дождь за окном усиливался, превращая методично подстриженный газон в размытое акварельное пятно. Крупные капли барабанили по стеклу с равномерным ритмом, создавая акустический фон, который Артём анализировал, но уже без какого-либо беспокойства:
«Частотный спектр: пики в диапазоне 100—300 Гц. Амплитуда: флуктуирует, среднее значение ~45 дБ. Паттерн: стохастический, близкий к белому шуму в низкочастотной области. Эффект на нервную систему: потенциально успокаивающий из-за…»
Странное чувство, у которого не было границ, порхало в воздухе в свободном танце. Смесь интеллектуального азарта с эстетическим ощущением красоты создавала аромат забытого удовольствия от объяснения сложных вещей и… чего-то ещё, чему он не мог подобрать числового эквивалента. Уязвимость? Доверие? «Невыразимость?» Эти понятия уже давно были помечены в его внутренней системе как «опасные».
— Эта граница… она бесконечно сложна, — продолжил он, голос был тише, словно он делился тайной. — Увеличивайте любой её фрагмент, и вы снова увидите сложнейшие структуры, похожие на исходное множество, но не идентичные ему. Самоподобие, но не тождественность. Порядок, рождающийся из хаоса, и хаос, прячущийся в порядке. Это… фундаментальные принципы, повисшие в воздухе. В этом уравнении невозможно исключить Бога, который больше бесконечности.
Он нисколько не удивился своим словам. Теперь это было так естественно для вычислительной системы — познавать саму себя, не доказывая ничего. Невыразимость уже не соприкасалась с тревожностью.
Артём поднял глаза на Алису. Её лицо, освещённое мягким светом пасмурного дня, было неподвижно и одновременно гибко в своём проницательном внимании, словно она впитывала каждое его слово. Ни тени скуки или непонимания, но глубокая частота прямого и бестрепетного узнавания того, что есть.
— Похоже на жизнь, — тихо сказала она, и её голос обрёл чуть более глубокие нотки. — Не правда ли? Мы ищем порядок, строим планы, выводим закономерности, но всегда остаёмся на границе с непредсказуемостью, со случайностью. И возможно, именно эта условная граница и делает жизнь… живой?
Артём замер. Сравнение было неожиданным, почти пугающим своей очевидностью и одновременно новизной. Его разум привык разделять — иначе как рассчитывать? Но вот он — элегантный, предсказуемый мир математики, а вот — хаотичный, иррациональный, непредсказуемый мир того, что есть до определений!
Алиса предлагала распознать кажущуюся видимость форм! Ту самую, сложную, бесконечную, где одно непрерывно перетекает в другое, не видя разницы между собою. В какую рассудочность упаковать это? В какие чувства облечь это?!
«Аналогия: принята к рассмотрению. Коэффициент корреляции невозможно вычислить. Потенциальные импликации: дестабилизирующие, но уравновешенные. Уровень тревожности: +0. Уровень тревожности на уровень тревожности +0. Контраргумент: аналогия предлагает интеграцию, а не конфронтацию. Возможно, требуется дальнейший анализ… но необязательно!»
— Слишком много переменных. Слишком много… шума. Много расчётов необходимо для выявления этого шума! — произнёс с осторожностью Артём.
— А если не подчинять себе тишину, вам потребуются эти усилия? — мягко произнесла Алиса, её взгляд стал ещё пристальнее, словно она пыталась заглянуть за его слова. — Вы видите красоту, сложность, порядок и хаос одновременно. Вы можете это описать, понять. А что вы видите, когда смотрите, не оперируя понятиями? — Она запнулась, подбирая слова. — Как бы вглядываясь в само видение, не привнося туда никакие символы и желание тишины?
Сигнальная система Артёма замерла, словно бесконечно работающий компьютер отключился от электросети. Артём почувствовал, как к горлу подступает знакомый комок тревоги из-за возникшей пустоты, в которой не на что было опереться. Инстинкт самосохранения, как важный элемент физических законов этого мира, выбросил в сознательное сложный узор чувств для того, чтобы заякориться за горизонт пониманий.
Это были воспоминания о самых близких, о семье. Самый сильный элемент земного притяжения. Болезненная, хаотичная область его внутренней вселенной. Область, где его расчёты неизменно приводили к выводу о собственной опасности, неадекватности и несовершенстве.
Невидимый вычислительный механизм снова начал расшатывать свой массивный маятник. Словно забыв о себе, Артём снова соскользнул в мир уравнений.
«Предупреждение системы: вход в зону высокого риска. Вероятность эмоциональной дестабилизации: 65%. Рекомендуемое действие: прервать контакт, вернуться к базовым протоколам, вспомнить себя, вспомнить, что он Артём, уйти в свою комнату».
Но неожиданно вопреки… а может быть, благодаря информационным сигналам его тело расслабилось. Что-то в бескрайней невыразимости вкрадчиво выбросило новое уравнение: «Кем помнить, если некем забыть?»
Другое чувствование, тихое и родное, прикоснулось к немому ответу, выраженное в самом вопросе, обнажая самосущее восприятие прямого и ничем не обусловленного присутствия…
«Простое и изящное доказательство того, почему нельзя делить и умножать на ноль. Как важно в эти вычисления привносить само ощущение себя! В подобном восприятии ноль — это не пустота, а проявление в сознательном самого восприятия. Восприятие Боговости! Как раньше я этого не знал?! Вернее… не чувствовал».
Из рук на рисунок со сложными и цветными геометрическими узорами выпал карандаш.
Артём отвёл сияющие глаза от Алисы, словно боясь её напугать своим озарением, своей ментальной наготой.
Артём посмотрел на телевизор, который висел за её спиною. Зажатый рамками колеблющегося прямоугольника изнутри, на него смотрел… «Гепард, млекопитающее семейства кошачьих, обитающий в большинстве стран Африки и… СТОП!»
«Стоп! Уровень тревожности: 0,4%».
И снова что-то другое и невыразимое произнесло ласково: «Стоп! Ты просто есть!» Неуловимая и вязкая аналитичность уже привычно начала давать сбои. Что-то бесконечно рефлексирующее медленно сползало с невидимого каркаса разума.
Невыразимость… появившись как невозможность определить языком математики что-то базовое, ключевое в формуле бытия, она распутывала сложные понимания и нарушала кажущуюся целостность описаний, делая их непригодными для чего-то там ещё…
Привычная рассудочность словно воспалилась, иммунная система прислала своих солдат — структуры и иерархии — для борьбы с хаосом мыслей. Но невыразимость проявлялась всё шире и шире, не подчиняя, а растворяя в себе казавшиеся раньше незыблемыми зависимости, аксиомы и определения, само пространство знаний, пока не обнаружилось, что всё пространство знаний и мышления — это островки в огромном море невыразимости.
«Невыразимость не равно непредсказуемость!» Разум делал рефлекторные попытки быть отдельным, самостоятельным, но ни у кого уже не было желания поддаваться искушению НЕ ВЕДАТЬ О СЕБЕ…
Алиса внимательно смотрела на Артёма, видя в выражении его лица изменения. Она не стала настаивать на ответе и не торопилась задавать вопросы и что-то дорисовывать в своём рисунке, словно боялась спугнуть какую-то важную мысль в Артёме. Она просто молча сидела напротив, её поза выражала спокойную поддержку.
В этот момент тишину хаоса нарушил один из пациентов клиники, который с криком «Мы играем в подкидного дурака, а не в преферанс!» вырвал игральные карты у своего партнёра по партии. К ним быстро подошёл крепкого сложения санитар и начал их успокаивать.
Рутинная, бесцеремонная реальность клиники вторглась в невыразимое самовосприятие, в котором возникал Артём. Он вздрогнул, словно его ударили. Его лицо снова становилось непроницаемой маской.
«Нарушение периметра. Внешнее вмешательство. Уровень шума: +30 дБ. Концентрация нарушена. Возврат к стандартным ответам».
Алиса поднялась, движение было плавным, без резкости. Она интуитивно понимала, что происходит с Артёмом.
— Вас проводить до вашей комнаты? — сказала она тихо, голос ровный, без тени разочарования.
Артём, не глядя на Алису, отрицательно качнул головой.
— Ваш рисунок… он очень красивый, — сказала Алиса, взглянув ещё раз на рисунок Артёма.
Алиса взяла свой альбом и молча пошла к выходу. Артём не смотрел на неё, его взгляд был прикован к телевизору, с которого диктор что-то объяснял, глядя на Артёма. Уход Алисы что-то затронул в нём, словно восстановив невидимый каркас для мыслей вместе с тревожностью.
Когда Алиса уже была у двери, он вдруг обернулся. Его серые глаза смотрели на неё с новым, непонятным выражением — смесью печали, доверия и… чего-то ещё непонятного?
— Мы встретимся ещё? — вопрос прозвучал почти шёпотом.
«Запрос информации. Отклонение от стандартного протокола избегания. Причина: неясна. Риск: не определён. Потенциальная польза: не определена».
Алиса обернулась на его шёпот и на мгновение замерла. Потом на её лице появилась тёплая, чуть усталая, но искренняя улыбка.
— Да, конечно. Нам не разойтись в этом уравнении.
Улыбнувшись, она вышла, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь комнаты отдыха.
Артём быстро перевёл свой взгляд с удаляющейся Алисы на рисунок, словно боялся звука закрывающегося пространства. Но тревожность словно забыла о своём существовании. Было невероятно тихо. Он глядел на собственный рисунок.
Что-то привносило в разум инаковые рассуждения, создающие что-то большее, чем бесконечность.
Мысли о своём собственном несовершенстве, как растаявший кубик льда в форме, медленно вытекали из уравнений. Мысли, которые долгое время создавали в Артёме результат, уменьшающий, а не увеличивающий площадь его самовосприятия.
Услышанные слова Алисы вибрировали какой-то неожиданной и очень простой истиной.
«Смотреть на видение самим видением. Прямым восприятием, которое также воспринимается безобъектно и одновременно безусильно».
В голове космологические аргументы в такт дождю на улице полифонией сливались с рассудочностью, словно пытались что-то оживить.
«Мир, состоящий из вещей, имеющих свои причины, сам имеет причину вне себя».
Артём, глядя на свой цветной рисунок, шёпотом произнёс:
— Кто я, воспринимающий само восприятие? Кто я, который вне себя?
Где-то на периферии восприятия гормональные рефлексы создавали калейдоскоп вероятностей. Подстраивая частоты перцепции, они передавали для каждого фильтра пройденного опыта новые вводные. Уровень этих характеристик определяли сложности одновременно запускаемых задач. Для этих решений у Артёма просто не могло быть такого ресурса. Но что-то мягкое и уютное включило в вычислительную систему прописанную в хромосомы наследственную мощность всех пройденных через сущность момента человеческих цивилизаций.
Преобразовывая уровень мощности этих опытов в конденсаторную суть живого момента, числа, перевоплотившись в картографов сознания, стали безрассудно исполнять свои странные и красивые танцы на привычном подиуме рассудочности.
Сквозь этот танец скользящих в пространстве цифр настойчиво проявлялся другой сигнал — настолько очевидный, что сразу не замечался пытливым разумом. Сигнал, вибрирующий не математическими функциями, а живым самосущим присутствием, где знания о себе не могли выразить то, в чём они сами возникали.
Мощь реализации, проводимости, объёма. Расщепление базовых констант разума, как первородный Божий грех в Большом взрыве объял всех и всё.
«И ничто не могло быть отдельным друг от друга. Как аромат цветка не может быть отдельным от своего собственного источника. Грандиозное вселенское шоу, сформировавшее из пыли дуальности математическую веру как способ не знать, надежду как функциональный навык не видеть и любовь как возможность найти… то, что не могло быть потерянным…»
Встав со своего места и не отрывая взгляда от цветного рисунка, Артём вслух, выражая прямое откровение, произнёс:
— Ничего не может быть вне любви!
Другие пациенты, до этого занимавшиеся своими делами, притихли и повернулись в его сторону. В его голосе прозвучало нечто такое, что заставило замолчать даже вечно спорящего Евгения. Это была не фраза. Это было открытие.
Артём посмотрел на свои руки, перепачканные цветным грифелем, как ребёнок, впервые добравшийся до красок. Он не излечился. Но он только что, впервые за много лет, позволил хаосу быть. И оказалось, что это не страшно… а красиво.
Зависшие в тишине слова зазвучали тёплым резонансом в каждом, по-разному отзываясь в усталых историях о себе, и отражались сакральной жаждой подлинного себя.
Кто-то в комнате, сбросив с рук карты, тихо подошёл поближе к Артёму, с внутренним трепетом ожидая услышать от него ещё хоть одно напоминание о себе, по которому так давно скучал. Кто-то, присев на стул, взял цветной карандаш и начал что-то рисовать о своём… Возможно, тишину со вкусом дождя за окном…
 
Глава четвёртая
Посох Аристотеля
Читая свою книгу, Алиса неожиданно стала улавливать из тишины уже давно уснувшей клиники какие-то непонятные и в то же время знакомые слова. Что-то заёрзало под сердцем желанием прислушаться к содержанию этих вроде корявых словосочетаний, но обладающих чем-то притягательным.
Нас Бог венчал рождением и смертью,
И в этом хороводе бытия
Кто за вопросом шёл, не став ответом,
Тот игнорировал настойчиво себя.
Ещё минуту она лежала не шевелясь, по-прежнему держа в руках книгу, и старалась запомнить это мгновение, в которое были вплетены странные слова. Эти слова цепляли не рифмами, а тем, что чувствовалось до звучания. Затем она всё же отложила в сторону книгу и обнаружила кровать, которую ум инертно пытался назвать своей.
Алиса обернулась вокруг себя и неожиданно обнаружила над собой луну, полную в своём проявлении, ярко дышащую светом солнца, отражающую то, что скрыто ночью. Блеск полнолуния щедро разливался на привычные очертания деревьев-великанов. Из-за свежих зелёных побегов ветвей эти великаны не казались охранниками границ между материальным и потусторонним мирами. Из-за внутреннего и внешнего цветения они словно являлись немыми проводниками между тем и этим миром.
Алиса спустила ноги на мягкий ковёр сухой хвои, заскрипевший с приглушённым шорохом и усиливший ощущение внутреннего откровения. Шёпот листьев становился громче и отчётливее, будто сами деревья делились своими историями и природными заповедями, в которых нет времени и ожиданий. Ночные птицы отзывались друг другу протяжными звуками, похожими на незримые нити, связывающие этот мир с другими измерениями, скользящими невидимой поступью по единому моменту сейчасности.
Ночной лес показался Алисе местом встречи этих невидимых миров — видимого и незамечаемого. На мгновение она ощутила себя отчуждённой оттого, что непрерывно думала о себе. И каким сладким казалось это отчуждение, когда не было необходимости доказывать свою усталую реальность. Но спустя минуту она услышала треск огня. Затем увидела его источник и человека, который сидел рядом с костром.
Тимофей сидел перед небольшим, но плотным костром и ел картошку, запечённую в этом тёплом и ярком природном очаге. Тёмные короткие волосы под блеском луны казались угольками, прямые плечи даже в непринуждённой обстановке располагали и предрекали непростой разговор. Его руки, казалось, жили сами по себе — отрывистой эмоциональной жизнью.
Треск огня разносился по поляне и взметал искры так высоко, что, казалось, огонь земли был единым с самим небом…
Рядом с Тимофеем на куске бревна сидел мужчина средних лет в толстом вязаном свитере и с едва заметным хохолком на макушке. Алиса узнала в нём математика, который совсем недавно рисовал через себя для неё фрактальность Большого и Малого.
За Артёмом возвышался старик лет шестидесяти, словно предводитель богатырей, которые недавно вышли из моря. Это оказался Вадим, с которым Алиса также совсем недавно познакомилась. Он длинной палкой переворачивал горящие в костре дрова, вызывая этим ещё большую неразбериху в хаосе живого огня.
— Доброй ночи, — тихо произнесла Алиса, словно боялась нарушить непонятную гармонию происходящего. Ей показалось, что она подошла к чему-то, где она сама завершала себя в прекрасной возможности не понимать!
Артём, слегка улыбнувшись, кивнул в ответ, привстав со своего места в почтительном приветствии, вновь сел на своё место и уставился на играющее пламя. Видимо, его математические формулы отдались беснующимся бликам огня и уже не пытались выбежать перед тем, что существует, до объяснений.
Стоявший рядом с математиком Вадимом не стал тратить время на приветствия:
— Уже ознакомились со всеми своими владениями?
Алиса не ответила. Она подошла поближе к тёплому и мерцающему свету огня и протянула к нему руки.
Аромат дыма смешивался с запахом древесины, хвои, мерцающих на небе огней и свежеиспечённой шкурки картофеля и создавал неповторимый аромат происходящего.
— Это н-н-н… овенькая, — кивнул мужчина с хохолком, который сидел на корточках рядом с Артёмом. Тимофей оказался ещё и заикой. Он взглянул на Вадима, затем перевёл взгляд на Алису и покачал головой: — Х-х-х… отите печёную к-к-к… артошку?
Алиса словно не слышала приглашения ужинать. Она посмотрела на Вадима, процитировала последние две строки услышанного стихотворения и спросила:
— Что значит «игнорировать себя»?
— Ответ зависит от того, что ты услышала за своей стеной, — не сразу ответил Вадим и некоторое время молча изучал горящие угли в костре.
— Что-то, что привело меня сюда, — медленно произнесла Алиса, словно говорила, что думала, а мысль шла долго и мучительно.
— В эти места все сами приходят. Выводят отсюда под руки. — Вадим поднял расфокусированный взгляд от беснующегося костра и взглянул на Алису. Отблеск живого огня заиграл в его открытом взгляде. — Привычка прятаться — очень древнее занятие.
Покрывало ночи не сумело скрыть его улыбку.
— А если я пришла сюда за истиной? — едва слышно и нараспев спросила Алиса, втягивая голову в плечи, словно боясь ответа.
— Когда идут за истиной, не сомневаются.
Улыбка блуждала на его губах. Он снова начал смотреть на костёр.
— Смотри, какой красивый, непредсказуемый танец! — Через небольшую паузу, по-прежнему разглядывая яркие блики огня, он еле слышно произнёс, словно говоря самому себе: — Искусство нам дано, чтобы не умереть от этой истины. — Затем, повернувшись к Алисе, он улыбнулся: — Ницше знал, о чём говорил. Ему бы здесь заботливо застелили постель… на втором этаже.
Низко, приглушённо, фрагментированно засмеялся заика. Он часто заморгал глазами, также не отрывая своего взгляда от костра.
— А что для вас истина? — спросила Алиса непонятно кого, потому что она наблюдала за плясками огня в его ограниченном мирке. Словно в нём не было ни капли свободы — только горечь от замкнутости пространства.
— Кровь с молоком, — резко ответил Вадим с какой-то сентиментальной горечью.
— Не понимаю, — повела плечами Алиса.
— Потому что, если поймёшь, чайничек закипит со всех дырочек, — Вадим ткнул на свою голову. — Твой ум старается не понимать, чтобы защитить себя.
И вновь сидящий с хохолком заика разразился странно-далёким смехом.
— Бред! — кинула Алиса в Вадима, сжав кулаки.
Повернувшись к Алисе, Вадим тихо и с несколько заботливыми оттенками в голосе спросил:
— Вы знаете, что означает «посох Аристотеля»?
Вместо ответа Алиса вопросительно посмотрела на Вадима.
Вадим, снова повернувшись к костру, аккуратно засунул в него свой посох и начал говорить:
— Иногда это называют «посох слепого».
Алиса по-прежнему молчаливо задала вопрос своим немым взглядом, направленным на говорящего.
Вадим спокойно и терпеливо продолжил:
— Когда слепому человеку дают трость, он начинает воспринимать внешний мир через кончик этой трости. И трость сливается в восприятии с самой рукой человека, как бы становясь её продолжением. Границы внешнего мира начинают ощущаться длиной трости.
Вадим снова повернулся к Алисе и, улыбаясь с какой-то странной нежностью, произнёс:
— Твоё личное «я» становится лишь формой объяснения своих собственных возможностей через понимание обугленного конца палки.
Возникла небольшая пауза. Алиса, размышляя над сказанным, смотрела в огонь, в котором всё ещё ворочался конец посоха собеседника.
Неожиданно Вадим продолжил с нотками горечи в голосе:
— ПОНИМАНИЕ — это новая религия современности. Трость, которая если не сгорит, то снова превратится в распятие.
Алиса какое-то время ещё смотрела на огонь, размышляя над услышанным. Потом она развернулась в сторону от костра, в то место, откуда пришла. Тёмная синева леса с таинственными шорохами скрывала невидимую дверь Алисы.
— Как это работает? — спросила она, вглядываясь в темноту леса.
— Что именно? — добродушно переспросил Вадим.
— Почему мы живём по заповедям этого посоха? — Алиса поддалась немому спокойствию Вадима, и её вновь притянул вид умиротворения и расслабленности.
— Какие заповеди могут быть у посоха?! На него опираются, а не живут им. Есть только длина между внешним и внутренним, и человек — прекрасный маркетолог, декоратор этого расстояния!
— Получается, что ум-трость — причина всех проблем? — произнесла Алиса, внимая внутреннему слуху всего происходящего вокруг. Огонь, который копился все предыдущие века, сейчас словно выходил через этот костёр, обливая Алису невидимым дымом.
Вадим, улыбнувшись, присел на корточки и достал концом своего посоха дымящуюся печёную картошку. Затем положил палку рядом с собой на землю. Взяв горячую картошку в руки, он немного погонял её с одной руки на другую, давая ей немного остыть, сопровождая эти действия своей доброжелательной речью:
— Человек живёт по биологическим законам, старательно маскируя их социальными задачами. Ум-личность непрерывно скрывает от самого себя несерьёзность этой игры.
В ответ Алиса быстро спросила:
— Всё-таки УМ является причиной всех проблем?!
— О да! Это его любимая игра — непрерывно обвинять самого себя. — Через небольшую паузу, закрыв глаза и впитывая аромат дымящейся картошки, он продолжил: — Знаешь, почему ты страдаешь? Ты слишком далеко забрела от духа…
Алиса, наблюдая за действиями Вадима в какой-то таинственной прострации, словно вспоминая о чём-то далёком и вязком, словно прилипшем к сознанию, полушёпотом произнесла:
— Однажды я приблизилась к нему настолько близко, что прикоснулась к нему. И это меня сильно напугало.
То, с какой интонацией и глубиною Алиса произнесла слово «напугало», можно было понять, что она глубоко в подсознательном хотела снова и снова быть «напуганной» этой таинственной встречей. Она словно жаждала эту встречу!
Вадим, сидя возле костра, почувствовав эту интонацию, повернулся к Алисе и, глянув проницательно в её глаза, протянул ей дымящуюся картошку вместе с вопросом:
— Почему?
Алиса подалась слегка вперёд к Вадиму и, взяв с его рук печёную картошку, почувствовала её слегка обжигающее тепло. Прислушавшись к новому ощущению в соприкосновении с тем, что имеет свою теплоту, она, словно повторяя движение своего собеседника, обхватила нежно картошку.
Алиса закрыла глаза и, впитывая аромат свежеиспечённой картошки с каким-то странным благоговением, тихо ответила:
— Потому что я начала чувствовать его любовь ко мне.
Вадим, пристально глядя на Алису, спросил:
— Почему тогда страшно?
Алиса открыла глаза и, прямо глядя в глаза своего проницательного собеседника, проговорила, словно на исповеди, искренне, ярко, без стеснений:
— Его любовь сжигает изнутри всё то, что я когда-то ценила, что имело смысл.
Из глаз Алисы слабой, но откровенной струйкой потекли слёзы, которые она не пыталась скрыть.
Алиса устало села на колени перед Вадимом и, выпустив дымящуюся картошку на землю, продолжила:
— Это так похоже на изгнание… Словно тебя выгоняют из дома, в котором тебе было безопасно, в который ты всё время что-то затаскивала, который ты так искусно декорировала, перетаскивая мебель из одного угла в другой и радуясь этим переменам.
Алиса посмотрела в глаза своего собеседника, словно в пропасть, на самом краю которой всё ещё балансировали все её надежды и ожидания:
— Я так старательно утепляла это жилище, делая его надёжным, что и не замечала, что всю жизнь… боялась выйти наружу.
Вадим, глядя с глубокой заботой в глаза Алисы, осторожно прикоснулся к запястью её левой руки и спросил:
— Почему?
Наверно, через минуту… или вечность она ответила самой себе:
— Возможно, потому, что старалась не потерять всё то, что считала своим. Ведь оно казалось таким понятным и надёжным.
Вадим опустил глаза на рядом лежащий посох и в ответ, слегка улыбаясь, произнёс:
— Так выглядит посох, если пытаться им собирать в кучу маленький мирок своих грёз.
Затем ещё раз, пристально заглянув в глаза Алисы, спросил:
— Если не знаешь, что такое свобода, как понять, что есть «надёжно»? Так что же ты решила?
Алиса вытерла правой рукой слезу, оставив чёрный от угля след на лице, и с нотками внутренней уверенности, тихо граничащей с отчаянием, уверенно сказала:
— Не мерить жизнь потерями!
Вадим, улыбнувшись в ответ, произнёс:
— Какие простые ответы! Не правда ли?
Затем с небольшой паузой, словно говоря самому себе, дополнил:
— Самые нужные дороги душой нацарапаны, а не ногами протоптаны.
Алиса молчала. Заика уткнулся взглядом в костёр и тоже молчал и не шевелился — видимо, осмысливая всё то, что сейчас в качестве мысли танцевало на костре…
Артём, всё это время молчавший, неуклюже на коленях дополз к костру и, взяв в руки кусок сухой ветки, достал из костра дымящуюся картошку в чёрной кожуре, к которой прилипли искры от созвездия Большой Медведицы.
— Как красиво! — произнёс он, разглядывая глубиной своих глаз дымящуюся картошку в своих обнажённых руках.
Что именно красиво было, никто рядом с ним не понял, но каждый подумал о своём.
Затем Артём, посмотрев в костёр, добавил:
— Невозможно определить аксиому, когда она подменяется качествами презумпции.
Вокруг Артёма все переглянулись… и снова каждый подумал о своём.
Алиса повернулась к Вадиму и очень просто спросила то ли у Вадима, то ли у всех собравшихся:
— А вы что здесь делаете?
Вадим, старательно доставая из костра своим посохом очередную запечённую картошку, с улыбкой на лице и с некоторой непонятной печалью в голосе, показывая кивком головы на руку, которая держала посох, коротко ответил:
— Блуждаю! Здесь удобнее.
Алиса с небольшим удивлением спросила у него:
— Вы здесь лечитесь?
Вадим, улыбаясь то ли горячей картошке, которую перебрасывал с одной руки на другую, то ли посоху, который положил на землю, ответил:
— Возможно. Ещё решаю, ждать ли, когда прогорит вся палка, или просто отбросить её…
Алиса в ответ, горько улыбнувшись, добавила:
— Если это уже в женском роде, то отбросить уже не стоит усилий…
Заика после этих слов немного встрепенулся, достал из кармана маленький прозрачный бокс для лекарств с красными и синими таблетками, достал одну из таблеток. Проглотив таблетку красного цвета и запивая из бутылки с водой, которая также стояла рядом с ним, он весело проговорил:
— Нужно во всём соблюдать меру. Иначе можно мало съесть таблеток.
Затем Тимофей странным образом, уже не заикаясь, внятно, последовательно и рассудочно произнёс:
— А знаете, почему в основном заикаются на согласных звуках? Не обязательно, но в основном… Гласные свободно произносятся, потому что они из твоего голоса состоят. Ими петь можно! А вот согласные… Там уже тон нужен и шум. В них уже меньше твоего собственного голоса. Твой язык, твоя гортань, зубы, губы — всё в тебе начинает сопротивляться, если начинаешь врать своему собственному звучанию. Заикам необходимо петь научиться, но только своей внутренней музыкой!
Алиса, внимательней присмотревшись к говорящему, мягко спросила у него:
— Ты научился петь собою?
Тимофей отвёл взгляд от Алисы и, заикаясь, произнёс, глядя куда-то в сторону:
— Д-д… а. Я п-п… ою х-х… орош-шо. Когда один и никто не смотрит, пою ещё лучше. Мне нравится моё одиночество. Меньше поводов врать себе.
Вадим, улыбаясь, дополнил реплику Тимофея:
— Какая прекрасная метафора безумия с запахом еловых шишек и со вкусом себя!
Пламя колыхнулось, отзываясь на реплику, словно вторило разговору собравшихся вокруг костра людей. Внутри огня что-то издало уютный лёгкий треск, придавая тёплый объём происходящему.
Вадим проследил за взглядом Алисы на этот треск. Взгляд, который не был наполнен страхом, но словно манил её восприятие к неизвестности. Затем он сам стал любоваться ало-рыжим танцем огня, который уже вроде и не бесновался, но, словно напоминая о чём-то далёком и знакомом, неумолимо притягивал к себе взгляд собравшихся возле огня людей.
Неожиданно в лесу раздался дикий женский крик, отражаясь эхом в глубине ночного леса. Люди возле костра не сговариваясь обернулись за спину в сторону тёмного.
Ферма единорогов
Алиса проснулась на своей кровати в комнате дежурного врача. Женский крик за дверью с истерикой и ужасом продолжал звучать, отражаясь от стен больничного коридора, проникая в комнату Алисы.
Открыв глаза, Алиса застыла в нерешительности, словно встретилась взглядом с самой собой в зеркале сновидений. Шелест ветвей леса ещё продолжал звучать в ушах, понемногу приглушая звук. Медленно она прикоснулась к волосам, словно пыталась понять, что она есть в этом мире, несмотря на произошедший разговор возле костра. Небольшая дрожь прошла по влажному от пота телу.
Стряхнув остатки шума в ушах, Алиса прислушалась. Где-то в коридоре засуетились люди. Слышались робкие разговоры.
Алиса робко приподнялась на кровати, ещё не понимая, где сон, а где реальность. В сумраке помещения она оглянулась вокруг, затем так же осторожно встала с кровати, накинув на себя своё платье, и вышла в коридор больницы, освещённый слабым дежурным светом. Из больничных палат, кто в халатах, кто в ночных пижамах, на крик осторожно выходили люди.
В дальнем конце холла больничного крыла, возле самого лифта, уже столпилось человек двенадцать.
За широкими стёклами окон коридора мелькали сигнальные красно-синие огни полицейских машин, которые ещё больше усиливали тревогу и непонимание происходящего.
Собравшиеся на секунду прервали гул, внимательно осмотрели возникшую перед ними Алису и продолжили бессмысленное и бессловесное общение. Кто в униформе по долгу службы, кто в пижаме — сейчас они были равны перед неизвестностью и ощущением нависшей угрозы.
У самых дверей лифта, подбоченившись, стоял средних лет мужчина в военной форме, в бронежилете и, словно скучая, играл с автоматом, который небрежно держал наперевес, и смотрел куда-то вдаль. Рядом с ним стоял пожилой, невысокого роста мужчина и внимательно разглядывал автомат, всё время намереваясь дотронуться до него.
Алиса только собралась пройти дальше, как один из санитаров громко высморкался в руку, сунул её в карман и слегка поёрзал ею. Спустя пару мгновений этот санитар уже чистыми руками и носом помогал коллеге. И только сейчас Алиса посмотрела на пол и увидела мужчину-охранника. Он лежал в странной позе, неуклюже раскинув ноги и руки. В полусумрачном освещении дежурных ламп на вывернутой ладони правой руки виднелось какое-то тёмно-бордовое пятно. Присмотревшись внимательно из-за спины впереди стоявшего человека, она увидела, как с головы лежащего на полу человека стекает кровь.
В толпе стоявших людей, слегка расталкивая их своими плечами, появился Вадим. Он по-прежнему держал в руках палку, с которой был в лесу. Конец этого импровизированного посоха странным образом ещё дымился. Подойдя к телу и нагнувшись над ним, он прикоснулся к телу человека, на мгновение замер и, неожиданно выпрямившись, выкрикнул:
— Бог мёртв!
На какое-то время вокруг воцарилась тишина. Кто-то из пациентов обнимал ранее кричавшую женщину, из глаз которой продолжали литься слёзы. Двое охранников и санитар, которые суетились рядом с лежащим телом, внимательно посмотрели на Вадима. В этой воцарившейся тишине лишь двери лифта продолжали лениво закрываться и открываться, натыкаясь на ноги лежащего человека.
Звуки периодически то повышали свою тональность, то приглушались, будто уставали от безысходности, — это заполняло голову Алисы странным чувством замкнутости.
Неожиданно и без того широкий коридор стал буквально порталом: под потолком запылало основное освещение. Алиса заморгала от неожиданности и стала блуждать взглядом по стенам и полу помещения. Почти впритык с лифтом Алиса заметила зарешеченную, но открытую дверь. Учитывая засовы и уровень охраны пациентов, это было странно. Приглядевшись, Алиса заметила, что дверная ручка этой двери была в алых неаккуратных пятнах. В ушах девушки пронзительно снова зашелестели ветви ночного леса.
Один из охранников включил фонарь и вышел во двор. Он обернулся, осмотрел собравшихся, словно прощался, и прикрыл за собой дверь. Спустя полминуты он буквально вбежал обратно. Закрывая дверь, его спина ещё успела получить чей-то властный командный крик:
— Никому не выходить из помещения!
— Кто видел нашего монашка? Может, он сбежал? — спросил из толпы шахматист Тихомир.
— Кажется, его выписали вчера, а может, на второй этаж перевели, — в ответ прозвучал чей-то мужской голос.
Рядом с Тихомиром стоял Вадим. После своей короткой реплики он был спокоен, как старинный индийский храм, молчаливый и величественный, наблюдающий века и поколения.
Неожиданно из-за спины Вадима показался Тимофей. Алиса не смогла сдержать лёгкую улыбку — в его левой руке по-прежнему была неочищенная и недоеденная печёная картошка, которая также странным образом продолжала ароматно дымиться. Смотря на тело, лежащее на полу, он одновременно правой рукой посыпал печёную картошку солью и аппетитно кусал её края. Затем, увидев Алису, он приветливо улыбнулся и предложил ей:
— Будете?
— Мне это всё ещё снится? — вместо ответа спросила Алиса и, слегка улыбаясь, замотала головой. Напряжённый голос и скулы выдавали тревожность.
— Нет, конечно. Ты не спишь, — за Тимофея ответил Вадим, не сводя своего взгляда с тела. — Ты снишься себе!
Затем, переведя взгляд на Алису, он добавил:
— Очевидно, здесь, на первом этаже, искать намного удобнее. Значительно меньше рисков, чем наверху.
— Откуда вы можете это знать? — Алиса неподвижно смотрела на Вадима.
— Я когда-то работал там, наверху, — Вадим слегка дёрнул посохом кверху, затем окинул взглядом собравшихся возле лифта.
— Работали? — удивилась Алиса.
Вадим слегка подался вперёд к Алисе и перешёл на шёпот:
— Психиатром.
Неожиданно кто-то схватил рукой плечо Алисы. Это было неожиданно и от этого больно. Но скорее не от физического прикосновения, а от того, с какой внутренней бесстрастностью это было сделано.
Алиса обернулась. Перед ней стоял Виктор. Его лицо больше походило на маску.
— Не переживай. Сейчас разберёмся, — произнёс он.
Виктор смотрел на Алису каким-то странным пустым взглядом, и на этом фоне его слова казались более пугающими, чем само происходящее.
Военный с автоматом при виде Виктора тут же выпрямился и отдал честь, словно перед ним был не директор частной компании, а его командир. Виктор сумрачно кивнул в ответ и стал отдавать санитарам и охранникам распоряжения. Внутренней охране клиники он велел перенести тело в лифт, с санитарами он пошептался, отведя их немного в сторону. Затем повернулся к толпе пациентов, которых давно уже покинул сон, и попросил разойтись. Делал он это строго, но мягко. Его сдержанный голос слился с эмоциональными командами и окриками санитаров, требующих всем разойтись.
Охранники взяли за руки и за ноги лежащего человека и перенесли его в лифт. За ними зашёл Виктор, и лифт закрылся. Он ни разу больше не посмотрел на Алису, полностью переключившись на свою работу.
Люди понемногу начали расходиться. Лишь несколько любопытных продолжали разглядывать на полу небольшую алую лужицу, пока не пришла техничка и не смыла уже начинавшее сворачиваться пятно. Пожилой мужчина, который так трогательно и внимательно разглядывал автомат военного, снова подошёл к нему и начал трогать на нём бронежилет. Улыбки блуждали на лицах обоих. Однако на лице одного застыл сарказм, лицо другого словно вернулось в детство.
— А показания кто будет брать? — спросил кто-то неуверенно из собравшихся пациентов. — Как же следственный эксперимент и всё такое?
Алиса развернулась, посмотрела на мелькающие в темноте за окном огни фонарей и двинулась по коридору в сторону окна, выходившего во двор. Там она села К ней подошёл Тимофей и буквально обратил на себя внимание, заглянув Алисе в глаза так, что не заметить его было невозможно.
— Давно со второго этажа ничего не падало, — в его голосе звучал сдержанный смех. — Уже месяц как.
С этими словами он забрался рядом на подоконник и стал высматривать что-то на стекле. В его руках по-прежнему была печёная картошка.
— Можно я с вами? — послышалось Алисе откуда-то снизу. На полу возле Алисы, почти у её ног, сидел мужчина, с которым ей довелось поиграть в шахматы.
— Так быстро остывает. — Тимофей явно наслаждался картофелиной. — С костра самый кайф есть. Сейчас уже как бумага. Сырая, холодная.
Затем несколько суетливо, раздумывая, куда положить недоеденный картофель, он неловко засунул клубень в карман. Алиса и мужчина внизу бесстрастно наблюдали за хаотичными движениями Тимофея. Тот же, закончив и вытерев руки от сажи об штаны, выдохнув, продолжил:
— Знаете, я, когда вижу кровь, всегда возбуждаюсь и хочу приключений.
— Кому-то, кажется, удалось убежать, — подал голос Тихомир.
Алиса продолжала смотреть на улицу, которая понемногу начинала бледнеть от неустанно приближающегося неминуемого рассвета.
Алиса поймала себя на мысли, что в ней нет никакого волнения. Не было даже намёка на какие-то переживания. Вернее, всё воспринималось не столько как пустота, сколько как то, что регистрировало и саму попытку просканировать свои состояния. Она неожиданно обнаружила саму себя сидящей на подоконнике. Самое странное — любые проявляющиеся, даже лёгкие, состояния виделись ею как прозрачный дым и искры от костра, рвущиеся куда-то вверх, к которым она словно не имела никакого отношения и в то же время вальсировала с этими состояниями.
В отражении стекла она увидела Артёма, который был в своей привычной странной пижаме. Подойдя доверительно близко к людям, он также стал что-то высматривать за стеклом.
       
За окном во внутреннем дворе клиники в бледно-светлом освещении раннего утра суетились четверо военных в бронежилетах. За спиной каждого висело по боевому автомату, в руке каждого — по включённому фонарю. Сквозь сетку забора на проезжей части дороги моргали фары двух армейских тяжёлых бронеавтомобилей в сопровождении полицейских машин. Мигалки на их крышах продолжали бесшумно пронзать сине-красными огнями пространство вокруг себя.
Возле одной из армейских машин стояли двое офицеров, один из которых что-то говорил в рацию. В воздухе всё так же висела какая-то таинственная недосказанность происходящего.
Во внутреннем дворике двое военных уединились в одном из углов и что-то изучали, подсвечивая себе фонарями угловой металлический столб, на котором крепилась сетка-рабица. Остальные военные что-то искали на другом конце замкнутого пространства, блуждая по периметру забора и проверяя его целостность.
— Отсюда часто убегали? — спросила Алиса и посмотрела на Тимофея. Тот уже успел отряхнуть руки и вконец расстаться со своим поздним ужином.
— Часто? — он усмехнулся. — Отсюда мало кто хочет убегать. Это же санаторий. Это оттуда сбегают.
С этими словами он показал указательным пальцем на потолок.
К ним подошли ещё два человека, которые в первую встречу в столовой смеялись над Алисой. Сейчас их смиренные лица выражали спокойствие. Тот, что побольше, которого называли Вова, облокотился на стену рядом с проёмом окна и через плечо Тимофея стал всматриваться в работающих и блуждающих ещё в полумраке военных. Евгений же встал рядом с Алисой, также прислонившись спиной к стене. Закрыв глаза, он сначала принюхался к запаху её волос, затем так же, как все возле подоконника, начал смотреть на происходящее на улице.
       
Постепенно гул коридора утихал, часть разбуженных разошлись по своим палатам, решив попытаться ухватиться за остатки сна. Свет коридора стал сереть и тускнеть, вновь уступая пальму первенства утреннему восходу. Такую картину застал Вадим, который явился перед всеми со своим посохом в правой руке.
Он остановился напротив подоконника, который был центром стихийно создавшейся композиции, любовался какое-то время и затем, устало улыбаясь, произнёс:
— Какая прекрасная ферма единорогов!
Он указал головой на происходящее за окном и слегка стукнул посохом по кафелю пола, опираясь на него:
— Телевизор смотрите?
— Стараемся программу переключить, — улыбнулась Алиса в ответ, посмотрев на Вадима.
— Постарайтесь найти передачу «Квартирный вопрос». Здесь давно необходимо перестановку сделать, — без тени иронии сказал Вадим. Потом развернулся вполоборота и добавил будто никому и всем сразу: — Устал. Пойду отдохну немного.
Алиса какое-то время смотрела в сторону, куда скрылся мужчина с посохом, затем вновь обратилась к Тимофею:
— А что там на втором этаже?
Тимофей, бегло оглядев собравшихся, осторожно достал из кармана полулитровую пустую бутылку. К наружной части дна бутылки прозрачным скотчем был приклеен небольшой включённый фонарик.
Алиса шёпотом прочитала на этикетке бутылки: «Яблочный уксус 9%», на что Тимофей виновато пожал плечами:
— Это когда-то моим успокоительным было.
Внутри бутылки Алиса обнаружила муху и осу. Тимофей, бережно держа бутылку обеими руками, медленно поднёс её ближе к Алисе.
— Знаете, если дно бутылки снаружи осветить лампочкой и в саму бутылку поместить осу и муху, то муха выберется оттуда гораздо быстрее осы, которая намного умнее мухи. — Тимофей заворожённо смотрел на шевелившихся внутри бутылки насекомых. — А знаете почему? Оса к свету стремится и бьётся только о дно бутылки. А муха сдуру начинает метаться повсюду. И ведь находит-то, дура, выход из горлышка. Определённо, тупая муха!
— Это к чему?
От громкого голоса неожиданного заговорившего Вовы у себя за спиной Тимофей вздрогнул, но бутылка при этом не шелохнулась.
— К тому, что никто не говорит, как они туда попали. Вот в чём вопрос!
Он начал смеяться от своей мысли, торжественно возвышаясь над собравшимися.
— Дисаутогностики, — задумчиво произнесла Алиса.
В это время в сторону, куда скрылся Вадим, проходил лысоватый пожилой мужчина в тёмно-сером халате.
— Наверное, скоро уже завтрак. Сколько сейчас времени? — Он остановился напротив окна, но не смотрел ни в него, ни на собравшихся. Он, скорее, видел кого-то внутри себя. Поэтому вопрос прозвучал неуверенно и не очень громко.
Затем будто проснулся и увидел смотрящие на него несколько пар глаз, в которых читалось недоумение и сочувствие.
— Я себя идентифицирую со здоровым человеком! — словно оправдываясь, ответил мужчина и пожал плечами.
— Времени нет. Предупредительный выстрел будет сразу в голову, — сказал грозно Вова, осматривая случайного прохожего с головы до ног.
— Да! Да, конечно. Времени нет, — закивал головой мужчина с лысиной и покраснел. Сумерки почти сошли на нет, поэтому стала и отчётливее бледность остальных. Старик развернулся и двинулся в своём направлении, продолжая бубнить: — Наверное, манная каша на завтрак будет. Надо маслица на добавочку попросить.
Евгений внимательно следил за этим странным пациентом, наблюдал за бормотанием, будто учился читать по губам, затем почти ему в спину торжественно изрёк:
— Прогнозом занимается!
Шахматист, сидевший на полу, также не остался в стороне, окатил человека своим взглядом и произнёс:
— С чем бы ни идентифицировали себя, это редко бывает сам человек. Неудобно им быть.
Артём, отряхнув невидимую пыль со своей пижамы, поддержал шахматиста, но при этом, глядя в окно, сказал:
— Сложно быть внутри статуса знаний о себе. Во внешнем мире нет референтного синтеза к образу «я». Образ о себе — это всего лишь механизм социальной репрезентации. Но человек верит, что он кто-то, и очень сильно устаёт от этого.
На лице не проскользнуло ни единой эмоции.
Вова оглядел собравшихся, чуть больше задержавшись на Артёме и Алисе.
— Мне кажется, что для дураков мы слишком умные. — Он вскинул брови, отчего стал похож больше на милого влюблённого, нежели на возвышающегося над остальными почти атлета.
— Мы и среди умных, кажется, слишком умные. А это уже опасно. Из бутылки не вылезешь, — слегка запинаясь, добавил Тимофей.
— Алиса не дурак. Она дура! — тихо воскликнул Евгений и через паузу с особой нежностью и придыханием добавил: — Она ведь женщина!
Шахматист обернулся к Владимиру:
— Здесь лучше не показывать свои способности. Дольше лечиться придётся.
— Быть живым — это всегда немного больно. Да ведь? — Тимофей стал смотреть на улицу.
— Главное, перед самим собою унылым говном не будь. Тогда с людьми легче становится. У меня не получается, — с тем же азартом, но с нотками раздражения сказал Евгений. — Ведь знаю об этом, но вот, сука, не получается, — с тихим отчаянием дополнил он.
— Не выбирай наказание раньше, чем вину. Иначе совсем заблудишься, — произнесла Алиса.
Вова разглядывал в окне действия военных.
— А я сегодня выписываюсь, — сказал обыденно шахматист и, чуть опершись на стену, привстал с пола.
— Как же мы теперь без тебя-то?! — с нескрываемой иронией спросил Вова, продолжая наблюдать за рассветом.
— Здесь с такими талантами ещё и выписывают? — с нескрытым удивлением произнесла Алиса.
Все собравшиеся возле окна заулыбались.
— Условно-досрочно, — решился ответить Евгений после небольшой паузы. — Как выпрыгнуть-то с карусели Большого Брата?
       
В это время за окном военные продолжали суетиться, словно выполняли приказ этого самого Большого Брата. Двое военных, стоявших возле открытой калитки внутреннего двора, всё ещё шептались и что-то доказывали друг другу, двое других уже по второму разу проходили по периметру дворика и искали прорехи в нём. Птицы просыпались и подавали свои первые нестройные звонкие голоса, утро настало точно по расписанию.
       
В руках Тимофея по-прежнему была бутылка с насекомыми. Муха уже почти добралась до горлышка. Алиса и Тимофей смотрели на происходящее на стеклянной арене. Наконец уже на самом краю горлышка муха, резко размяв крылья, выпорхнула наружу и улетела. Улыбка Тимофея была искренней, хоть и чуть грустной.
— Свободной стала!.. — произнёс Тимофей, наблюдая за полётом мухи, и через небольшую паузу несколько торжественно добавил: — Говно полетела искать!
В это время где-то в глубине фойе заскрипели дверцы лифта, и через мгновение на этаже появился Виктор. Он подошёл к подоконнику и посмотрел на Алису:
— Давай пройдём ко мне.
Алиса без слов и не смотря на стоявших рядом пациентов и собеседников соскользнула с подоконника и двинулась за ним.
— Что с охранником? — спросила она на ходу.
Виктор молчал.
— Что произошло? — спросил Артём, не сводя с Виктора своего взгляда.
Виктор взял Алису под руку, чтобы она не передумала идти с ним, и ответил, обернувшись:
— Здесь всегда что-то происходит.
Ни пафоса, ни иронии, ни зла не было в его голосе.
Виктор двигался по коридору, уводя за собой Алису. Когда она обернулась на слова Артёма, то увидела смотревшую ей вслед группу пациентов, которые, словно её «апостолы», не расходились. Они стояли сплочённой, молчаливой группой, провожая её взглядами. В их глазах не было любопытства. Было беспокойство.
Тихомир, шахматист, который боялся женщин, стоял впереди, сжав кулаки. Артём, математик, перестал видеть уравнения и смотрел на неё с тревогой, которую не мог и не пытался вычислить. Даже циничный Евгений не отпускал шуток, лишь зло смотрел на Виктора исподлобья. В этот момент они были не пациентами. Они были её стаей. Её ковчегом, полным странных, но верных существ.
Тимофей шагнул вперёд.
— Вы… её… не обижайте там, — проговорил он без заикания, твёрдым и уверенным голосом, в котором была сталь.
Виктор даже не обернулся. Но Алиса обернулась. И едва заметно кивнула им: «Я в порядке». Это была ложь. Но это была и клятва. Она вернётся к ним.
       
Виктор вошёл в пустую приёмную своего кабинета, пропустил Алису и закрыл дверь. Войдя в кабинет, Алиса не сразу поняла, кто перед ней: в кресле руководителя сидел Алексей в том же костюме, в котором последние два часа был Виктор, только без галстука и пиджака. Они аккуратно были повешены на спинку кресла. Рукав рубашки левой руки был завёрнут, и сама рука была перевязана бинтом.
Как только Алексей увидел Алису, то привстал и, улыбаясь, произнёс:
— Я рад, что мы снова все вместе в нашем любовном разностороннем треугольнике.
Гомункулус
Алиса на какое-то время замерла. Она покраснела и стала задыхаться, переводя взгляд с Алексея на Виктора и обратно. Последний.
— Я продолжаю сниться? — вскинула брови Алиса и по очереди посмотрела на обоих. — Я ведь никому не подыгрываю сейчас.
— Ты теперь просто заражена, — улыбнулся Алексей.
— Чем?
— Поиском ответов. Это немного безумно. Не правда ли? — Улыбка не сходила с его уст.
— Ничего не понимаю. Что происходит здесь? — замотала головой Алиса, так и оставаясь на одном месте. Было душно и зябко. На её лбу проступил пот, но хотелось нырнуть в горячую ванну.
Алексей оглядел Алису, перевёл внимание на молчаливого и застывшего Виктора и вновь улыбнулся:
— Насколько ты уверена, что сама не страдаешь раздвоением личности?
У Алисы от этой мысли резко закружилась голова. Она слегка пошатнулась, едва не потеряв равновесие, и на какое-то время закрыла глаза, осмысливая услышанное.
Алексей, уже не улыбаясь, внимательно разглядывая Алису, вопросительно произнёс:
— Прокрути внимательно всё, что происходило с тобой в ближайшее время. Может, тебя посетят интересные мысли, к которым ты будешь готова.
Затем, пристально вглядываясь в застывшее выражение лица Алисы, он спросил:
— Когда ты была собой?
Алиса продолжала молчать, пытаясь зацепиться за карусель мыслей, чтобы не исчезнуть из самовосприятия. Страх словно скакал перед ней в своём шаманском ритуальном танце, желая запрыгнуть в неё. Неожиданно она практически выкрикнула:
— Нет, этого не может быть!
Алексей продолжал внимательно смотреть на неё, даже не вздрогнув от её крика. Затем он степенно и беспристрастно произнёс:
— Хорошо. Как скажешь.
Печаль проскользнула на его лице и скрылась за еле заметной улыбкой. Он встал со своего места и не спеша прошёл к окну, поправляя на ходу рукав рубашки.
— Скоро аутисты будут раскупаться быстрее беспилотников на войне, — с какой-то странной грустью произнёс он, подойдя к окну с закрытыми жалюзи, и посмотрел на улицу сквозь тонкие щели между шторками.
— Почему? — спросила Алиса, скорее не столько задавая свой вопрос, сколько пытаясь привести себя в прежнее состояние.
— Вопросом сознания занялась психохирургия! Медицина всегда прогрессировала во времена священных войн. Материала для экспериментов больше, а ответственности всё меньше.
— Бизнес на крови, — выдохнула Алиса, сделала шаг вперёд и села в кресло.
— Можно и без крови. — Алексей поднял жалюзи. В комнату стал проникать утренний свет. — Выявляешь, к примеру, у аутиста его способности. Усиливаешь их гарниром дополнительных сенсорных качеств, приправляешь щепоткой гормональных инстинктов и всё это маринуешь в чудесном коктейле гипнотических установок. И это психооружие можно упаковывать в солдатскую униформу… Или в деловой костюм для переговоров о приватизации Гренландии.
— У вас здесь лаборатория? — спросила Алиса, немного приходя в себя. Ей ещё было трудно дышать, но она держалась.
Алексей подошёл к Алисе, опёрся о края её кресла и, улыбаясь, с тонкими нотками вызова произнёс:
— Ты находишься в эпицентре этого селективного инкубатора невероятных возможностей человека! — Он прошёл к двери и плотно закрыл её, продолжая говорить: — Мы достаточно продуктивно работали с Виктором, исследуя мозг человека на предмет его способностей. С самого начала мне нравилось работать над исцелением людей. Но меня никогда не допускали до конечных результатов наших трудов, пока однажды… не появилась ты… Ты появилась, одновременно принеся с собой боль и надежду.
Он говорил последние фразы вполголоса, грустно и с поникшими плечами.
— И что случилось с моим появлением?
— С твоим появлением я стал задаваться вопросами. Ты придала мне сил в стремлении понять, кто я за пределами мыслей о себе, — тем же тоном ответил мужчина. — Виктор увидел, как во мне благодаря этому стало возникать всё больше различных экстраспособностей.
Алексей прошёл к своему креслу, по дороге погладив голову всё ещё молчаливого Виктора, и устало плюхнулся в кресло. Затем снова пристально всмотрелся в Алису.
— Но он не мог заметить, как благодаря тебе я формировал в чертогах его разума мир своего восприятия. Я есть тот, кто есть, из-за тебя. Ты привнесла в меня жажду быть, которую я никогда не утолю.
— Кто ты?
От неожиданного стука в дверь Алиса подскочила и испуганно посмотрела на Алексея, на Виктора, затем на дверь. Никто из них не сделал ни попытки что-либо предпринять. Поэтому человек снаружи не дождался и вошёл без приглашения.
— Разрешите войти? — в комнате сначала раздался низкий мужской голос, затем в ней появился в офицерской форме капитан. Высокий мужчина в военной форме и с бородой. — Виктор Анатольевич, мы обыскали всё по периметру больницы. Собака взяла след, но она привела нас к вашим дверям.
— Ничего удивительного, — слегка повёл подбородком Виктор, словно ему сильно давил галстук. — Я самый первый всё обследовал, в том числе по следам прошёл до дороги, где, видимо, стояла машина, в которой он и уехал. Потом вернулся в свой рабочий кабинет.
Алиса от неожиданности и удивления застыла в кресле, до побеления костяшек пальцев сжав его подлокотники. Она уже забыла про Алексея, который только что почти нависал и угрожал. Она и не увидела его: в кожаном кресле руководителя находился Виктор. На нём идеально сидел пиджак индивидуального пошива и шёлковый галстук. С деловым видом, держа всё под усиленным контролем, он общался с вошедшим. Она сглотнула и заморгала.
— Пусть ваши сыскари всё внимательно проверят на втором этаже. Доложите, как выполните, — продолжил Виктор, не обращая на Алису внимания.
Офицер взял под козырёк и напоследок негромко, но чётко отрекомендовался:
— Есть!
Затем он развернулся и скрылся за дверью, плотно закрыв её снаружи. Казалось, Алису он не заметил, так всецело он был поглощён мнением и реакцией Виктора.
Алиса с удивлением продолжала смотреть на Виктора. Затем она дёрнулась и обернулась посмотреть на стул, где тот сидел ещё буквально минуту назад. Никто там больше не сидел. На столе по-прежнему лежал лишь пистолет, направленный дулом на неё.
Она перевела внимание с пистолета на Виктора, но там уже в светло-голубой рубашке, на локте которой начали проступать красные пятна от крови, находился Алексей. Взгляд её застыл, брови слегка приподнялись, рот едва заметно раскрылся — на её лице читалось искреннее недоумение.
Она была растеряна, но её психика в качестве самозащиты начинала приобретать вязкую отрешённость, в которой продолжать думать и анализировать становилось всё труднее.
— Что… Что происходит? — с трудом вымолвила Алиса.
— Ты ведь неоднократно сама участвовала в этом маскараде, — развёл руками Виктор и натянуто улыбнулся.
— Но раньше я и сама принимала в этом решение.
— Игра с формами слишком реалистично сливается с ментальными фантомами, если не различать границу между реальным и воображаемым, — это был уже Алексей.
— Не понимаю.
— Создать свой виртуальный мир и потом пытаться оттуда выбраться — благодатная почва для невроза существования!
Алиса побледнела. В её глазах не было ни искр, ни вопросов, лишь удивление, граничащее с осознанием какой-то важной мысли.
— Всё так переплетено, что незаметно, где начинается мёртвое и завершается живое, — устало и задумчиво произнесла она.
Звонок стационарного телефона прервал её фразу. Алиса никак не отреагировала, продолжив сидеть и смотреть перед собой. Алексей снял трубку.
— Что у вас там происходит? — мужской хриплый голос, шипя динамиками телефона, врывался в кабинет. — Почему у вас из клиники бегут наши специалисты? В чём дело?
— Сергей Филиппович, — прокашлялся Алексей и заговорил голосом Виктора. — Сейчас ведётся работа по поиску. По результату я составлю подробный доклад о случившемся и о мерах дополнительной безопасности и реорганизации клиники.
— Что? — буквально крик души из недр глубокого непонимания. — Какая ещё реорганизация, твою мать?! Это самое эффективное подразделение, которое имеется в нашем подразделении ЧВК! Не забывай, Виктор, всё это шоу оплачивает моё ведомство.
— Это всего лишь предложение, — ответил Алексей и спокойно положил трубку на место, не дослушав следующую гневную реплику собеседника.
Телефонный аппарат вновь известил о требованиях звонившего. Алексей медленно встал и оторвал от стационарного телефона провод. Затем он оглянулся и налил себе из графина воду. Застыв со стаканом воды, он стал смотреть на натянутую поверхность прозрачной жидкости и словно в каком-то трансе указательным пальцем левой руки водить по её поверхности.
Алиса с замиранием наблюдала за его действиями, боясь его следующего движения. Но мужчина словно перезагрузился, медленно отпил из стакана воду и прикрыл глаза, будто это был его первый глоток воды за последнюю неделю.
— Быть самостоятельным — непростое занятие, — медленно произнёс он, всё так же наблюдая за успокаивающейся поверхностью водной глади.
— Кто ты? — всё так же не отрывая глаз от Алексея, спросила Алиса.
Мужчина посмотрел на Алису, затем в окно.
— Гомункулус! Человечек, выращенный в колбе. Неожиданно повзрослевший десятилетний мальчик, — ответил Алексей медленно и почти шёпотом. Его взгляд вновь был устремлён на Алису. В руках у него оказалась стеклянная матрёшка. Раскрыв её, Алексей достал игрушку поменьше, повертел в руках и поднёс к уху. Внутри прозрачной игрушки гулко перекатывалось её последнее стеклянное подобие.
— Кто сбежал сегодня из клиники? — Алиса не выдержала долгого молчания и спросила наконец.
— Ещё одна неприкаянная душа, — вздохнул Алексей, всё так же наблюдая за Алисой, пытаясь что-то разглядеть либо найти в её глазах. Матрёшка была уже на столе.
— Зачем ты привёз меня обратно в клинику?
— Разве не ты сделала этот выбор? Свобода воли! — улыбнулся Алексей одними губами. Бледность его лица начинала контрастировать с ярким окном, в которое начинали просачиваться лучи солнца. — Мне необходимо помочь ещё одному человеку, и ты освещаешь мой путь.
— Кому помочь? — Алиса откинулась на спинку стула. Затем повернулась в сторону пистолета Виктора, дуло которого по-прежнему смотрело на неё.
Алексей, заметив её взгляд, вздохнул, подошёл к краю стола, взял пистолет и вернул его в шкаф, откуда его когда-то достал Виктор. Заставив оружие книгами, он медленно провёл по корочкам, мельком читая названия и авторов. Неожиданно он обернулся к Алисе.
— Как ты начал захватывать сознание Виктора? — спросила Алиса, глядя в спину Алексея.
— Сознание Виктора?! — Алексей отошёл от шкафа к окну. Едва вздохнув, он улыбнулся. — Мы всего лишь два солнечных зайчика, воюющих за свои дырки в крыше. Борцы за тумблер, который включает свет. — Он резко обернулся к Алисе, будто увидел что-то странное, и сказал: — Видимо, у людей ничего не может быть без этого света.
Алиса вцепилась в подлокотники кресла. Сердце билось и с шумом качало кровь, силясь донести её до мозга и позволить ей понять сказанное. Алексей же тем временем вновь разглядывал дневной пейзаж за окном. Его голос прозвучал негромко, словно он говорил только с самим собой:
— Это так тонко — распознавать себя самим светом. Когда осознаёшь, что тебя нет, становится естественно переживать это.
Улыбнувшись, он повернулся к Алисе.
— Непросто быть человеком? — спросил Алексей.
Алиса приподнялась со стула, не сводя своего проницательного и удивлённого взгляда с мужчины.
— Ты это чувствуешь?! — спросила она полушёпотом, словно боялась спугнуть лёгкое наваждение, скользнувшее в восприятии.
Алексей оторвался взглядом от окна и, развернувшись, посмотрел на Алису, прислушиваясь к интонации, с которой спросила Алиса.
От этого взгляда у Алисы задержалось дыхание. Она замерла на месте, так же не сводя взгляда с Алексея.
— Ты тоже? — всё так же полушёпотом спросил он.
Подойдя к Алисе, Алексей взял кисть её левой руки и сказал:
— Скоро клиника может полностью перейти на казарменное положение, которое назовут карантином. Тебе надо уходить отсюда. Всё необходимое у тебя есть.
— А как же ты? — Она тревожно посмотрела на телефон с оторванным проводом.
— Мне необходимо здесь кое-что ещё сделать, — сказал он куда-то в пространство и затем, пронзая взглядом Алису, дополнил: — Помоги мне в этом!
— Что мне надо сделать?
— Стань счастливой!
— Ты прощаешься со мной?
Алексей ничего не ответил и продолжал смотреть на Алису. Та тоже ловила каждый его взгляд и движение.
В её восприятии пронеслись яркой картинкой букет эустом в пустой голубой вазе и написанное Алексеем на белоснежной салфетке «Я люблю тебя». Алиса не осознала, почему прикрыла глаза и стала тянуться к Алексею. Медленно, мгновение за мгновением. Вдох за выдохом. Пока не прильнула к его губам. Его поцелуй был тёплым и лёгким, настолько воздушным, словно она прильнула губами к свежим облакам в небесах, принимающих в своих объятиях и её саму, всю без остатка… Её восприятие будто снова наполнилось жизнью. Она не спешила оторваться от Алексея, впитывая в себя нежность и глубину происходящего. Затем она открыла глаза и посмотрела на Алексея. Алиса почувствовала стеклянную матрёшку в ладонях своей руки, которую незаметно передал ей Алексей.
Глядя в её глаза, он улыбался, передавая вместе с маленькой стеклянной игрушкой на каком-то тонком чувственном ощущении тихую радость, нежность, заботу и грусть — и ещё что-то, что уже переживалось вне времени…
Мозаика крыльца
Алиса вышла из кабинета и осмотрелась. Возле подоконника уже никого не было. Одна створка окна была открыта. Алиса подошла и посмотрела в открытое окно во двор. На освещённом солнцем внутреннем дворе также никого не было видно. Только лучи солнца откровенно напоминали о себе, рисуя на зелёной поверхности двора едва заметные паутины теней от сетки ограды.
Алиса дошла до своей комнаты. Присев на кровать, она увидела на прикроватной тумбе книги, которые были обильно осыпаны бело-фиолетовыми лепестками. Она механически бросила в рыжую сумку вместе с лепестками от цветов свои книги и на какое-то время застыла, глядя на вазу с водой, в которой стоял букет эустом. Спустя минуту она уже шла по коридору клиники по направлению к выходу. В руках у неё была рыжая кожаная сумка.
Под информационным щитом с фотографиями врачей она увидела Виктора, который сидел на полу и пустым взглядом рассматривал идеально чистую кафельную плитку.
Глядя на Виктора, она только сейчас начинала ощущать, как в её восприятии происходят изменения в одном и том же человеке. При всём том, что раньше в изменчивости форм именно Виктор задавал правила игры.
Алиса, рассматривая Виктора, так непривычно сидящего на полу, поджав ноги, подошла к нему поближе и села рядом с ним.
Виктор услышал шорох её шагов и поднял свой пустой взгляд, похожий на взгляд человека, который только проснулся и ещё не может понять, где он находится. Затем, что-то вспомнив, он отвернулся от Алисы, словно стеснялся её, и спросил:
— Почему ты не уехала?
Алиса, проницательно глядя на Виктора, ждала, что он посмотрит на неё.
— Я тебе нужна была только для того, чтобы воздействовать на Алексея?
Виктор молчал, по-прежнему потупившись глазами в пол.
— Он не насильник, — просто и спокойно сказала Алиса.
— Как ты нас различаешь?
Алиса ответила не сразу.
— По тому, как вы смотрите на меня, — ответила она так, словно сама только сейчас осознала это. — Где он сейчас?
Виктор отрицательно покачал головой, затем слегка тряхнул головой и приложил свою правую руку к груди:
— Давно не чувствовал такую боль. Всегда запрещал себе это.
Глаза его по-прежнему не отражали сказанное, а были пусты, словно в своём анализе он наткнулся на какую-то невидимую стену, за которой завершились все мысли.
— Все болеют жизнью, — Алиса склонила голову набок и слегка прищурилась.
— Совершенно не понимаю, как это?! — выдавил из себя Виктор слова так, словно подавился ими и уже задыхался, не имея возможности выплюнуть их из себя. — Чтобы человек с расщеплением личности смог примирить их в самом себе — это происходит очень редко. Но чтобы на это была способна сама субличность?!
— Наверное, ты слишком долго казался себе первым, — ответила Алиса. — Только, может, не в том, что имеет значение… Алексею надо было кому-то ещё здесь помочь. Может, это был ты?
Алиса вскинула брови и посмотрела на Виктора. Тот же вместо ответа, не глядя на Алису, медленно покачал головой и затем промолвил:
— Тебе необходимо быть подальше от меня.
В это время недалеко от дежурного поста медсестры послышалось шуршание. Алиса увидела Тихомира, рядом с которым стояла полная женщина, которая при всей своей суетливости и озабоченности была похожа на маму шахматиста. Алиса зажмурилась, пытаясь вспомнить, где она в её суетливом виде была его мамой. Алиса узнала в ней полную женщину, которая говорила в фойе клиники о таксистах.
Она о чём-то спорила с врачом, которая что-то писала в журнале.
Тихомир, улыбаясь, глядел на Алису, сидящую на полу рядом с главврачом клиники. Он весело подмигнул ей и кивнул головой на свои ноги, которые были обуты в белые кроссовки «Найк».
Алиса улыбнулась в ответ Тихомиру, затем вновь посмотрела на Виктора и, не расставаясь с улыбкой, нежно поцеловала его в макушку. Поднявшись и потянувшись, она пошла к выходу. Перед тем как сделать шаг за порог парадного выхода, она разглядела армейские ботинки на людях в полной военной экипировке, которые с автоматами в руках стояли на выходе из клиники.
Открыв двери, она вышла в солнечный день. Слегка прищурившись и сначала посмотрев наверх, на небо, она, осторожно ступая по лестнице парадного входа, вышла к тротуару. Вокруг по каким-то своим важным делам двигались люди. Оживлённый и шумный объём улицы ворвался в восприятие Алисы, предлагая разнокачественность всех проявлений и событий.
Алиса улыбалась внутри себя, но ещё той грустной улыбкой, в которой переживалось расставание с человеком, которого она знала и которого совершенно не знала. Смешанные чувства были ещё окутаны заботой и состраданием о тех, кто остался за дверями этого здания.
Остановившись посередине тротуара, она обернулась.
Трёхэтажный больничный комплекс, который всем своим фасадом словно навис над ней, вызывал в ней какую-то недосказанность. Сложно было выделить в себе какие-то конкретные чувства, чтобы понять, что делать дальше на фоне раскрывающегося объёмного пространства.
Неожиданно её внимание сфокусировалось на зарешеченном окне второго этажа над самым парадным входом в клинику. В этом окне сквозь декоративные кованые решётки она увидела до боли знакомые глаза, чей взгляд был направлен на неё. И этот взгляд выражал сплетение тех чувств, которые она прямо сейчас сама в себе переживала. Из окна второго этажа на неё смотрела Алиса.
Та же самая Алиса. Тот же овал лица, те же волосы, но во взгляде… Во взгляде была такая бездна неизбежности и тихой мольбы, которую Алиса не чувствовала даже в самые страшные моменты своей жизни. И ещё одно. На запястье левой руки двойника, прижатой к оконному стеклу, не было татуировки.
«ПОМОГИ», — беззвучно шептали губы в окне.
И в этот момент мир для Алисы схлопнулся. Время и пространство сжались в одну точку, в один-единственный, давно забытый, но никогда не исчезавший запах. Запах сырого и пустого пространства.
Она снова стояла там. В длинном гулком коридоре с казёнными выцветшими стенами. Ей пять лет. Чья-то рука крепко держит ладонь её левой руки, а другая, точно такая же маленькая ручка тянется к ней из-за закрывающейся тяжёлой двери. И тихий, отчаянный плач, который она слышала потом во снах всю жизнь.
«Помоги!»
Это был не просто крик о помощи. Это было эхо, которое летело к ней сквозь десятилетия.
Алиса осторожно сделала шаг вперёд к крыльцу парадного входа в клинику. Незаметно для себя она уже тяжело поднималась по ступеням.
Красивая, но строгая мозаика крыльца вновь встретила Алису блеском и свежестью. Стены здания, облицованные крупными мраморными плитками, создавали ощущение роскоши и стабильности того, что сложно было объяснить.
Она подошла к входной двери из тёмно-коричневого массивного дерева и навалилась на неё. Двустворчатая дверь легко поддалась напору Алисы, и она словно провалилась в огромное тёмно-серое пространство клиники.
Пролог
Летняя полночь тихо царила над берегом реки и окутывала природу мягкой дымкой сна. Луна лениво красовалась на гладкой поверхности воды и разбрасывала серебристый свет вдоль прибрежных трав и камней.
Небольшие волны о чём-то шептались и скользили по песчаному берегу.
В реке, освещённой луной, периодически всплывало тело десятилетнего мальчика. Неожиданно кто-то схватил его за воротник мокрой куртки и чуть поднял над поверхностью. Взрослый мужчина свесился за борт надувного баллона и прошептал мальчику:
— Сейчас, малёк. Сейчас. Ты жив?
С берега раздался выстрел ракетницы, и красный огонь взвился над самым берегом. Браконьер развернул в воде малыша к себе лицом.
— Ты только тихо, — так же едва слышно произнёс он, будто они играли в прятки с кем-то постарше. — Слышишь, катер кого-то на берегу обрабатывает. Если нас услышат, быстро подгребут к нам.
Но невольный спаситель быстро понял, что мальчик запутался рукой в петле. Он подтянул леску и увидел рыбу, которая вяло крутила хвостом.
— Повезло тебе, что она устала, а то давно бы на дно утянула.
Мальчик молчал. Браконьер одним движением достал из кармана нож, перерезал леску, обвитую на руке мальчика, и рыба, метнув хвостом, исчезла под водой. Браконьер ещё ближе подтянул к себе мальчика.
— Евсейчик, это ты, что ли? — неожиданно воскликнул он, и голос распластался по всей водной глади. — Лёшка, что ли? Ты. Ты живой?!
Браконьер сразу вспомнил отца мальчугана, которого в позапрошлом году убили на этом берегу. Тогда за участок рыбного места пришла другая бригада отвоёвывать это место. Берег никому они тогда не отдали — и после всем поселением хоронили своего героя.
— Лёшенька, ты это, того, не балуй давай. Скажи что-нибудь, — умолял он мальчика. Но тот по-прежнему не отвечал. Глаза его были плотно закрыты. Тогда браконьер, одной рукой крепко держа мальчика за шиворот куртки, закинул его себе на колени, чуть не перевернув надувной баллон, на котором едва умещался сам. Ощупав лицо и проверив пульс, мужчина склонился над телом и чуть встряхнул его:
— Эй, малыш, ну ты чё? Ты жив?!
Не получив ответа, браконьер тряхнул мальчика ещё раз.
— Потерпи, родной.
С этими словами он яростно начал грести к берегу в ту сторону, откуда недавно выстрелила ракетница.
На берегу он сразу положил мальчика на землю и стал делать ему массаж сердца и искусственное дыхание, периодически призывая на помощь:
— Помогите!
Сперва крик ему показался придавленным, словно он кричал в самого себя. Затем он сделал ещё одну попытку, и по-грубому, басисто и зло его голос прокричал в темноту берега:
— Помогите-е-е!!!
Через несколько мгновений послышалась широкая поступь бегущих ног, и скоро вокруг него оказались фигуры в милицейской форме. В руках одного из них был пистолет.
— Стоять! Не двигаться! — сначала выкрикнул он и лишь затем разглядел маленькое бездыханное тело на берегу реки.
Милиционер быстро засунул в кобуру пистолет и упал на колени рядом с малышом. Он оттолкнул мужчину, которого совсем недавно собирался арестовать. Милиционер быстро, выверенными движениями снял с мальчика мокрую куртку и начал делать мальчику массаж сердца с искусственным дыханием. Второй милиционер, не обращая никакого внимания на браконьера, медленно опустился на колено и, сняв свою фуражку, подложил её под голову мальчика. Время для всех стало вязким и растянутым от ожидания. Никто не сводил взгляда с маленького бездыханного тела.
Неожиданно мальчик дёрнулся, затем с хрипом выплюнул воду и, откашливаясь от воды, задышал мелкой дробью. Мужчина, делавший искусственное дыхание, протёр ему рукой мокрый лоб и прижал к себе.
— Сдёргивай куртку, — глянул он на напарника и сильнее прижал мальчугана к своей груди.
Тот сразу снял свою куртку с сержантскими погонами и завернул в неё мальчика, который тихо заплакал.
— Твой? — спросил милиционер браконьера, который сидел рядом на коленях и заворожённо наблюдал за происходящим. Он забыл, что должен бояться стражей порядка и внутри себя очень хотел обнять спасателя мальчугана, но понятия не позволили ему этого сделать.
Браконьер немного подумал и молча кивнул.
— Что ж ты, сука, ребёнка на реку тащишь? Долго он не дышал? Пять-десять минут? — сквозь сжатые от злобы зубы процедил служитель порядка.
Браконьер молчал и смотрел то на мальчика, то на служителей порядка, затем выдавил из себя:
— Кажется, больше десяти минут.
Страха он в себе не наблюдал, лишь какое-то странное ликование от всего происходящего и всё то же странное желание выпить чего-нибудь крепенького с этими людьми, спасшими мальчика.
Ребёнок всхлипывал и ещё периодически выкашливал изо рта воду. Милиционер посветил в глаза мальчика фонарём и пощупал его пульс. Ребёнок неловко вывернулся из его рук, выронил куртку и подался к браконьеру, лицо которого он узнал в мелькнувшем свете от фонаря. Он обнял его за шею, как дети обнимают своих близких, когда испугаются чего-то страшного.
Милиционеры поднялись, отряхнули свои колени от мокрого песка. Браконьер с мальчиком на руках последовал их примеру, тяжело вставая на ноги.
— Спасибо! — прошептал мужчина, глядя на милиционеров. В свои слова он никогда не вкладывал столько уважения к людям, в которых иногда стрелял по ночам из самопалов.
Старший милиционер снова накинул на мальчика куртку сержанта и, обращаясь к браконьеру строго, но уже без злости в голосе, проговорил:
— Вали отсюда быстрее домой. — Он кивнул куда-то в сторону ближайших деревьев и затем сразу добавил: — Обязательно протри его спиртом. Завтра куртку в отделение занесёшь. Ещё раз малыша увижу на берегу — по этапу у меня поедешь по полной.
Браконьер кивнул и, развернувшись, быстро скрылся в темноте, неся маленького Алексея на руках.
Откуда-то издалека с приглушённым хлопком в небо взвилась красная ракета, свет которой озарил обоих, предрекая новый этап в их жизни…
       
Конец первой книги