Династия

ПИСАТЕЛЬСКАЯ
ДИНАСТИЯ МАРКОВЫХ
ИЗ ЩИГРОВСКОГО УЕЗДА




Память о прекрасных делах доставляет удовольствие, а память о полученной пользе либо совсем нет, либо меньше.
Аристотель


ПРЕДИСЛОВИЕ

Как известно, литературные традиции Курского края уходят вглубь веков. Куряне по праву считают своего земляка преподобного Феодосия Печерского (ок. 1008-1074), проведшего детские, отроческие и юные годы в Курске в первой половине XI века, не только основателем Киево-Печерской лавры и основоположником монашеского общежития на Руси, но и одним из первых книжников и литераторов нашего Отечества.
И ничего удивительного в этом нет. Именно преподобный Феодосий, получивший в Курске достойное образование и вставший здесь на духовный путь, позже подвиг на литературно-летописную стезю монаха Нестора, благословив его на создание «Повести временных лет». Именно преподобный Феодосий, будучи игуменом Печерской обители, собственноручно сучил нити для сшивания листов книг, когда в этом возникала острая необходимость. Если не верите, то читайте его житие и житие Нестора. Там все описано.
А еще Феодосий, помимо духовных проповедей и десятка молитв, написал знаменитые послания князьям Святославу и Изяславу Ярославичам. Первого обвинял в узурпаторстве, сравнивая его с библейским Каином, убившим брата Авеля, а второго, находящего в изгнании (в Польше и других странах средневековой Западной Европы), настойчиво предостерегал о недопустимости смены веры православной на католическую. И преуспел в своем наставлении: князь Изяслав Ярославич остался в православии. (Зато нынешние властители Киева и окраинных земель, забыв наставления Феодосия, легко сменили веру и заставляют весь киевский народ сделать то же самое.)
Нет ничего удивительного в том, что куряне к своим землякам причисляют неизвестного автора бессмертного произведения средневековья «Слово о полку Игореве», вложившего в уста князя курского и трубчевского Всеволода Святославича Буй-тура бессмертные на все времена слова:
«А мои-то куряне – опытные воины:
под трубами повиты,
под шеломами взлелеяны,
с конца копья вскормлены,
пути им ведомы,
овраги им знаемы,
колчаны у них отворены,
сабли изострены,
сами скачут, как серые волки в поле,
ища себе чести, а князю – славы». 

И к пущей радости и гордости курян эту версию подхватил и развил до финального завершения доктор филологических наук профессор Александр Николаевич Ужанков, вызволив из забвения имя доселе безвестного автора – игумена Выдубецкого Свято-Михайловского монастыря Моисея, в быту Беловода (Беловолода) Просовича, воина курской дружины северских князей. Эту версию тут же поддержали профессор, доктор философских наук, а в прошлом – выпускник Курского пединститута Н.И. Нежинец – и руководитель издательства «Мироздание» А.А. Мурашкин, опубликовавшие в 2019 году «Слово о полку Игоре» под авторством игумена Моисея (Беловолода Просовича).
Следовательно, уже в те далекие «темные времена» русского средневековья, как любят величать их историки,  город Курск и его жители, особенно «сведомые кмети», вызывали пристальный интерес первых писателей Руси.
Не многие любители художественной литературы, возможно, знают, что в 1627 году курянин Афанасий Иванович Мезенцев (Мезенцов) (? – после 1636), являясь ярким представителем местного служивого дворянства (при многих курских воеводах был губным старостой), изготовил «Книгу Большому чертежу» – карту земель Московского государства.  Мало того, он произвел к ней подробное описанием всех тогдашних городов, сел, деревень, починков, пустыней и монастырей, а также рек, озер, равнин, лесов и гор. Естественно, были описаны им и примечательные места Курского края, его города, села, монастыри, реки и пути-дороги. 
С полным основанием гордятся куряне и другими своими земляками Сильвестром (в миру – Симеоном Агафониковичем Медведевым (1641–1691) и Карионом Истоминым (ок. 1650–1717), родившимися в Курском крае в середине XVII века и волею провидения оказавшимися у истоков просвещения, а также отечественной поэзии и поэтики. Кроме того, Сильвестр Медведев создал первый в России библиографический справочник «Оглавление книг, кто их сложил…», а Карион Истомин стал создателем красочного «Букваря» (1694) и «Малой грамматики», по которым многие годы учились царские и боярские дети.
Для отечественных историков и литературоведов большой интерес представляет совместный труд Медведева и Истомина «Созерцание» – о стрелецких бунтах 1681 и 1682 годов в Москве, – оконченный в 1688 году. Авторское наставление московским государям о «правильном» ведении государственных дел, о заботе государей о своих подданных во многом перекликается с тезисами знаменитого итальянского писателя XVI века Никколо де Бернардо Макиавелли (1469–1527), изложенными в сочинении «О государстве».  Кроме того, Сильвестр Медведев и Карион Истомин были одними из первых отечественных поэтов и в какой-то мере – педагогами. Видит Бог, не каждому городу России повезло в том, чтобы в краткий период времени дать таких подвижников просвещения и художественного слова. Даже столичная златоглавая Москва этого времени только принимала сеятелей света и добра со стороны, а не плодила их сама. Впрочем, как и в более поздние эпохи…
Необходимо также знать, что Сильвестр Медведев стал одним из первых курян-писателей, на которых обрушится гнев властей – церковной и царской. Оклеветанный недоброжелателями, как ярый приверженец царевны-правительницы Софьи Алексеевны, он по распоряжению царя Петра Алексеевича будет арестован и посажен в узилище Троицкого монастыря. Там расстрижен и многажды пытан, а 11 февраля 1691 года после допросов с «пристрастием», «обличений и покаяний» будет казнен на Красной площади Москвы как… «чернокнижник».
Не пройдет и века, как литературную эстафету от Сильвестра Медведева и Кариона Истомина примут подвижники историко-публицистической прозы Иван Иванович Голиков (1735–1801) и Григорий Иванович Шелихов (1747–1795). Первый, родившийся в семье курского купца, напишет и издаст тридцатитомное собрание сочинений о деяниях Петра Великого и ряд других произведений исторической направленности, а второй, родившийся в Рыльске в купеческой семье, опишет в двух книгах свои путешествия к берегам Америки. К тому же профессиональную трудовую деятельность  промышленников Голикова и особенно Шелихова к гуманитарной сфере вряд ли можно отнести, она ближе к производственной.
Когда же в 1792 году в Курске была открыта типография, то одной из первых книг, напечатанных в ней, стала книга архимандрита Знаменского мужского монастыря Амвросия (в миру – Алексея Павловича Гиновского (?–1800) «История о городе Курске и чудотворной иконе Божией Матери «Знамение», о Курском Знаменском монастыре и его настоятелях», написанная им в 1786 году. Книгу архимандрита Амвросия Гиновского, пусть и с небольшой натяжкой, можно считать одним из первых образцов краеведческой литературы.
К числу своих земляков-писателей причисляют куряне и современников Александра Сергеевича Пушкина – братьев Полевых: Николая (1796–1846) и Ксенофонта (1801–1867) Алексеевичей, а также их сестру Авдееву (Полевую) Екатерину Алексеевну (1789–1865). Родословные корни этих писателей не только исходят из Курска, но и тесно переплетаются деловыми и родственными связями с семьями купцов Голиковых и Шелиховых. И здесь не плохо бы знать, что Н.А. Полевой первым ввел в обиход слова «журналистика» и «журналист», долгое время не воспринимаемые культурным обществом того времени.
И здесь, по-видимому, стоит сказать, что не только жители Курска или Рыльска – древнейших городов края, известных по летописям с XI и XII веков, – но жители других мест, в том числе Щигровского уезда, образованного только в 1779 году, внесли свой вклад в дело развития литературы. Если говорить конкретно, то в XIX веке здесь родились и жили, а также приехали сюда и жили  поэт, переводчик и издатель Егор Васильевич Аладьин (1796–1860), педагог, поэт и просветитель Николай Иванович Билевич (1812–1860), поэт, прозаик, публицист, переводчик и мемуарист Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин) (1820–1892), филолог, фольклорист, историк литературы Михаил Георгиевич Халанский (1857–1910), писатель Дмитрий Алексеевич Абельдяев (1865–1917) и другие.
И здесь же, несомненно, во весь голос заявят о себе представители дворянского рода Марковых – публицисты, краеведы, прозаики Владислав Львович (1831–1905), Евгений Львович (1835–1903), Лев Львович (1837–1911), Ростислав Львович (1849–1912), Николай Петрович (1834–1895). Их родословные корни тесно связаны с Щигровским уездом Курской губернии, а среднее образование – с Курской мужской классической гимназией.
Да, они были не первыми литераторами благодатной Щигровской земли, но и не последними. И до них, и после них в Щиграх в разное время жили и творили другие писатели. Но вклад, внесенный ими в развитие литературы края, в том числе и этнографической, высок и важен. Поэтому в настоящем сборнике очерков постараемся поговорить о них, как можно шире и глубже.



ПРЕДЫСТОРИЯ

Если мы обратимся к истокам образования фамилии Марковых, то обнаружим, что она произошла от личного имени Марк, и своим происхождением на Руси уходит в глубину веков. Само же имя Марк имеет латинское происхождение и означает «сухой, вялый».
Среди знаменитых людей с эти имеем можно назвать святого апостола Марка Евангелиста, сподвижника Иисуса Христа и автора Евангелия, Марка Египетского – ученика святого Иоанна Златоуста. Можно вспомнить  Марка Антония – римского политического деятеля и полководца, Марка Тулия Цицерона – выдающегося оратора, писателя и политического деятеля Древнего Рима. Есть и носители этого имени в русском духовном мире, например, Марк Печерский – преподобный монах Киево-Печерской лавры. А в истории Российского государства упоминаются Марк Фрязин  – итальянский зодчий, работавший в Москве в XV веке и Марко Руффо – посол.
Что же касается дворянских родов с данной фамилией, то, по данным Интернета, в Биографическом словаре о Марковых сказано, что это «русские дворянские роды. Один из них происходит от испомещенного в 1607-1610 годах Сидора Михайловича Маркова, потомка выехавшего из Литвы Антифиля. А другие Марковы ведут начало от Никона Маркова, владевшего поместьем в 1645 году. И что эти роды Марковых внесены в VI часть родословной книги Московской, Смоленской, Тульской и Курской губерний».
В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907) о роде Марковых сказано так: «Марковы – русские дворянские роды. Три из них восходят к началу XVII в. и внесены в VI ч. род. кн. Московской, два другие – Курской губерний».
Эти же сведения имеются и в Большой биографической энциклопедии. В Военной же энциклопедии упоминается некто Александр Иванович Марков (1781–1844), генерал от артиллерии, участник и герой Отечественной войны 1812 года.
В российской версии электронной энциклопедии Рувики изложено несколько вариантов дворянских родов Марковых, в том числе и графских. Это  графы потомства Сергея Александровича Маркова бывшего новгородским посланником в Москву (1477). Это род графа Юрия Дмитриевича Беспалько, потомка выехавшего из Литвы Антифиля, пожалованного поместьем за московское осадное сидение (1607–1610). Потомки этого рода расселились по Центральной России, в том числе в деревнях Владимирской и Ивановской областей. Это потомки Никона Маркова, о котором говорилось выше. Это потомство подполковника Михаила Григорьевича Маркова жившего в конце XVIII века, предводителя дворянства Камышинского и Царицынского уездов Саратовской губернии (1834–1837).  Их род внесен в I часть III родословной книги Саратовской губернии (1822–1825). Это потомство Марка Росса (Толмача), посла Ивана III у Узун-Гасана, упоминаемого в записках итальянского дипломата Амброжжо Контарини. Внук Марка Толмача (Россо) Кильдеяр Иванович, боярский сын, записан в «Тысячной книге» 1550 года. Данный род Марковых внесён в VI часть родословных книг Курской, Тульской и Смоленской губерний.
По данным Рувики, среди известных Марковых XVI–XVII веков были опричник царя Ивана Грозного Карп Марков (1573), стольник патриарха Филарета Родион Матвеевич Марков (1629), московские дворяне Семен Александрович, Иван Никитич и Василий Матвеевич Марковы, упоминаемые в период с 1627 по 1640 год. В дьяках служили царю Алексею Михайловичу Романову (Тишайшему) Алексей и Тимофей Марковы (1658). Стряпчими у царя Федора Алексеевича Романова в период с 1677 по 1682 год были Иван Васильевич и Федор Никитович Марковы. А при царе Петре Алексеевиче службу несли дворяне Тимофей Семенович и Иван Артемьевич Марковы (1692–1695) и стольники Иван Андреевич, Данило Павлович и Дмитрий Григорьевич Марковы (1692).
Выше отмечалось, что некоторые Марковы дослужились до получения графского титула. Среди них был служака времен Елизаветы Петровны, Петра III, Екатерины II, Павла I и Александра I – Аркадий Иванович Марков (1747–1828). В Рувики о данном факте сказано: «Аркадий Иванович Марков (1747–1828) вместе с братьями Николаем и Ираклием императором германским Францем II возведен в графское достоинство Римской империи 13 июня 1796 года. Не имея детей, он Высочайшим указом императора Александра I от 29 апреля 1801 года дозволил своей воспитаннице Варваре Аркадьевне наследовать его имя, графский титул и имение». При этом составители статьи в Рувики ссылаются на труд князя П.В. Долгорукова «Российская родословная книга», точнее, на его третью часть. Труд издан в 1856 году в С.-Петербурге, в типографии Э. Веймера.
В Рувики приводится описание нескольких графских гербов рода Марковых. Приведем описание двух гербов, внесенных в VI часть дворянской родословной книги Курской губернии. Вот первое описание: «Герб рода Марковых: щит разделён на четыре части, из которых в первой части. в красном поле, изображён до половины вылетающий белый одноглавый орёл с распростёртыми крыльями, а под ним, в голубом поле, золотой крест, означенный над серебряной подковой, шипами вниз обращённый  Во второй части, в золотом поле, видна выходящая из облака в латы облачённая рука с саблей. В третьей части, в серебряном поле, находится башня красного цвета с пятью зубцами. В четвёртой части, в голубом поле, видны три серебряные стрелы, летящие вниз сквозь золотую полосу. Щит увенчан дворянским шлемом и короной с тремя страусовыми перьями. Намёт на щите голубой, подложенный серебром. Щитодержатели – два льва.
А вот описание второго: «Герб Марковых, внесённых в шестую часть дворянской родословной книги Курской губернии: щит поделён на четыре части. В первой голубой части, золотой лев, обращённый влево, держащий в правой лапе золотой длинный крест. Во второй части, золотая подкова шипами вверх, над ней золотая шестиконечная звезда. В третьей серебряной части, красная полуразрушенная слева крепостная стена с открытыми воротами. В четвёртой, голубой части, всадник на серебряном коне с красным седлом в серебряных доспехах и с поднятым мечом, обращённый вправо. Над щитом дворянский коронованный шлем. Нашлемник – три серебряных страусовых пера. Намёт голубой с серебром. Щитодержатели: два воина в доспехах с красными перевязями справа и с копьями в руках.
Если же вести речь о курских Марковых, уроженцах Щигровского уезда Курской губернии, то здесь, как правило, многие краеведы в той или иной мере  говорят о выходце из литовских земель на Русь в XVII веке, с которого и пошел род. Другие же ссылаются на книгу воспоминаний Анатолия Львовича Маркова (1893–1961) «Родные гнезда», изданную в 1962 году в Сан-Франциско. Из текстов книги следует, что свой род курско-щигровские Марковы ведут от служилого человека великого московского князя Ивана III – Марка Росса (Толмача).
Вот как это выглядит в изложении А.Л. Маркова: «Когда мне исполнилось десять лет, дед позвал меня в свой большой полутемный кабинет, сверху донизу заставленный книгами и, указывая на какую-то большую папку, лежавшую на столе, сказал:
– Смотри сюда, Анатолий, ты уже не ребенок и однажды станешь старшим в семье, а потому должен интересоваться тем, кто были твои предки и что они сделали для своей родины, а не быть Иваном, не помнящим родства, которых теперь много…
При этих словах он вынул из папки и разложил передо мною огромный, истлевший на складках, пожелтевший лист, на котором был изображён бородатый человек в боярском платье, из живота которого росло развесистое дерево.
– Это, – продолжал дед, – наш родоначальник Марко Росс, жизнь которого была очень интересна, о нем говорится даже в истории Карамзина, а дерево, которое из него растет, – это его потомство, и в том числе и ты сам.
Я скоро забыл то, что говорил мне дед, умерший в тот же год, и другие документы, которые он мне показывал, но бородатый человек, из живота которого росло дерево, надолго завладел моим детским вниманием, так как я никогда ранее не видел подобной комбинации. Впечатления юности и учебные годы постепенно изгладили его из моей памяти. Уже в зрелых годах мне попалась на глаза старая книга на итальянском языке «Il Viaggio del magnifico» знаменитого итальянского дипломата XV века Амброзио Контарини. В ней он описал свое путешествие в далекую Московию и ещё дальше в Персию, причем он сообщил очень интересные вещи о Марко Россе, человеке, о котором в детстве рассказывал мне дед.
Венецианский патриций Контарини был послан в 1472 году правительством республики Св. Марка с важной дипломатической миссией к шаху Узун-Гассану, дабы обещать ему союз и денежную помощь Венеции в войне против турок, которые, взяв Константинополь и покончив с Византией, в то время вплотную начали угрожать Республике.
…Через Германию, Польшу, Дикое поле он добрался до Каффы, теперешней Феодосии, где погрузился на корабль, шедший в Мингрелию. Отсюда через Кавказ и Армению он прибыл в Тавриз. Окончив свою миссию, Контарини отправился в обратную дорогу, в сопровождении посла великого князя Московского и Белой Руси (del Duca di Moscovia, signor della Rossia Bianca) Марко Росса, с которым он познакомился и сошелся в Тавризе. Это был посол Ивана III – Марк, по прозванию Толмач, которого Контарини, ввиду его русского происхождения, именует «Марко Росс».
Сразу же заметим, что данной версии основателя рода курско-щигровских Марковых придерживался и родной дядя Анатолия Львовича – Николай Евгеньевич Марков (1866–1945), депутат Государственной думы 3-го и 4-го созывов (1907. 1912) от Курской губернии.
Эту же версию начала своего рода А.Л. Марков изложил и в книге «Записки о прошлом. 1893–1920», написанную им в Александрии в 1940 году, но изданную его потомками лишь в XXI веке в электронном виде.
Выше была ссылка на упоминание Н.М. Карамзиным Марка Росса в «Истории государства Российского». Достаем этот труд писателя и историка, листаем страницы в поиске сообщения о Марке Россо. Но такого персонажа не находим, зато видим Марко Руфа.
«В сие время мы имели отношения и с Персией, где царствовал славный Узун Гассан, князь племени туркоманского, овладевший всеми странами Азии от Инда и Окса до Евфрата, – пишет Н.И. Карамзин. – Слыша о знаменитых успехах его оружия, деятельная республика Венецианская отправила к нему посла именем Контарини с предложением действовать общими силами против Магомета II. Контарини ехал туда через Польшу, Киев, Кафу, Мингрелию, Грузию и встретил в Экбатане  чиновника великокняжеского. Марка Руфа, итальянского или греческого уроженца, который имел переговоры с царем Узуном. Великий князь, без сомнения, искал дружбы персидского завоевателя с намерением угрожать ею хану Большой Орды Ахмату. <…>  Посол московский отправился назад в Россию вместе с персидским; в числе их спутников находился и Контарини: ибо, сведав, что Кафа завоевана турками,, он уже не хотел прежним путем возвращаться в Италию и вверил судьбу свою Марку Руфу».
По данным Н.М. Карамзина, Марко Руф и Контарини прибыли в Москву26 сентября 1476 года. После чего историк повествует лишь о приключениях Контарини в столице Московского государства и ничего не сообщает о дальнейшей судьбе великокняжеского посла Марко Руфа
Если Марко Руф и Марко Россо одно и то же историческое лицо, то оно, действительно, находилось на службе у великого князя Ивана III. А вот было ли оно тождественно Марку Толмачу, сказать трудно. И тут остается довериться А.Л. Маркову и Н.Е. Маркову.
Сообщая сведения о Марко Руссо, Анатолий Львович Марков отмечал, что он «свободно владел татарским, персидским и итальянским языками, если объяснялся как с ним самим, так и понимал разговор жителей Дербента». А еще он повествует, что «за свои труды по выполнению посольства в Персию Марк Толмач был награждён землями в Коломенском уезде».
По версии А.Л. Маркова земли в Коломенском уезде позже перешли сыновья, а от них – внукам Марка Толмача (Россо) – Давыду, Петру и Кильдеяру. Причем Кильдеяр Иванович как боярский сын был записанный в «Тысячной книге» 1550 года.  Но через какое-то время он попал в немилость к царю Ивану IV Грозному и стал знаменитым разбойником Кудеяром, промышлявшим в Орловско-Курских краях.
Вот как об этом сообщает А.Л. Марков в книге «Родные гнезда»: «Указом Грозного царя от 2 октября 1560 года тысяча детей боярских, названных «лучшими слугами», были внесены в списки так называемой «тысячной книги» и поселены вблизи столицы. В их числе были «боярские дети 3 ей статьи Суздальского уезда», три внука Марка Толмача – Давыд, Пётр и Кильдеяр, получившие наделы в Коломне.
Младший из них Кильдеяр Иванович оставил о себе в истории и народной памяти заметный след. Приближённый Грозного и бывший одно время его любимцем, Кильдеяр, как и многие другие его современники, неожиданно для себя вызвал к себе злобу подозрительного царя, который, однако, до поры до времени искусно скрывал своё подозрение. Опасаясь решительного и храброго слуги, Иоанн послал его с фиктивным поручением в Литву. В запечатанном конверте, адресованном литовским властям, заключалась просьба посадить подателя в тюрьму и назад не выпускать.
Оказавшийся так неожиданно и незаслуженно в заключении, Кильдеяр счёл это за вероломство литовцев. Подкупив охранников, сломав решётку подземной тюрьмы, выбрался он на свободу и, явившись в Москву, снова стал на царскую службу. На другой же день Малюта Скуратов по приказу царя, показывая Кильдеяру только что пойманного медведя на цепи, как бы нечаянно запер его со зверем в погребе. Кильдеяр голыми руками задушил медведя и явился к Грозному с жалобой на Малюту Скуратова, обвиняя этого последнего в покушении на его жизнь. Царь отделался какой-то шуткой, но через некоторое время приказал умертвить молодую и любимую жену Кильдеяра. Предание говорит даже, что Грозный велел приготовить похлёбку из её пальцев, которой угостил мужа…
Этого преступления Кильдеяр Иванович царю простить не мог и не хотел, и, бежав в леса, стал легендарным разбойником Кудеяром, воспетым народной поэзией и поэмой Некрасова «Два грешника», впоследствии переложенной в популярную русскую песню «Жило двенадцать разбойников, жил Кудеяр атаман»…».
Легендарная личность Кудеяра курянам известна давным-давно. По одной из версий, пересказанной курским ученым, сотрудником областного музея археологии А.Г. Шпилевым в книге «Курские разбойники», он был сыном Великого московского князя Василия III от якобы бездетной первой жены Соломонии Сабуровой. Оговоренная княжеским двором Соломония по воле князя оказалась монахиней Покровского женского монастыря, где родившей сына Юрия, являвшегося старшим братом царя Ивана IV от Елены Глинской. И здесь он не только безжалостный разбойник, грабивший купцов и прочих богатых людей, но и предатель, помогавший татарам совершать грабительские, разорительные походы на Русь.
В Рувики представлены пять версий родословной принадлежности Кудеяра. Кстати, слово «кудеяр» имеет тюркско-персидское происхождение и переводится на русский язык как «возлюбленный богом», По первой версии он – сын Соломонии и по отцу Ивану III брат царя Ивана Грозного. По второй – сын Жигмонта Батория, который поссорился с отцом и перешел на службу к русскому царю Ивану IV и был опричником. По третьей версии он – сын боярский Кудеяр Тишенков из города Белева. И в мае 1571 года показал ордам крымского хана Дивлет Гирея тайные подходы к Москве. По четвертой версии он – сын алшина Алау, служившего беклебскому хану Джанибеку.  Не забыта и версия А.Л. Маркова, что Кудеяр – это внук Марка Толмача и один из пращуров рода Марковых.
Насколько версия А.Л. Маркова о прапращуре Кудеяре реалистична на фоне моря легенд и мифов об этом разбойнике, бытовавших в Курской, Воронежской, Смоленской, Тамбовской, Орловской, Тульской, Саратовской  и Калужской губернии, судить трудно. Но в любом случае гордиться таким родством вряд ли стоит – слишком сомнительно и кроваво.
И чтобы не возвращаться больше к этой личности, отметим, что она прожила около пяти веков не только в фольклоре, но и пробила себе дорогу в произведения русских писателей. Известен исторический роман Н. Костомарова «Кудеяр», Упоминается он в поэме Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»,  Читателям известна историческая повесть В. Бахревского «Клад атамана». А из курских авторов о Кудеяре, кроме А.Г. Шпилева, писал Юрий Александрович Александров-Липкинг. В конце 1960-х – начале 1970-х годов его историко-романтической повестью «Кудеяров стан» зачитывались юные куряне – школьники и студенты. Кроме того, в сборнике «Легенды и предания Курского края», изданном в 2010 году Курским госуниверситетом, также приводится несколько вариантов Кудеяриниады, по одному из которых Кудеяр, как и у А.Л. Маркова, стал монахом Соловецкого монастыря. И там умер в преклонном возрасте под именем старца Питирима.
Но Интернет не только предоставил читателям текст книг Анатолия Львовича Маркова – «Родные гнезда» и «Записки о прошлом. 1893–1920», – которыми мы охотно пользуемся и которые цитируем, но и текст небольшой исторической заметки «Марко Росс, он же Марка Толмач» его деда-писателя Евгения Львовича Маркова (1835–1903), опубликованной в журнале «Исторический вестник» за 1902 год (Т. LXXXIX. С. 207- 218).
Начинается эта работа так: «В старинном путешествии 1473 года Амвросия Контарини, посла Венецианской республики к персидскому шаху Узун-Гассану, озаглавленном "Il Viaggio del magnifico M. Ambrosio Contarini", переведенном на русский язык еще в первой половине XIX века, я прочел между прочим о некоем "Марке Россе, посланнике великого князя Московского, государя Белой Росси" (del Duca di Moscovia Signor della Rossia Bianca).
Этот посол Ивана III выехал вместе с Контарини из Тавриза через Тифлис и Кутаис в город Фазис, теперешний Поти, терпя по пути всякого рода притеснения и грабежи. В Фазисе они узнали роковую для них весть, что страшные для всех турки-оттоманы овладели богатою Генуэзской колонией Кафою, теперешнею Феодосиею, через которую каждый из них надеялся безопасно вернуться на свою родину. Приходилось выбирать другой путь. И Марко Росс, по-видимому, более знакомый с местностью и условиями дальних путешествий, повернул назад, чтобы через владения Горгоры, государя Халцихана и Вати (Signore di Calcican et delle terre Vati), городов, пограничных с оттоманами и платящих им дань, -- ехать в Шемаху (Samachi) и оттуда пробраться берегом Каспийского моря на Дербент и Астрахань, в Татарию и Россию.
Контарини же, не решаясь ехать этим путем, предпочел остаться в Фазисе, хотя и дорожил спутничеством русского посла. Однако, очутившись с своими четырьмя спутниками без всяких средств и помощи среди чужого, враждебно настроенного населения и страдая жестокою кавказскою лихорадкою, – Контарини не придумал ничего лучшего, как последовать примеру опытного Марка Росса и направить свой путь в ту же Шемаху дней через 40 после отъезда туда русского посла. Это было 17 сентября 1475 года».
Как видим, текст Евгения Львовича весьма близок тексту, изложенному его внуком А.Л. Марковым, или, точнее, внук довольно подробно переписал дедов текст, лишь немного «усовершенствовав» его своими комментариями. Однако оставим за скобками настоящего очерка многостраничное описание Е.Л. Марковым путешествие Контарини и Марко Росса, их прибытие в Москву и беседы у Великогоj князя Ивана III, чтобы обратиться сразу к размышлению Евгения Львовича о тождественности Марко Росса и Марка Толмача.
«Путешествие Контарини и самая личность Марка Росса небезызвестны русским историкам, – приступает к аналитическим размышлениям писатель. – Карамзин в VI томе своей истории вкратце рассказывает о посольстве Марка к персидскому шаху Узун-Гассану и возвращении его в Москву через Татарию вместе с венецейским послом. Но, к сожалению, как это видно из примечания 136 к 11 главе VI тома его истории, Карамзин не имел в руках подлинной книги Контарини, а познакомился с ним из французского сочинения Бержерона, который ошибочно перевел слово Rosso не "Руссом", как разумел Контарини, а "русым", или "рыжим", и заменил его соответствующим латинским словом "rufus" (рыжий, русый), так что и у Карамзина, вместо Марка Русса, появился какой-то не существовавший Марк Руф. Но еще удивительнее, что Соловьев в V томе своей русской истории, упомянув мимоходом в конце III главы о посольстве в Персию того же Марка, тоже называет его не Руссом, а Руфом, хотя ссылается при этом на русский перевод сочинения Контарини в той самой "Библиотеке иностранных писателей о России" где на десятках страниц поминается Марко Русс, а не Руф, где приложен итальянский текст сочинения Контарини, также везде именующий Марка – Rosso, а не Ruffo, и где наконец в предисловии переводчика прямо объясняется причина ошибки Карамзина, назвавшего Марка Руфом по ошибочному тексту Бержерона».
Воспользуемся подсказкой Е.Л. Маркова и обратим взор на 5-й том «Истории России с древнейших времен»  Сергея Михайловича Соловьева (1820–1879). Действительно, в конце 3-й главы есть одно предложение с упоминанием Марка Руфа: «Есть известие о посольстве Марка Руфа из Москвы в Персию, к царю Узун-Гассану, но цель этого посольства и подробности неизвестны». При этом приводится ссылка на Архангельский летописец. 
 Но возвратимся к очерку Е.Л. Маркова. А он пишет: «Карамзин титулует этого Марка так же, как и Контарини, послом московским и считает его почему-то "итальянским или греческим уроженцем". Не знаю, откуда почерпнул наш знаменитый историк это сведение, о котором ничего не говорится в книге Контарини, по-видимому, единственном литературном документе, сохранившем нам имя Марка Росса, но, во всяком случае, предположение Карамзина имеет за собою большую вероятность».
Далее, поразмышляв над происхождением имени «Марк», Евгений Львович информирует читателя своими познаниями в области архивного делопроизводства: «Чтобы еще более полно уяснить себе занимающую нас личность Марка Росса, обратимся к другим, не затронутым еще историею данным, к некоторым юридическим актам, сохранившимся в Московском архиве министерства юстиции, нигде не опубликованным, но официально удостоверенная копия с которых находится в моих руках.
   Среди актов этих обращает на себя внимание исковая тяжба 1737 года игумена Николаевского Угрешского монастыря Варлаама с братиею, подавшего прошение в коллегию экономии "о завладении крепостной монастырской крестьянской земли от смежных помещиков артиллерии цехватера Алексея Гаврилова Маркова да поручика Антипа Наумова Маркова".
В прошении игумена между прочим говорится: "А в духовной Марки Толмача Волошенина Дмитриева сына написано, что де его князь Великий Иоанн Васильевич пожаловал селом Хонятинским, да селом Хлябовским, да деревнею Бердебековскою, да деревнею Гребенинскою, и Бердебековскую отдал он в приданое за дочерью своею Лукерьею зятю своему Ивану Никифорову Басенкову".
"Та духовная которого году, месяца и числа писана, того не написано, токмо на той духовной подписано: "смиренный Геронт митрополит".
"7051 году (т.е. 1543 г.) июня 14 дня Давыд, Авдулла, Меньшик да Кондиар Ивановы дети Марковы продали они игумену Зиновию с братиею по духовной деда своего Марки Дмитриева и отца своего Ивана Марковича вотчину в Коломенском уезде в Маковском стану, село Хонятино да деревню Бердебековую".
Еще подробнее рассказано это обстоятельство в прошении "выборного крестьянина с. Хонятина Коломенского уезда, вотчины Николаевского Угрешского монастыря", Никифора Игнатьева, который в 1738 году ноября 29-го "бил челом" о нижеследующем: "В прошлых де годах Марк Толмач Волошенин Дмитриев сын в недвижимом своем имении, а именно в Коломенском уезде с. Хонятино, да село Глебовское, да деревню Бердебековскую, да деревню Гребенинскую и с пустошами, и с селищи, и со всем, что к тем селам и к деревням изстари принадлежит, отдал по духовной своей сыну своему родному Ивану Маркову в вечное владение, а в прошлом 7051 г. (1543. г.) июня в 14 день вышеупомянутого Маркины внучата, а Ивановы дети Давыд, да Овдул, да Киндиар Ивановы дети Марковы по вышеупомянутой деда своего Марки Дмитриева сына и отца Ивана Маркова духовной с. Хонятино с деревнями и с пустошами, и с селищи да поле Глебовская земля, что к тому селу изстари принадлежит, продали в монастырь Николо-Угрешский и дали купчую на имя того монастыря игумена Зиновья с братиею, а во 135 и во 136 годех (т.е. 1627 и 1628 г.) писец Семен Усов в тех своих писцовых книгах написал и отмежевал за оным Николо-Угрешским монастырем только одно село Хонятино да пустошь Бердебековскую, а что к тому с. Хонятину надлежит по вышепомянутой духовной и по купчей, другие деревни и пустоши и селищи в тех писцовых своих книгах за оным монастырем не написал и не отмежевал, понеже та духовная и купчая за многими прежде бывшими того монастыря властями в том Угрешском монастыре была не в ведении, не отыскана, а ныне оная духовная и купчая в оном монастыре отыскана, с которых и копии к межевому делу приняты".
Из летописи по Воскресенскому списку, изданному Археографическою комиссиею, в "оглавлениях и статьях, помещенных перед летописью", в отделе: "Начало главам и о повести временных лет" и т.д., под ст. 49: "Представление Геронтия митрополита" показано "в лето 6995", т.е. в 1487 году.
Следовательно, – приходит к выводу Е.Л. Марков, –  духовная Марка Толмача, под которою подписался свидетелем митрополит Геронтий, во всяком случае, была составлена ранее 1487 года, следовательно, при великом князе Иване III-м, и притом задолго до кончины его (в 1505 году).
Пожалование же Марку Толмачу Великим князем различных вотчин, о чем говорится в духовной Марка Толмача, – акцентирует внимание читателей писатель, – произошло, конечно, еще ранее и, стало быть, совпадает с тем временем (1476 г.), когда вернулся в Москву вместе с венецианским послом из своего дипломатического путешествия в далекую Персию посол Ивана III-го Марко Росс. Пожалование таким расчетливым и строгим государем, как Иван III-й, одному лицу многих вотчин в столь близкой к столице и поэтому сравнительно дорогой местности, как Коломенский уезд, могло быть вызвано только какими-нибудь важными государственными заслугами, и несомненно, что исполнение Марком Россом крайне трудного и секретного политического поручения поднять против ненавистной русскому народу Золотой Орды грозного владыку Персии Узун-Гассана, покорившего уже под свою державу чуть не половину Азии, – не могло быть не поставлено ему в великую заслугу перед Государем и землею Русскою, тем более что в те времена уже одно путешествие через далекие чужие страны, населенные полуварварскими разбойничьими народами, почти всегда кончалось мучительною смертью или многолетним рабством.
…А так как Марк Дмитрич, столь щедро одаренный Великим князем в то самое время, как вернулся в Москву блестяще исполнивший свое поручение Марк Росс, называется во всех актах "Толмачом", и так как Толмач значил в старину то же, что значит теперь драгоман посольства при восточных дворах, то несомненно, что Марк Дмитрич принадлежал к дипломатической профессии, владел во всяком случае восточными языками и получал награды от Великого князя за какие-нибудь дипломатические поручения. Прозвание же его Волошенином указывает на его иноземное происхождение из какой-нибудь южной страны романского племени, так как этим именем предки наши называли не только теперешних румын, но нередко и итальянцев, точно так же, как и немцы звали этих последних вельшами. Следовательно, Марк Дмитрич Толмач был приблизительно того же происхождения, которое Карамзин на основании каких-то бывших у него источников приписывал Марку Россу (Руфу, по его ошибочному писанию)», – заканчивает эту часть своих размышлений Евгений Львович.
Казалось бы, после долгих и аргументированных ссылок на древние акты и прочие документы точка в рассуждениях тождественности Марко Росса (Руфа) и Марка Дмитрича Толмача поставлена, но Е.Л. Марков на этом не останавливается. Он стремится, как можно больше дать сведений о Марке Дмитриевиче Толмаче: «Марк Дмитрич был, несомненно, именитый и близкий ко двору человек, ибо иначе не получил бы по близости Москвы богатых вотчин. Он не мог бы отдать свою дочь Лукерью за такого знатного человека, каков был Иван Федорович Басенков, представитель одной из самых первых боярских фамилий Московской Руси, игравших очень важную роль в делах государства. И не мог бы иметь близким другом, подписавшим его духовное завещание, митрополита Московского, бывшего первым духовным лицом на Руси до времени избрания патриархов. Но из рассказа Контарини мы видели, что Марко Росс имел свободный доступ к Великому князю и оказывал большое влияние на решения его».
Все складно, но только Евгений Львович, возможно «погорячился», говоря, что слуга Великого князя, посол Марко Росс или Толмач мог оказывать на самодержца «большое влияние». Дело в том, что к этому времени Великий князь Иван III уже был женат на Софье (Зое) Фоминичне Палеолог (1472) и с ее подачи имел амбиции на царскую корону и неограниченную власть. Если он к кому-либо прислушивался, то только к своей собственной супруге, племяннице последнего византийского императора Константина XI. К тому же, как писал о нем известный российский историк Н.И. Костомаров, «это был человек крутого нрава, холодный, рассудительный, с черствым сердцем, властолюбивый, неуклонный в преследовании избранной цели, скрытный, чрезвычайно осторожный…». Поэтому вряд ли бы российский государь с такой характеристикой позволил кому-либо оказывать на него малое влияние, не говоря уже о большом…
Впрочем, возвратимся к тексту исторической заметки Е.Л. Маркова. А он, делясь своими мыслями о личности Марка Толмача, пишет следующее: «Все вышеизложенные обстоятельства, мне кажется, устанавливают несомненное тождество московского посла в Персии Марка Росса, родом итальянца или грека, с Марком Дмитричем Толмачем Волошениным, которому были пожалованы Великим князем богатые вотчины близ Москвы в то самое время, когда Марко Росс возвратился из Персии, удачно исполнив свое дипломатическое поручение».
Таким образом, писатель приходит к главному выводу в исследовательско-аналитической работе о тождественности Марко Руссо и Марка Толмача.
Но оставим пока в покое продолжение исторических заметок Евгения Львовича и вновь обратимся к книгам его внука Анатолия Львовича «Родные гнезда» и «Записки о прошлом». А в них, поведав нам о кровавых делах царя Ивана Грозного и атамана разбойников Кудеяре, Анатолий Львович сообщает о появлении главного родового гнезда их рода – Теребужа: «Крайней границей деятельности Кудеяра являлась северная граница степей, известных под именем Дикого поля в XVI и XVII веках, а именно пределы Орловской и Курской губерний. Эти места служили три века подряд сосредоточением для буйных голов и беглых крестьян со всей Московской Руси, или, по старому выражению, «воров». Здесь-то на заре XVI века и сложились исторические народные пословицы о населении орловского края, согласно которым «Орел и Кромы были первые воры, а Елец был всем ворам отец», в то время, как Ливны, крайний к Дикому полю город, были «всем ворам дивны». В этих-то местах на юг от Ливен на самом севере Курской губернии, бывшей Белгородской провинции, осталось от Кудеяра старое родовое гнездо – сельцо Теребуж, сохранившее темную тень его деяний, положивших проклятие на это поместье».
После чего А.Л. Марков, перепрыгнув через полтора столетия, не называя потомков Кудеяра, которые должны были сохранять родовое имение Теребуж при царях российских Федоре Ивановиче, Борисе Годунове, Федоре Борисовиче Годунове, трех Лжедмитриях, Василии Шуйском и Семибоярщине, Михаиле Федоровиче Романове, Алексее Михайловиче Романове, Федоре, Софье, Иване и Петре Алексеевичах Романовых, Екатерине I, Петре II, Анне Иоанновне, Анне Леопольдовне, Елизавете Петровне Романовой и  Петре III,  переносит читателя в 1762 год, во времена царствования императрицы Екатерины Великой. И это выглядит так: «В 1762 году после государственного переворота в Теребуж приехал высланный из столицы за верность императору Петру III мой пращур, гвардии поручик Андрей Федорович [Марков]».
Если следовать повествованию Анатолия Маркова, то воровское сельцо и имение Теребуж, построенное в конце XVI века разбойником Кудеяром и его приспешниками, уцелело во время рейдов правительственных войск, ловивших разбойника. За три века оно не сгорело, не сгнило под летними дождями и зимними снежными бурями вперемежку с оттепелями, не превратилось в труху от жары и ветров, а дождалось в целости и сохранности своего законного владельца – гвардии поручика Андрея Федоровича Маркова.
Опять же: одно дело построить разбойничье сельцо в лесной глуши, и совсем другое – узаконить его пребывание на государевой земле. Кто-то из потомков разбойника Кудеяра и предков писателя А.Л. Маркова должен был получить документ на право владения имением и землями, то есть испомещение. Но об этом ни слова ни полслова в книге «Родные гнезда»… Права. В тексте есть небольшая оговорка, что в щигровский Теребуж его предки прибыли при первых Романовых из Тульской губернии, где до этого жили в Теребуже, но не Курского края, а Тульского или даже Калужского..
И пусть А.Л. Марков не сообщает о годах жизни Андрея Федоровича, но время его деятельности определяет, как  царствование императрицы Елизаветы Петровны (1709–1761) и краткий период царствования Петра III (до православия Карла-Петра-Ульриха) (1728–1762). При Елизавете Петровне он, надо полагать, достиг юношеского возраста и пошел на военную службу. А при Петре II был уже гвардейским офицером.
Теперь же мы снова обратимся к работе Евгения Львовича Маркова «Марко Росс, он же Марка Толмач» и посмотрим, что серьезный писатель повествует о своих предках. А он, не упоминая разбойника Кудеяра и прочих ужасов, описанных его внуком, завершив исследование о тождественности Марко Руссо (Руфа) и Марка Дмитрича Толмача, переходит непосредственно к своим предкам, потомкам Марка Дмитрича. Выстраивая им цепочка поколений предстает в таком виде: «Марк же Дмитрич был родоначальником того древнего рода дворян Марковых, к которому принадлежу я с братьями и мои дети. Он был предком нашим по прямой линии, так как наша ветвь произошла, как видно из родословной нашей и из многих сохранившихся юридических актов, от родного внука Марка Кондиара, сына его сына Ивана; сын Кондиара Матвей родил Василия, Василий Ивана, Иван Никифора, Никифор Федора, Федор Андрея, моего прадеда, Андрей Александра, деда моего, Александр Льва, моего родного отца».
Таким образом, родословная предков щигровских Марковых выглядит так:
I колено: Марк Руссо Толмач Дмитрич Волошанин
II колено: по-видимому, Иван Маркович Марков.
III колено: Кондиар Иванович Марков.
IV колено: Матвей Кондиарович Марков.
V колено: Василий Матвеевич Марков.
VI колено: Иван Васильевич Марков.
VII колено: Никифор Иванович Марков.
VIII колено: Федор Никифорович Марков.
IX колено Андрей Федорович Марков, с которого фактически начинает освещать свой род Анатолий Львович Марков, как отмечено выше.
X колено: Александр Андреевич Марков.
XI колено: Лев Александрович Марков – отец Евгения Львовича и прадед Анатолия Львовича.
Если продолжить родословную, то Евгений Львович был бы представителем XII колена, его сын Лев Евгеньевич – представителем XIII колена, а Анатолий Львович – представителем XIV колена рода Марковых.
Да, здесь также нет конкретики в годах жизни предков, но сама родословная выстроена четко, а если воспользоваться подсказками, упомянутыми Евгением Львовичем, то можно сказать, что сын Марка Дмитриевича Толмача-Волошанина жил во времена царствования Василия III Ивановича (1479–1533), находившегося на троне Московского государства с 1505 по 1533 год. Кондиар Иванович Марков, как было сказано выше. Жил во времена Ивана IV Васильевича Грозного (1530–1584), царствовавшего с 1533 по 1584 год. Матвей Кондиарович Марков жил, судя по всему, как при Иване Грозном, так и его сыне Федоре Ивановиче, прозванном Блаженным (1557–1598). А еще, возможно, и при Борисе Федоровиче Годунове (1551–1605), находившегося у руля государства с 1598 по 1605 год. На XVI–XVII века выпадают годы жизни Василия Матвеевича, Ивана Васильевича и  Никифора Ивановича. А в XVIII веке жили-  Федор Никифорович, его сын Андрей Федорович и Александр Андреевич.
Конечно, это – только предположения. Но все же…
Заметим также, что Анатолий Львович в книге «Родные гнезда» прямых своих предков по мужской линии, кроме Кудеяра, Андрея Федоровича и Александра Андреевича, фактически не упоминает. Зато он с воодушевлением много повествует (целую главу) о кузене (двоюродном брате) его прадеда, то есть Льва Александровича Маркова, Аркадии Ивановиче, родившемся в 1747 году, первым окончившем Московский университет, ставшем дипломатом и за свою дипломатическую деятельность получившее графское достоинство. Здесь ясный намек на то, что в их роду были графы. Но его дед-писатель Евгений Львович, человек серьезный и самодостаточный, повествует совсем иное.
«В "Российской родословной книге", изданной князем Петром Долгоруковым (СПб., 1856 г., ч. III, стр. 199-201), в главе о графах и дворянах Морковых сказано, что "имя этой древней фамилии пишется двояко: Морковы и Марковы", – четко и ясно пишет он. – Действительно, одни и те же лица из этой фамилии даже в официальных документах пишутся безразлично то Морковым, то Марковым. Так, например, в имеющихся у меня подлинных Высочайших рескриптах Императрицы Екатерины II и Императора Александра I на имя знаменитого героя Измаила и Отечественной войны генерал-лейтенанта Евгения Ивановича Маркова, кавалера орденов Георгия 4, 3 и 2 степени, и главного виновника пленения на Дунае армии великого визиря в 1811 г., что дало возможность войскам Кутузова двинуться против вторгнувшихся французов, -- Евгений Иванович именуется то Марковым, то Морковым.
Родословная князя Долгорукова приурочивает первого известного ей Маркова приблизительно к тому же времени, в какое жили Марко Росс и Марко Толмач; именно, он упоминает Ивана Ивановича Маркова, "который был новгородским посланником в Москве в 1477 году". Марка Толмача эта родословная не упоминает, но говорит, что "Давыд, Петр, Киньдеяр и Меньшик Ивановы Морковы (хотя в юридических актах, на которые я ссылался выше, эти внуки Марка Толмача именуются Марковыми), боярские дети, получили от царя Иоанна IV поместья в уезде Московском 2 октября 1550 года".
Родословная называет еще Серапиона Маркова, подписавшего грамоту избрания на царство Бориса Годунова в 1598 г., Данилу Павловича, бывшего стольником при Петре Великом, и других, но из актов, которыми я располагаю, нет возможности судить, принадлежали ли они к потомству Марка Толмача, нашего родоначальника. В II части "Общего гербовника дворянских родов", в статье о дворянах Морковых, имеющих титул Римской империи графов, в доказательство древности рода Аркадия, Николая и Ираклия Морковых, Римской империи графов, приводится тот же указ царя Ивана IV от 2-го октября 1550 г., коим он испоместил 3-х сыновей Ивана Маркова, следовательно, ветвь Марковых, считающаяся теперь графами, ведет свой род от общих с нами предков, хотя ни из их, ни из нашей родословной не видно в точности, действительно ли они происходят от кого-либо из сыновей Ивана Марковича, внуков Марка Толмача, и от кого из них именно. В то время как наша ветвь имеет вполне ясную и непрерывную преемственность от Марка Толмача до моих внуков, в родословной графов Морковых или Марковых первым в точности известным предком их показан, сколько мне известно, упоминаемый в писцовой книге 7145-7155 года (т.е. 1637-1647 г.) по Владимирскому уезду Иван Андреевич Марков, но в какой связи находился он с родом Марка Толмача, ни из чего не видно.
Об указе 2-го октября 1550 г. "Общий гербовник" сообщает любопытные исторические подробности и отчасти объясняет причину пожалования поместий внукам Марка Толмача: "Царь Иван Васильевич указом 2 октября 1550 г. тысячу человек молодых людей из лучших боярских фамилий в Москву созвал для поселения их в окрестностях сего города; в сем числе находились и три сына Ивана Моркова, получившие по близости Российской столицы поместья и потом посвятившие себя воинской службе с таким отличием, что за верные свои услуги особенно от Государей жалованы были в разных областях вотчинами, как то подтверждают в сей фамилии доныне еще сохраненные жалованные грамоты от царей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Феодора Алексеевича, Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича"».
Таким образом, Евгений Львович, человек более серьезный и ответственный, чем его внук, не ищет в прямых предках графов и не делает намеков на свою принадлежность к графскому достоинству. Ему хватает гордости за свою родословную и собственного достоинства.
Впрочем, оставим пока Евгения Львовича и возвратимся к его внуку Анатолию Львовичу, автору не только «Родных гнезд», но и упоминаемой уже книги «Записки о прошлом». А в «Записках…» Анатолий Львович, словно устыдившись, что оставил в неизвестности нескольких представителей рода, решает вспомнить о них хотя бы вкратце. Приняв такое решение, он, опять не называя имен, сообщает: «Жаловались они при Иване Третьем и Грозном вотчинами «за государевы ратные службы»; при Михаиле Фёдоровиче «за московское осадное сидение»; «за многие труды и раны» награждались царскими жалованными золотыми при славном царе Алексее Михайловиче. Участвовали поручиками и «цехвемейстерами» в походах Великого Петра, ходили бригадирами и майорами с Суворовым через Альпы в Италию.
Генерал-лейтенант Евгений Иванович Марков решил судьбу Русско-турецкой кампании на Дунае в 1810 году; его брат, лихой конный артиллерист Александр Иванович в Отечественную войну дважды спас жизнь Александру Первому. В ту же Отечественную войну трое моих прадедов заслужили себе генеральские чины.
От вывезенной из венгерской кампании лихорадки и ран погибли в 1838 году два моих прадеда.
В Русско-турецкую кампанию 1855 года двое из моих дедов воевали на Дунае, причём один из них, мой тезка по имени, отчеству и фамилии, погиб в конной атаке под Силитрией. Их третий брат юным прапорщиком, прямо со школьной скамьи, пошёл на усмирение польского восстания 1859 года.
В японскую кампанию было ранено двое наших дядей. Из четырнадцати человек Марковых, вышедших в рядах Российской армии на защиту родины в 1914 году, не было ни одного, который бы не пролил своей крови за царя и Россию.
В гражданскую войну все Марковы, способные носить оружие, стали в ряды белых армий. На стороне красных не осталось ни одного. Четверо из них, и в том числе мой родной брат Николай, нашли свою раннюю могилу на последних пядях русской земли. Имя одного из них, генерала Сергея Леонидовича Маркова, ныне чтит вся национальная Россия».
Как видим, информации много, особенно о тех Марковых, кто «засветился в XIX  и в начале XX века, но имен и конкретики по-прежнему нет. Поэтому складывается впечатление, что исследования деда о предках он не читал, а о предках пишет размыто, лишь бы писать. Впрочем. Бог с ним и с его предками, им не названными. Пришло время вспомнить и поговорить о названном им в книге «Родные гнезда» таком персонаже, как Андрей Федорович Марков. Этот предок, в отличие от идущих перед ним, вполне осязаем и реалистичен. И хотя дат его жизни не указано, но именно им, по версии А.Л. Маркова, завершается  период в родословном древе Марковых, не отличимый от мифологии, и начинается период конкретных лиц.

Лит.: Карамзин Н.М. История государства Российского. – М.: АСТ, 2006. – С. 443-444.
Кулюгин А.Н. Правители России. Издание третье, исправленное. М.: ЗАО «Фирма СТД», ЗАО «Славянский дом книги». 2006. – 461 с., ил.
Легенды и предания Курского края.– Курск: Курский государственный университет, 2010. – С. 54-57.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920; Интернет.
Марков Е.Л. Марко Росс, он же Марка Толмач // Исторический вестник, 1902 – Т. LXXXIX. – С. 207- 218; Интернет.
Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 1463–1584. Кн. III том V. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – С. 116.
Шпилев А.Г. Курские разбойники. – Курск, 2000. – 16 с.




ИЗ ОБЛАСТИ ПОЛУМИФОВ В РЕАЛЬНОСТЬ
 
Из истории Курского края известно, что заселение его земель активно происходило сразу же после завершения Смуты, то есть в начале второго десятилетия XVII века. Тогда служилые люди «по отечеству» – дети боярские и дворяне – и служилые люди «по прибору» (по найму) – стрельцы, казаки, пушкари, затинщики, воротные, рейтары и прочие, – в качестве оплаты за ратный труд получали земли. Дети боярские и дворяне обзаводились поместьями, испомещались, а мелкие служилые люди – одним двором. Позже из владельцев поместий образуются помещики, а из тех, кто жил «в один двор» – однодворцы.
Начиная с царя Михаила Федоровича Романова (1596–1645), находившегося на царствовании с 1613 по 1645 год, велся строгий учет служилых людей Курского края и получения ими земельных наделов. Для этого существовали так называемые писцовые книги, а также книги межевые и отказные, в которых отмечалось кто и где из служилых людей получил землю с лесными, луговыми и водными угодьями, звериными и рыбными ловами. А еще были десятни – списки служилых людей, обязанных являться на воинские сборы в соответственном вооружении.
Благодаря труду педагога, журналиста, члена Императорского Санкт-Петербургского Археологического Института и общественного деятеля Анатолия Алексеевича Танкова (1856–1930) «Историческая летопись курского дворянства», первый том которого был опубликован в 1913 году в Москве, имеются сведения как о писцовых книгах, так и о десятнях.
Среди писцовых книг А.А. Танкова в его фундаментальном труде перечисляются книги по Курскому, Путивльскому, Рыльскому, Оскольскому, Белгородскому, Обоянскому и Суджанскому уездам. Причем с пофамильным перечнем жителей этих уездов. При этом самыми «ранними» являются писцовые книги по Оскольскому уезду (1615 год), Путивльскому (1626–1627) и Рыльскому (1628–1629) уездам, созданные уполномоченными на это писцами. Писцовые книги по Белгородскому и Обоянскому уездам были составлены, соответственно, в 1646 и 1648 годах. А самыми «поздними» стали писцовые книги Суджанского и Курского уездов, датируемые 1678 и 1685 годами.
В качестве примера «регистрации землевладельцев края, приведем выдержки из писцовой книги Курского уезда, составленной в 1685 году писцами – князем Яковом Осиповичем Щетининым и подьячим Тимофеем Друковцевым по указанию царей Ивана и Петра Алексеевичей Романовых.
 «Л;та 7193 апр;ля въ 3 день по указу Великихъ Государей Царей и Великихъ Князей Iоанна Алекс;евича и Петра Алекс;евича всея Великiя и Малыя и Б;лыя Россiи Самодержцевъ и по наказу изъ пом;стнаго приказу за приписью дьяка Анисима Нетужина, писцы князь Яковъ Петровичъ Щетининъ да подъячiй Тимофей Друковцевъ, при;хавъ въ Курскiй у;здъ, въ стан;хъ и волостяхъ монастырскiя и церковныя земли, за стряпчими и за дворяны московскими и за городовыми дворяны и д;тьми боярскими, и за вдовами и за девками и за недорослями, и всякихъ чиновъ за пом;щики и за вотчинники пом;стныя и вотчинныя земли, села и деревни и починки и пустоши и селища и займища, въ нихъ крестьянскiе и бобыльскiе дворы и въ двор;хъ людей по имяномъ, и места дворовыя и оброчныя и бортныя и порозжiя земли, и дикiя поля и всякiя угодьи межеванныя и немежеванныя и посадскихъ людей земли, писали и мерили и межевали по наказу и по кр;постямъ, а за кемъ имяны пом;стья и вотчины и всякiя земли писаны и по какимъ кр;постямъ, писано въ сихъ книгахъ подлинно».
Дальше же идет перепись села Шумакова, которое еще именуется Мордовской поляной, что, по-видимому, является первоначальным названием этого поселения служивых людей. Впрочем, перейдем к тексту:
«Село Шумаково-Мордовская поляна тожъ, на р;к; Семи и на р;к; Млодати. Въ сел; церковь святого Великомученика Георгiя деревянная, а въ церкви церковное строенiе, а у церкви на церковной земл; во двор; попъ Иванъ Овдокимовъ. Пашни паханыя и перелогомъ дикаго поля и дубровы добрыя земли 20 четей въ пол;, а въ дву потому жъ. С;но по лугамъ въ Толстой Луж; и по р;к; Млодати вверхъ 40 копенъ. Пашни пахать и л;съ хоромной и дровяной с;чь вопче съ пом;щики села Шумакова до берегъ р;ки Семи и по озеры до берегъ р;ки Млодати, и рыбныя ловли и всякiя угодьи.
Въ сел; жеребьи пом;щиковъ:
Микифоръ Клеменовъ сынъ Шумаковъ.
;едоръ, Онциферъ и Ондрей Ефимовы д;ти Шумаковы.
Племянники ихъ: Онисимъ и ;едоръ Онтиповы д;ти Шумаковы.
Вдова Матрена Афонасьева жена Шумакова, да ея д;ти Дмитрiй и Лаврентiй.
Ефремъ, Карпъ, Иванъ, Трофимъ, Онисимъ, Петръ, Титъ, Степанъ Петровы д;ти Шумаковы.
Осипъ и Овдокимъ Васильевы д;ти Шумаковы.
Племянники ихъ: Михаилъ, Максимъ, Озаръ, Кондратiй и Ефимъ Микифоровы д;ти Шумаковы.
Иванъ Филиповъ сынъ Шумаковъ.
Вдова Марья Кирилова жена Шумакова съ пасынками Iевомъ, Осипомъ и Евс;емъ Кириловыми д;тьми Шумаковыми.
Вдова Марья Васильева жена Шумакова съ пасынкомъ Софономъ да съ дочерьми съ д;вками съ Солонидою, Натальею да съ Софиною.
Карпъ Григорьевъ сынъ Мезенцовъ. Пом;стье его, что онъ вым;нилъ у Григорiя да у Мины Измайловыхъ изъ пом;стья его въ жеребьи села Шумакова-Мордовская поляна тожъ, съ т;мъ, что къ Толстой луж;, а въ томъ его пом;стье мельница на р;к; Семи.
Иванъ Павловъ сынъ Бредихинъ да его двоюродные братья: Ондронъ да Ортемъ Акимовы д;ти Бредихины. Племянники ихъ: Осипъ, Павелъ, Омельянъ Мироновы д;ти Бредихины».
Данный текст наглядно представляет как лиц, населявших село – помещиков и их родственников, так их жеребья (владения земельными, лесными и водными угодьями). А еще здесь приводятся сведения о мене (купле-продаже) земельных наделов, что немаловажно.
Как уже отмечалось выше, кроме перечисленных писцовых книг, А.А. Танков в своем труде приводит и курские десятни – поименный списочный состав дворянского военно-служилого сословия XVII века, в котором указаны денежный и земельный оклады служилых людей и их вооруженность как для военного смотра (разряда), так и военного похода. Среди сохранившихся десятен Курская с городом Курском, Путивльская с Путивлем, Рыльская с Рыльском, Белгородская с Белгородом, Обоянская с Обоянью, Оскольская с городом Старый Оскол. При этом первые по времени десятни Белгородская и Оскольская относятся к 1621 году, последняя – Рыльская – к 1663 году».
В качестве примера более подробно рассмотрим Курскую десятню 1636 года, которую 10 марта по указу царя Михаила Федоровича  составил стольник и воевода Данило Семенович Яковлев. В ней явившиеся на смотр куряне делились на проживающих в Курске (Иван Анненков с окладом 850 четей и 25 рублей, осадный голова Семен Виденьев с окладом 600 чет, Кузьма Виденьев с окладом 500 четей и 12 рублей и Воин Анненков с окладом 450 четей. При этом И.А. Анненков «на государевой службе живет на коне в саадаке, да человек за ним на коне с вожею, с пищалью, с простым конем, да два человека на конях с пищалью». Семен Виденьев – на коне с вожею и пищалью, да человек на коне с вожею, с пищалью, с простым конем, да два человека на меринах с длинными пищалями. Примерно также вооружены Кузьма Виденьев и Воин Анненков.
За ними следуют дворовые Наум Мануйлов сын Бредихин с окладом 500 четей – на коне в саадаке, Тимофей Трифонов с окладом 350 четей – на коне в саадаке, Афанасий Бредихин с окладом 300 четей – на коне в саадаке, Михаил Анненков с окладом 300 четей – на коне в саадаке и Иван Павлов сын Мишустин с окладом в 250 четей – на коне с вожею и пищалью. (Надо полагать, что И.П. Мишустин – прапредок и один из основоположников рода нашего современного Председателя Совмина Российской Федерации М.В. Мишустина.)
Далее идут городовые дворяне и дети боярские. Список городовых служилых людей открывают Афанасий Иванов сын Мезенцов с окладом в 450 чет – на мерине с пищалью и Сафон Антипов сын Толмачев с окладом 400 чет – на коне и в саадаке. Список завершают новики – вновь поверстанные на военную службу – и неслужилые, то есть по каким-то причинам отошедшие от воинской службы. Но и они имеют земельный оклад от 250 до 70 четей. Упоминаются тут и поверстанные в Москве Микифор Осмолов, Федор Болычев, Марк Якшин, Григорий Долженков, Григорий Головин и другие – всего 20 человек, – которые вернулись в Москву, а потому на смотр не явились и земельного оклада лишились.
Итог же Курской десятни таков: «всего курчан дворян и детей боярских к смотру объявилось 93 человека на конях, 307 человек на меринках, 240 человек на меринах, 145 человек пеших». Не трудно подчитать, что в Курском уезде находилось около 800 служилых людей как «по отечеству», так и «по прибору». А в самом Курске по ведомости, составленной воеводой С.Д. Яковлевым, числилось 82 конных и 101 пеший стрелец, 73 их братьев, племянников и захребетников – всего 256 человек. А также  102 полковых конных и 158 пеших казаков, 88 их братьев, племянников и захребетников – всего 348 человек. Кроме того, в городе находилось 43 пушкаря и затинщика, 6 казенных плотников и кузнецов, 20 рассыльщиков, 23 чернослободца, 21 дворник в осадных дворах, 141 монастырский крестьянин, 21 церковный бобыль – всего 275 человек. В общей сложности в Курске находилось 879 человек служилых людей.
Как видим, перечень служилых людей «по прибору», то есть по найму, значительно увеличился. Да, не все они получали денежный оклад, но все были наделены земельными участками разного достоинства в пределах Курского края.
К чему эти примеры? А к тому, что ни в писцовых книгах, ни в десятнях служилых людей и землевладельцев с фамилией «Марков» нет. И это, несмотря на высказывание Анатолия Львовича Маркова о том, что «предки мои, переселившись из Тульской области в Курскую при первых Романовых, основали в этой последней свои новые вотчины под теми же именами, которые эти последние носили в Крапивне, именно: Теребуж и Богородское, ставшие родовыми гнездами нашей семьи».
Впрочем, Марковы могли упоминаться во втором, неизданном и утерянном рукописном томе А.А. Танкова «Историческая летопись курского дворянства». Могло быть и так, что имения и земли дворяне Марковы приобрели у первых или вторых и третьих владельцев.  Всякое могло быть… Но константой является то, что А.Л. Марков до появления пращура Андрея Федоровича о других Марковых не сообщает. Не сообщает он и о том, в каком колене родословного древа приходится Андрей Федорович ему или его деду Евгению Львовичу Маркову – одному из главных героев не только книги «Родные гнезда», но и книги «Записки о прошлом. 1893–1920». А «гвардии поручик Андрей Федорович Марков» должен был представлять, как минимум, 6 или 8 колено рода от легендарного атамана разбойников Кудеяра, которому Анатолий Львович посвятил десятки страниц книги, показав его в романтическом ореоле борца за справедливость.
С появлением в книгах А.Л. Маркова не зыбкой, туманной во времени  и пространстве, во многом мифологической фигуры, а реальной личности Андрея Федоровича, казалось бы, теперь повествование о его потомках и предках писателя пойдет ясно и отчетливою: женился, произвел на свет сыновей, которые в свою очередь дадут потомство. Но не тут-то было. Анатолий Марков, назвав имя и отчество этого предка, лишь дает описание дома пращура в Теребуже и мистические события, связанные с данным домом. 
 «Огромный старинный дом в сорок комнат, воспоминание о котором сохранилось в русской исторической литературе, сгорел в начале прошлого века, – вновь с романтическим окрасом информирует он любопытного читателя. – На месте его сохранились лишь остатки фундамента и завалившиеся огромные подвалы, заросшие густой чащей. Это мрачное барское жилье старого времени среди обитателей Теребужа носило имя «старого дома» и пользовалось среди окружного населения дурной славой. Как в «старом доме», так и в построенном возле него «новом», относящемся к началу прошлого века, как говорилось, было «нечисто». Теребужские владельцы старого времени и в особенности первый владелец усадьбы – страшный Кудеяр – навсегда оставили висеть тень своих грешных дел над родовым гнездом».
Заметим, что определение «начало прошлого века» относится к началу XIX века. Это – во-первых, а во-вторых, данный эпизод почти дословно представлен в книге А.Л. Маркова «Записки о прошлом. 1893–1920».
После чего со ссылкой на рассказы «тетушки Натальи Валериановны, хранительницы и любительницы старины, последней хозяйки Теребужа, Анатолий Львович повествует о мистических событиях, имевших место в «новом» доме вплоть до конца 60-х годов XIX века. И одним из героев повествования является… «старинный диван». И это, кстати, тоже изложено в книге «Записки о прошлом. 1893–1920». Причем с еще большими подробностями и деталями
А о теребужском жительстве пращура Андрея Федоровича Маркова Анатолий Львович в «Родных гнездах» сообщает следующее: «Попав так неожиданно и несправедливо из шумного и веселого Петербурга в далекий медвежий угол, каким было тогда Белгородское воеводство, отставной гвардеец, обладавший бешеным и необузданным характером, в обстановке богатства и власти над жизнью и смертью трех тысяч своих крепостных развернулся вовсю и прочудил, не зная над собой никакой узды, до самой смерти. <…> Будучи в своём пограничном тогда углу озлобленным на царицу Великую Екатерину, Андрей Федорович вместе со своим соседом-приятелем и однополчанином Гермогеном Сербиновым, одновременно с ним и за то же самое высланным из столицы, ее за «законную императрицу» не признавали. Это дало Сербинову, жившему рядом с Теребужем, дикую мысль составить нелюбимой им императрице «конкуренцию», заключавшуюся в том, что Сербинов стал фабриковать у себя в усадьбе фальшивые деньги из олова.
На этой почве у Гермогена Сербинова произошла ссора с Андреем Фёдоровичем, так как, расплачиваясь за свой карточный проигрыш, Сербинов попытался однажды всучить приятелю несколько «топорных рублей». Пращур вспылил и при свидетелях заявил, что таких денег у себя «не держит, да и никому другому не советует этого делать». Произошла бурная сцена, после которой бывшие друзья расстались врагами и затем всю жизнь совершали набеги друг на друга, сжигая стога хлеба и беря в плен один у другого крестьян и дворовых».
Кстати говоря, разбойные действия одного помещика против другого, в Курском крае в XVII и XVIII веках редкостью не были. О курских воропанах  из числа дворян-помещиков этого периода писал историк А.Г. Шпилев в статье «Курские воропаны», опубликованной в  коллективном сборнике «Курский край в истории Отечества», изданном в Курске в 2004 году.   
В книге же «Записки о прошлом. 1893–1920» писателем приводится более подробная версия преступной деятельности Гермогена Сербинова и Андрея Федоровича Маркова. Так как она добавляет штрихи к образу Андрея Федоровича и сообщает о нравах помещиков-самодуров и реалиях того времени, то не поленимся и приведем ее полностью.
«Будируя всю жизнь против императрицы Екатерины, которую он в своем курском углу «не признавал» законной, Андрей Федорович совместно с приятелем и соседом Гермогеном Сербиновым, таким же, как и он сам, самодуром, додумались до того, что на досуге стали изготавливать фальшивые деньги, делая этим конкуренцию нелюбимой ими государыне, – пишет с новыми подробностями А.Л. Марков. – Фабрика фальшивых рублей помещалась в имении Сербинова, соединявшимся подземным ходом с садом Андрея Федоровича. Под домом у Сербинова имелись обширные сводчатые погреба с «выходцами» и «оконцами» в фундаменте. В этих подземельях, как тогда было известно многим, проживало двенадцать польских жидов-фальшивомонетчиков. Вместо обоев стены главной залы дома были выкрашены черной краской, по которой страшно скалили зубы нарисованные белилами скелеты. Сделано это было для того, чтобы челядь не ходила по ночам в те комнаты, где совершалось то, чего посторонним людям видеть было не надо. По этим причинам о доме Сербинова ходили самые ужасные слухи в окрестности.
Эти слухи о таинственных работах в теребужских подземельях достигли однажды властей предержащих, по распоряжению которых к Сербинову нагрянуло временное отделение суда с исправником и понятыми. Однако в усадьбе не было найдено ничего подозрительного. Оказалось, что под дом не было ни входа, ни выхода, не было и никаких окошек. Впоследствии дворовые люди Сербинова в пьяном виде рассказывали следующее: «Это истинная правда, что барин наш держал под домом беглых людей из польских жидов. Людишки эти делали деньги из олова, только монета ихняя давала не тот звук, как царские рубли, и торговали господа этими «топорными деньгами» недолго. Как только пошли слухи, что суд вот-вот нагрянет для обыска и следствия, барин Сербинов в ту же ночь забрал с собой в подвал четырёх первых подлокотников и с ними перепоил водкой жидов-монетчиков. Когда они заснули, барин приказал своим людям перевязать их по рукам и ногам, забить тряпками рты, да так и бросить их посередь погреба. Выйдя из подземелья, он приказал своим крепостным каменщикам наглухо заложить кирпичами все двери и окна подвала и заново оштукатурить весь дом снаружи. Так те жиды и остались в погребе заживо замурованные вместе со станками и всеми инструментами».
Исправник, заранее подкупленный, приехал с судом только для отвода глаз, чтобы оправиться перед начальством. При понятых исправник хотел обелить и Сербинова, и себя. С этим намерением он обошёл вокруг дома, спрашивая понятых: «Ну, где тут дверь в погреб? Где окна? Одна брехня все это и больше ничего!»
За это Сербинов подарил ему тройку лошадей, сани со сбруей и кучером, да еще вечером «проиграл» в карты немало денег. Достались в карман «барашки в бумажках» и другим членам временного суда, уехали по домам они сытые и пьяные…
Та старина, те и деяния. Что же касается во всём этом мрачном деле человеческой совести, то таковую, согласно старым понятиям, полагалось иметь только лицам должностным, почему в деле о фальшивых деньгах народная молва и винила больше всего исправника с судом, что же касается Сербинова и его людей, то это была статья особая. В крепостные времена ни раб, ни рабовладелец никому отчетом не были обязаны, первый потому, что был лишён свободной воли, второй потому, что никакого долга ни перед кем не чувствовал, кроме долга дворянского, который каждым понимался по-своему.
Доказательством этой странной философии прежнего времени может служить и другое происшествие в том же духе, имеющее прямую и непосредственную связь с предыдущим. Молодая жена Андрея Федоровича, кроткая женщина, нелюбимая мужем, гуляя однажды по садам Теребужа, случайно наткнулась на подземный ход.
Из любопытства она вошла в него и в погребе сербиновского дома обнаружила работавших фальшивомонетчиков. Не подозревая правды, она о своем открытии в тот же день рассказала мужу. Андрей Федорович ответил, что все это ей померещилось, но с этой минуты решил отделаться от опасной свидетельницы.
В тот же вечер, взяв с собой несколько человек головорезов из дворни, он сказал жене, что уезжает на ярмарку в Курск. Проводив мужа, прабабка, ничего не подозревая, вернулась в дом, где её вдруг охватила необъяснимая жуть и тревога. Стараясь рассеяться, она стала молиться перед старинной иконой Божьей Матери у себя в спальне, как вдруг образ с шумом сорвался со стены и упал к ее ногам.
Это странное происшествие так напугало барыню, что она, забрав с собой упавшую икону, пошла к священнику, жившему в усадьбе около церкви. Старик, выслушав рассказ своей помещицы, как мог ее успокоил и предложил ей переночевать в комнате попадьи, чтобы не возвращаться в барский дом, где она была одна.
Глубокой ночью Андрей Фёдорович с холопами, переряженными разбойниками, напал на собственную усадьбу, чтобы в суматохе покончить с женой. Не найдя её в доме, он по следам на снегу выследил, где она укрывалась, и явился к дому священника.
Привыкший за свою долгую жизнь к темным делам, творившимся в усадьбе, поп сразу понял правду и, выйдя с образом Богоматери в руках, стал усовещать Андрея Федоровича. Злоба и досада на то, что его планы разгаданы, так подействовали на злодея, что с ним тут же на снегу сделался удар, после которого он умер через два дня, не приходя в сознание.
Вдова Андрея Фёдоровича передала чудом спасшую её икону в церковь Теребужа, где она находилась до самой революции. Перед этим образом Богоматери всегда молилась последняя владелица Теребужа тетка моя, Наталья Валерьяновна Маркова, которая однажды и рассказала мне всю эту тяжёлую семейную историю, к сожалению, не подлежащую никакому сомнению».
Таких подробностей в книге «Родные гнезда» о богаче-помещике, владельце трех тысяч крепостных душ, нет. Нет в ней, как, впрочем, и в «Записках о прошлом…» и сообщения о сыновьях Андрея Федоровича, прямых предках Анатолия Львовича по отцовской линии. Зато есть рассказ о дочери «бешеного барина» и его безымянной жены Марии Андреевне. И опять же без даты ее рождения, с одними лишь трагическими событиями в ее долгой жизни.
«Странная судьба постигла и единственную дочь Андрея Федоровича Марию Андреевну, по мужу Прокудину-Горскую, – делится информацией с читателем Анатолий Марков в книге «Записки о прошлом…». – Ее жизнь сложилась из-за отца мрачно и не без элемента таинственности. Она умерла девушкой-вдовой, и история ее такова. В ранней молодости Мария Андреевна полюбила молодого и богатого тамбовского помещика Прокудина-Горского. Но Андрей Федорович почему-то категорически воспротивился их браку. Дочь беспрекословно воле отца подчинилась, но одновременно с тем твёрдо заявила, что ни за кого другого замуж никогда не пойдет. Прошло несколько лет, и Андрей Федорович умер. После его смерти молодые люди просили согласие на их брак у матери-вдовы, которая, почитая темную память мужа, в своем благословении им отказала. Мария Андреевна подчинилась опять и снова стала ждать. Через год после смерти матери, оставшись единоличной госпожой своей судьбы, она решила венчаться со своим избранником, который продолжал дожидаться ее руки.
Свадьба была назначена в теребужской усадебной церкви в теплое июльское утро 1778 года. В церкви от свечей и толпы молящихся было жарко, и все окна и двери были открыты настежь, отчего в храме дул сквозняк. Не успели молодые ступить на атласный плат, на котором при венчании стоят брачующиеся, как этот атласный платок порывом сквозняка был вынесен из храма и повис на одном из памятников в ограде церкви. Ко всеобщему ужасу, это была могила Андрея Федоровича и его супруги. Нечего и говорить, какое смятение и суеверный страх объял всех присутствующих на свадьбе. Венчание всё же было закончено, и по выходе из церкви молодые сели в карету, чтобы ехать на свадебный пир.
Вместо лошадей по старому обычаю в неё впряглись добровольные крестьяне и с громкими криками и пожеланиями счастья покатили карету. Когда свадебный поезд остановился у подъезда «старого дома», дверцы её открылись и, бледная как смерть, молодая объявила замершей в ужасе толпе, что муж ее скончался.
Марья Андреевна на всю жизнь после этого осталась девушкой-вдовой и уже больше замуж не вышла. Ей достались после мужа многие имения в разных губерниях, в том числе знаменитая Дивеевская пустынь, в которой жил и умер преподобный Серафим Саровский».
Здесь стоит прерваться в цитировании мемуарного труда А.Л. Маркова и внести некоторые комментарии. Отталкиваясь от указанной даты трагической свадьбы Марьи Андреевны, можно сказать, что ее мать, оставшаяся без имени, скончалась в 1777 году, а Андрей Федорович умер еще раньше, примерно в начале 1770-х годов. Но в любом случае, во времена царствования императрицы Екатерины II.
Следующие же строки «Родных гнезд» и «Записок о прошлом»…» не только повествуют о Марье Андреевне, ее характере, внешности и судьбе, но и проливают некоторый свет на предков писателя. Во-первых, из тени Андрея Федоровича и его дочери Марьи Андреевны, жизни и деятельности которых было посвящено несколько страниц, появилось несколько абзацев об Александре Андреевиче.
«Холерная эпидемия тридцатых годов прошлого века [речь идет о 1730-х годах] унесла на тот свет её брата Александра и его жену, которые оставили трех малолетних сирот. Это заставило Марью Андреевну немедленно покинуть тамбовские вотчины и явиться в родной Теребуж, где она, как ближайшая и единственная родственница, приняла под свою властную руку огромное и сложное состояние своих племянников. У её покойного брата Александра Андреевича, отставного секунд-майора Ахтырского гусарского полка, помимо Теребужа, расположенного в 18 ти верстах от города Щигры, на берегу светлого пруда, в разных губерниях находились многочисленные принадлежащие ему села, с двумя и даже с тремя каменными церквами, с обширными полями и угодьями. Но этих сел он не любил, а в некоторых из них даже и не был за всю свою жизнь…
…Исправники и становые, уже не говоря о мелкой полицейской сошке, не смели никогда появляться во владениях Александра Андреевича для «секуций», столь обычных в старое время. Кроме своего собственного суда, «скорого и правого», он других судов у себя в имениях не допускал. Зато, не прибегая к розгам, добросердечный, но горячий теребужский барин так проучал под сердитую руку виновных, что в другой раз никому не повадно было баловаться. А «наука» его была не шутка, так как теперь, в век микробов и катаров, трудно поверить, что Александр Андреевич легко поднимал одним пальцем тринадцать пудов, нарочно связанных цепью, и ставил их на подоконник для потехи своих гостей. А гостей он любил и умел принимать. Некоторые из них приезжали к нему на семейные праздники, из Санкт-Петербурга и Бессарабии, причем, желая почтить хозяина, уезжали домой не ранее месяца двух, а один его друг, приехавший на именины, пробыл в Теребуже у него 16 лет подряд вплоть до дня его смерти».
Во-вторых, через описание жизни Марии Андреевны появляются некоторые сведения и о сыновьях Александра Андреевича.
«Исчерна-смуглая огромного роста дама, Марья Андреевна, – пишет в своих работах Анатолий Львович, – сохранила величественную осанку до самой старости. Она не стала жить в своих тамбовских вотчинах, а поселилась с 1809 года в Теребуже, приняв под свою властную руку все состояние своих племянников, оставшихся сиротами после умерших в один день от холеры родителей. До старости оставалась она необыкновенно властной барыней, которые водились лишь в давно прошедшие времена крепостного права. Она сразу забрала в свои крепкие руки и всю дворню, и мужиков, и своих многочисленных племянников, которые, даже достигнув совершеннолетия, опасались ее крутого нрава и никогда не выходили из ее воли».
Из этих строк следует, что у «исчерна-смуглой» Марии Андреевны – темный цвет лица подчеркивает ее южные родословные корни – били родные братья, сыновья Андрея Федоровича, продолжатели рода Марковых. Ибо в русской традиции родословная продолжается только по мужской линии. И что среди этих братьев был некто по имени Александр, умерший от холеры, частой гостьи Курского края, но оставивший после себя несколько сыновей. Об одном из них, Иване Александровиче Маркове, Анатолий Львович написал целый рассказ, наполненный как решительными действиями Марии Андреевны так и романтическими подвигами Ивана Александровича, родного брата Льва Александровича и прямого прапрадеда писателя. Но о Льве Александровиче Маркове речь последует в следующей главе очерка.
Пока же несколько строк о романтических приключениях Ивана Александровича, изложенных Анатолием Львовичем а книге «Родные гнезда», чтобы лучше понимать последующие события: «Однажды её старший племянник Иван Александрович, лихой гусар и кутила, в один из своих наездов к цыганам в Москву мимоходом выкрал из степного купеческого дома в Замоскворечье красавицу Катю, спустив девушку на полотенцах из её светелки. В строгой тайне он поселил ее в Теребуже в верхней комнате одного из флигелей, где сам помещался на холостом положении. Но не такова была тетушка Марья Андреевна, чтобы не узнать того, что делается у нее в усадьбе.
В один прекрасный день она под каким-то предлогом нагрянула в гусарский флигель с визитом. Посмотрев помещение племянника и убранство его комнат, она похвалила Ивана Александровича за вкус и порядок, сообразив сразу, что без заботливой женской руки здесь не обошлось.
Под видом дальнейшего осмотра она поднялась в мезонин и остановилась перед запертой дверью, где скрывалась пленница. На вопрос тетки, что здесь находится, племянник, смутившись, сказал, что там свалена старая мебель, а ключ от двери потерян. Невозмутимая Марья Андреевна приказала при себе взломать дверь, за которой ею была обнаружена хорошо убранная комната, среди которой к ногам барыни упала красавица-девушка, обливаясь слезами.
Тетушка девицу подняла, обняла ее и приказала не знавшему, куда девать глаза, племяннику готовиться через три дня к свадьбе, на которой сама стала посаженной матерью. Ставшая так неожиданно для себя хозяйкой Теребужа, Катерина Ивановна надолго пережила своего беспутного мужа. <…> Возвращаясь к Марии Андреевне Прокудиной-Горской, надо упомянуть, что когда она умерла, ее, согласно обычаю, положили в гроб с распущенными волосами, как девушку. Много лет спустя, уже на моей памяти, когда в Теребуже был выстроен большой семейный склеп, в который были перенесены гробы всех давно умерших Марковых, лежавших вокруг церкви Теребужа среди других могил, была вскрыта и могила Марии Андреевны. Девушка-вдова лежала в гробу уже скелетом, сохранив огромные черные косы, символ драмы всей ее жизни, которые пережили на сто лет всех свидетелей этой старой семейной истории».
В двух последних абзацах речь идет о начале ХХ столетия. А братом Марии Андреевны, по данным писателя Евгения Львовича являлся представитель X колена Марковых – Александр Андреевич Марков.
Теперь несколько строк о Теребуже конца семидесятых – начале восьмидесятых годов XVIII века. Как сообщается в ревизских сказках 1782 года, «селение Теребуж лежит при речке Теребуже, которая вышла из Теребужских верхов и протяжением на 8 вёрст, впала в речку Тускарь.
В оном селе церковь деревянная, во имя святого Николая Чудотворца, при которой священно и церковно-служительский двор один. В оном [дворе] душ одна, до означенных помещиков Сербина и Маркова 12 деревянных дворов, 4 мельницы. Первая на речке Грязной, вторая, третья и четвёртая на речке Теребуж. Две деревянные кузнецы.
Лес стоит близ селения на плоском и гористом местах, принадлежит помещикам и однодворцам того села, при котором через реку Теребуж две части, каждая по 15 сажен и справляются крестьянами и однодворцами».
Эти данные, надо полагать, о первой части Теребужа, во второй половине 1860-х годов названной селом Никольским или же Нижнем Теребужем, а следующие – о второй части: «Селение лежит при речке Теребуж которая вышла из Теребужских верхов и на 15 сажень впала в реку Тускарь. В оном селе церковь деревянная во имя знамения Присвятые Богородицы, при которой священно и церковно- служительских дворов 3, в оных душ 8, означенных помещиков 7 деревянных дворов, в коих жительствуют они сами, а на речке Теребуже недоросля Ступишина мельница о двух поставах и одной просяной ступе с суковальней.
Лес стоит без селения на ровном и гористом месте принадлежит того села жителям, при котором через речку Теребуж на просёлочной дороге гать осмии сажен справляется показанными однодворцами».
Из сказанного следует, что название селения Теребуж произошло от названия речки. А слово «теребуж», если верить Интернету и русской версии электронной энциклопедии Рувики, по одному исследованию возникло от глагола «теребить», а по другому – от старославянского слова «тереб» – расчищенное от леса (кустарника) под пашню место.
В первой главе, «Предыстории», имелось упоминание о том, что в одном из курских родов Марковых были графы. Даже описание их графских гербов приводилось. Теперь же подошло время заявить, что к представителям писательской династии Марковых графы Марковы имели лишь косвенное отношение. И в этом вновь сошлемся не только на работу Евгения Львовича, но и на тексты книги А.Л. Маркова «Родные гнезда». В главе «Дерзкий дипломат» данной книги он пишет о кузене (двоюродном брате) его прадеда, то есть Льва Александровича Маркова, – Аркадии Ивановиче, родившемся в 1747 году, первым окончившим Московский университет, ставшим дипломатом и за свою дипломатическую деятельность получившим графское достоинство.
Финальной частью довольно пространного описания дипломатических «подвигов» Аркадия Ивановича являются следующие строки: «Императрица Екатерина, близко познакомившись с Аркадием Ивановичем, заведовавшим ее заграничной корреспонденцией, также оценила его способности и усердие, и по ее представлению перед австрийским императором ему и его двум братьям, Николаю и Ираклию, было пожаловано графское Священной Римской империи достоинство в 1796 году».
Приводит А.Л. Марков и казусную ситуацию, возникшую при оформлении документов на графское достоинство: «В дипломе венский капитул по ошибке именовал братьев вместо Марковых Морковыми». А вывод делает таким: «Как сам Аркадий Иванович, так и его братья до смерти именовались графами Марковыми, но их потомство, угасшее в 1907 году, уже называлось согласно диплому».
Оставляя за скобками метаморфозы, происходившие с графом Священной Римской империи А.И. Марковым при императорах Павле I, Александре I и Николае I, и «умершем 29 января 1827 года, в день своего восьмидесятилетия», позволим себе усомниться, что он был кузеном Льва Александровича. Здесь, скорее всего, речь идет о кузене прапрадеда Андрея Федоровича, у которого мог быть двоюродный брат Аркадий Иванович. Ведь они оба жили в одно и то же время. Только Андрей Федорович, попав в немилость императрицы Екатерины II, фрондировал против нее, а Аркадий Иванович оказался у нее в любимцах и был обласкан. Прадед же писателя Лев Александрович Марков родился совсем в иное время и жил в ином временном и историческом пространстве, а потому с графами Марковыми состоял лишь в отдаленном родстве.
Впрочем, не стоит гадать на кофейной гуще, лучше возвратиться к сказанному по данному поводу Евгением Львовичем Марковым в предыдущей главе настоящего очерка. А там четко определено: «В то время, как наша ветвь имеет вполне ясную и непрерывную преемственность от Марка Толмача до моих внуков, в родословной графов Морковых или Марковых первым в точности известным предком их показан, сколько мне известно, упоминаемый в писцовой книге 7145-7155 года (т.е. 1637-1647 г.) по Владимирскому уезду Иван Андреевич Марков, но в какой связи находился он с родом Марка Толмача, ни из чего не видно».
Таким образом, как ни пытался молодой и амбициозный потомок Евгения Львовича Анатолий Львович Марков «примазаться» хотя бы краешком своей родословной к графскому статусу, это остается плодом его совести и необузданной фантазии. Никаких прямых предков теребужско-александровских Марковых среди графов Марковых или Морковых не имеется.
На этом, по-видимому, главу «Из области полумифов в реальность» о предках династии щигровских писателей Марковых стоит завершить, чтобы в следующей главе, где будет новая историческая ситуация в Курском крае – появление Курского наместничества – продолжить беседу о данном роде.

Лит.: Блинков А. К родным поместьям // Российская газета. – 2005. – 17 июня. – С. 7.
Богословский А.Н. Марков Евгений Львович // Краткая литературная энциклопедия : В 8 т. – Москва, 1967. – Т. 4. – С. 626.
Да были люди… // Моя Родина – Черемисиновский район. – Курск, 2000. – С. 298-310.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района; Интернет.
Легенды и предания Курского края.– Курск: Курский государственный университет, 2010. – С. 54-57.
Маркелова Л.К. Заметки к родословной Е.П. Блаватской. Интернет.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М. : Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920; Интернет.
Марков Е.Л. Марко Росс, он же Марка Толмач / Исторический вестник, 1902. Июль. Т. LXXXIX. С. 207 -- 218 // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марковы // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890—1907.
Пронин Н. Бандероль из Московского Кремля //Районный вестник. – 1999. – 28 апреля.
Пронин Н. Новогодний «подарок» Екатерине II от пугачевцев: из книги Анатолия Маркова «Дела и люди старого времени». // Районный вестник. – 2000. – 1 января.
Пронин Н. Памятная мемориальная доска // Районный вестник. – 2001. – 29 августа.
Пронин Н. Родословная дворян Марковых // Районный вестник. – 2003. – № 6. - 27 августа.
Танков А.А. Историческая летопись курского дворянства. – М., 1913.
Шпилев А.Г. Курские разбойники. – Курск, 2000. – 16 с.
Шпилев А.Г. Курские воропаны // Курский край в истории Отечества.– Курск, 2004. – С. 31-33.
Щигровский уезд Курской губернии. Краеведческий библиографический указатель. Составитель М.Н. Полякова. МКРУК «Щигровская Межпосленческая районная библиотека. – Щигры, 2024. – 71 с.



ИЗ ТЕРЕБУЖА В АЛЕКСАНДРОВСКОЕ

Итак, в предыдущей главе мы остановились на том, что одним из прямых предков щигровских Марковых, не отягощенных графским достоинством, был Андрей Федорович Марков, живший в XVIII веке, веке просвещения и важных реформ в России, задуманных и проведенных императрицей Екатериной II (1729–1796). И что у теребужского помещика-самодура Андрея Федоровича Маркова по отдельным упоминаниям в книгах его далекого потомка А.Л. Маркова, кроме дочери Марии Андреевны были еще сыновья, рано умершие вместе с женами, оставшимися безымянными, от эпидемии чумы или холеры. По крайней мере, одного из сыновей Андрея Федоровича звали Александром; он был женат и у него от неизвестной по имени супруги-дворянки родились сыновья, в том числе Иван Александрович, Николай Александрович и Лев Александрович – отец писателя Евгения Львовича и прадед Анатолия Львовича Маркова.
Из истории Курского края известно, что в 1779 году, согласно указу императрицы Екатерины II от 1775 года «Об учреждении губерний», было создано Курское наместничество. Оно состояло из 15 уездов, среди которых был и Щигровский с уездным городом Щигры.
Что же касается города Щигры, то он был образован из однодворческого села Троицкого, что на Щиграх 8 января 1780 года по «высочайшему утверждению» все той же императрицы Екатерины II. Появлению самого села Троицкое относится, как минимум, к началу XVII века, когда шло активное заселение края служилыми людьми как «по отечеству» (дворянами и детьми боярскими), так и «по прибору», то есть по найму, – стрельцами, казаками, пушкарями, затинщиками, воротными, рейтарами – и их родственниками и потомками. Служилые люди Московского государства не только осваивали этот край, получая за воинскую службу земельные наделы, но и защищали его, и продолжали продвигаться вглубь Дикого роля, строя города-крепости, входившие в Белгородскую засечную черту (линию).
Вот и Троицкое до преобразования его в город Щигры имело небольшую крепость. Это видно из его «Описания»: «Город селением состоит из двух верхов (оврагов) безымянных, одного на правом, другого – на левом берегах и по обе стороны речки Щигра. В пространстве между двумя оврагами, спускающимися к речке, находится не село, а крепость с четырьмя бастионами по углам для пушек, воротами и строениями внутри нее. А на другой стороне речки расположено селение, в котором однодворческих дворов – 124».
Несколько иное описание Щигров и Щигровского уезда представлено в книге прокурора Верхней расправы Курского наместничества С.И. Ларионова «Описание Курского наместничества из древних и новых разных о нем известий», изданной в Москве в 1786 году. Здесь о Щиграх сказано так: «Лежит он между двух небольших речек Щигром и Весовой Платы, из коих первая и имя ему дает. Укреплений не имеет. Улиц в нем весьма малое число. Строения в городе все деревянные: церковь Троицкая, казенных разных корпусов 9, приватных домов дворянских – 9, священно и церковно служителей – 3, прочих – 221. Итого домов – 233. Кузниц – 2, питейных заведений – 2, мельниц – 1 водяная».
По данным С.И. Ларионова, в городе Щигры в это время проживало: дворян и прочих, «службою обязанных» лиц – 115. Кроме того, здесь проживало священнослужителей – 6, купцов – 5, мещан – 31, однодворцев – 1298, крестьян разных – 72. Всего «разного звания» – 1412 душ мужского пола.
По другим же данным, например, второго тома Большой Курской энциклопедии, в 1797 году – время образования Курской губернии – в Щиграх имелось 221 обывательский дом и проживало в них 1537 человек.
Из этого следует, что город был небольшим (в окружности – 7 верст), но уже начинал расстраиваться.
А в уже упоминаемой книге «Легенды и предания Курского края» приводится легенда об образовании названия города Шигор. По одной версии этим словом ругались татары, когда переправлялись через бурный поток, так речка превратилась в Щигор, а затем она дала название городу. По другой версии, в этих местах орудовала шайка разбойников во главе с атаманом, которого звали Щигор.
Что же касается Щигровского уезда, то, по данным С.И. Ларионова, в нем имелось: сел 35, селец 37, деревень 166, хуторов 3; всего – 241 поселение. И в них по 4-й ревизии проживало 30126 душ мужского пола. Занималось же сельское население  в основном земледелием, выращивая на помещичьих и своих полях рожь, пшеницу, гречку, горох, овес, ячмень, коноплю, мак. Занималось оно также животноводством и разведением домашней птицы – кур, гусей, уток.
Завершить исторический экскурс, по-видимому, стоит разъяснением такого понятия, как «однодворцы», появлявшееся в очерке. Если кратко, то однодворцы – это потомки бывших служилых людей как «по отечеству», так и «по прибору». Многие из служилых людей – детей боярских и дворян – со временем стали помещиками и крупными землевладельцами. Но были и такие, которые разорившись и превратившись в беспоместных и мелкопоместных, стали именоваться однодворцами.
Однако основную массу однодворцев составляли все же потомки служилых людей «по прибору» – потомки курских стрельцов, пушкарей, казаков, воинов воротной и станичной сторожевой служб, рейтаров и прочих. Они не входили в сословие крестьян, хотя, в отличие от дворян, платили налоги. Кроме того, служили по 15 лет в армии и могли записаться в дворяне, если предоставляли императорскому двору свои старинные грамоты на право владения землей и на прочие привилегии.
Например, в Теребуже, как отмечалось в предыдущей главе, были два помещика – Сербин и Марков, – их крепостные крестьяне, дворовые люди (слуги) и однодворцы.
Если годы жизни Александра Андреевича, хлебосола и рачителя Теребужа, остались неизвестными, то время жизни его сына Льва Александровича Маркова курскими краеведами установлено довольно конкретно – с 1799 по 1869 год. Об этом говорится как в Большой Курской энциклопедии, так и в Малой Курской – главных и наиболее уважаемых источниках проверенной информации. А еще сообщается в статьях щигровского краеведа Н.П. Пронина, опубликованных в щигровской районной газете в 90-х годах прошлого ХХ века, и, конечно же, в некоторых интернет-статьях.
К моменту рождения Льва Александровича Маркова уже не было императрицы Екатерины II, названной Великой, а во главе Российского государства с 1796 года находился Павел I (1754–1801). Как сообщают отечественные историки, Павел Петрович не любил свою мать Екатерину Алексеевну и после восшествия на престол отстранил от двора ее фаворитов. А также произвел изменения в некоторых вопросах государственного устройства. Не обошел он своим императорским вниманием и Курский край: в 1797 году по его указу Курское наместничество было преобразовано в Курскую губернию. При этом прежние 15 уездов были сокращены до 10. Не стало Богатенского, Дмитриевского, Льговского, Новооскольского и Тимского. Но Щигровский уезд уцелел и даже укрупнился за счет соседнего Тимского.
Место рождения Льва Александровича Маркова курские краеведы точно не установили, отделались широким понятием – Щигровский уезд Курской губернии. Но, надо полагать, что местом его рождения было все же главное «родовое гнездо» рода Марковых – Теребуж. И родился он в старинном прадедовском доме, переполненном разными историями, мифами и преданиями. Ибо «новый дом», построенный на месте сгоревшего «в начале нового века», еще не существовал.
Когда Льву Александровичу Маркову исполнилось два года (а может, и не исполнилось) на Российский престол в результате государственного переворота был возведен любимый внук императрицы Екатерины Великой – Александр I Павлович (1777–1825).
В войнах с Наполеоном 1805–1807, а также 1812–1814 годов Лев Александрович Марков участия, естественно, не принимал – был слишком молод. Где он обучался до поступления в Муравьевскую школу колонновожатых, курские краеведы не установили. Но надо полагать, что первоначальное обучение и воспитание он все же получил в семье, возможно, с помощью гувернеров и гувернанток, как позже это происходило с его детьми, внуками и правнуками. Зато юность его прошла в столице Российской империи. Ведь после окончания Муравьевской школы колонновожатых он стал офицером  Генерального штаба. И в это время познакомился не только со своей будущей женой, юной красавицей Елизаветой Алексеевной Ган, но и с будущими офицерами-декабристами  Пестелем, Муравьевымы, Бобрищевым-Пушкиным и некоторыми другими.
Знакомства эти, скорее всего, происходили в доме светской дамы и матери Елизаветы Алексеевны – Елизаветы Максимовны Ган-Васильчиковой, урожденной фон Прёбстинг, личности, если следовать исследователю родословной Елены Петровны Блаватской Л.К. Маркеловой, замечательной во многих отношениях. В 1794 году, 16 марта, Елизавета Максимовна, как пишет Л. Маркелова, вышла замуж за генерала Алексея Федоровича Гана (1750–1814), участника суворовских походов и побед. От этого брака родила 8 детей: пятерых сыновей – Егора (1794/95–1845), Александра (1796/95–1846), Петра (1797–1873), Густова (1800–1859), Ивана (1810–1889) – и трех дочерей – Елизавету, Анну и Эмилию. А после смерти Алексея Федоровича Гана, в 1815 году вторично вышла замуж за генерала Николая Васильевича Васильчикова (1781–1839), от которого родила сына Николая (1816–1846) и дочь Екатерину (1818–1895).
А вот по данным Рувики боевого суворовского генерала и отца Елизаветы, которой предстояло стать супругой Льва Александровича Маркова, звали Алексеем Августовичем Ганом (1750/51–1830), который принадлежал к немецкому аристократическому роду фон Ротерштернханов из Базедова (Мекленбурга). А по семейному преданию Марковых считалось, что этот род восходил к женской линии династии Каролингов и германским рыцарям-крестоносцам.
Как видим, личность отца Елизаветы Алексеевны в этих двух солидных источниках имеет не только разные отчества, но и разные годы жизни. И какой из источников более верный, трудно судить. Но исследования Л.К. Маркеловой, подкрепленные указами императоров, датами рождения братьев Елизаветы Алексеевны от их общей матери Елизаветы Максимовны, выглядят убедительно. Поэтому в дальнейшей работе над очерком будем отталкиваться от них, правда, иногда с оговорками.
Правда, в некоторых источниках встречается сообщение, что знакомство Льва Александровича с будущими декабристами состоялось в салоне юной Елизаветы Алексеевны, но вспомним отечественных классиков и их описание балов, – и сразу станет ясно, что юные дворянки не устраивали балов, а только присутствовали на них в сопровождении мамаш. 
Если даты жизни братьев, в том числе Петра Алексеевича – отца Елены Петровны Блаватской, – Елизаветы Алексеевны Ган известны, то дата ее рождения и годы ее жизни история не сохранила. Не сохранила история (или же не отыскали краеведы) дату бракосочетания Льва Александровича Маркова и Елизаветы Алексеевны Ган. Но, принимая во внимание, что военнослужащим дворянам до получения офицерского звания законом запрещалось жениться, то свадьба Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны произошла не ранее окончания им Муравьевской школы колонновожатых и начала службы в Генеральном штабе. Но, в любом случае, до 1825 года. Поэтому, когда произошли события декабря 1825 года, радикально изменившие судьбу Льва Александровича и заставившие его покинуть столицу и отправиться в родовое имение Теребуж, то он уже был женат и, возможно, уже имел дочерей Варвару, Валентину и Людмилу. Но, повторимся, возможно…
О времени женитьбы Льва Александровича ни его сын Евгений Львович, ни правнук Анатолий Львович не сообщают, зато они повествуют в своих автобиографических и мемуарных произведениях о причинах переезда Льва Александровича Маркова в имение Теребуж. Так, в книге «Родные гнезда» А.Л. Маркова об этом сказано довольно подробно: «Блестящим молодым офицером генерального штаба, или, как в те времена говорили, «колонновожатым», прадед должен был, в связи с событиями декабрьских дней 1825 года, выйти в отставку и навсегда поселиться в деревне, важно расписываясь на самых незначительных бумагах «Свиты Его Величества подпоручик», не желая переменить этого почетного титула ни на какие штатские чины, хотя ему случалось служить подолгу в значительных должностях по выборам, где он мог бы получить крупный гражданский чин.
Крамола его была самого, впрочем, невинного характера. Вращаясь среди гвардейской молодёжи своего времени, он, не входя в число заговорщиков, тем не менее поддерживал со многими из них приятельские отношения и, в частности, дружил с Муравьёвыми, Пестелем, Бобрищевыми-Пушкиными, бывшими частыми гостями в гостиной прабабки Елизаветы Андреевны [Алексеевны], дочери суворовского генерала фон Ган, русского коменданта Цюриха в итальянском походе. Тем не менее, после 14 декабря он был скомпрометирован этим знакомством в глазах императора Николая, и его блестяще начатая карьера в «свите Его Величества корпуса колонновожатых» по окончании известной школы Муравьева оборвалась».
Сколько Лев Александрович и Елизавета Алексеевна прожили в Теребуже, их потомки не зафиксировали, зато они отметили, что за это время Лев Александрович построил собственное имение Александровское, названное так в честь своего отца Александра Андреевича, в которое перешел с разрастающейся с каждым годом семьей. Вот как об этом сообщает А.Л. Марков: «Теребуж, доставшийся ему в совместное владение с братом [Николаем Александровичем], и с печальной тенью прошлого, тяготевшей над ним, его не привлекал, и Лев Александрович жить в нём не стал, так как не такова была натура старого барина, чтобы делиться властью в собственной усадьбе, хотя бы и с родным братом.
Отдав этому последнему Теребуж, прадед решил выстроить себе новую усадьбу на новом месте. Выбор его пал на одно из самых дальних владений семьи, ещё не тронутую плугом степь в десяти верстах от уездного города Щигры, на реке Рати. Первыми колонистами этой глухой Аладьинской степи за десятки лет до постройки усадьбы была семья теребужского крестьянина Ивана Мелентьева, по прозвищу Губан, который был послан сюда с двумя другими семьями при царице Екатерине, когда здесь ни одной из современных нам деревень не существовало. Эти три семьи положили начало так называемым Мелентьевым хуторам, через которые мы ездили из имения моего отца в гости к деду. <…> В Александровке, названной так прадедом в честь его отца, родился и прожил всю свою жизнь мой дед [Евгений Львович Марков], родился и жил до своей женитьбы и мой отец [Лев Евгеньевич Марков]».
Анатолий Марков дает и краткое описание имения Александровского или, точнее, господского дома: «Дом в Александровке был полон стариной, вывезенной из Теребужа: дедовскими портретами, строго смотревшими со стен на своих резвых потомков, затейливыми шкафами и шифоньерками красного дерева, с круглыми углами диванами-мастодонтами, изделиями крепостных мастеров, и часами-колонками, стоявшими по углам, которых в детстве мы почему-то особенно опасались».
Примерно то же самое он сообщает и в книге «Записки о прошлом…» А нам остается добавить, что Александровское было построено в 10 верстах от Щигров, рядом с деревней Крутое, в верховьях реки Рати, на ее притоке – ручье Лесовая Рать.
Но задолго до Анатолия Львовича Маркова об этом и многом другом из жизни и деятельности Льва Александровича писал его сын Евгений Львович Марков (1835–1903). Сначала в книге «Барчуки», в которой рассказал о своем с братьями и сестрами детстве в Александровском, где упомянул только о бабушке, часто употреблявшей немецкие словечки. А затем в книге «Учебные годы старого барчука», где не только уточнил отдельные моменты жизни большой помещичьей семьи, но и расширил повествование годами учебы как себя самого, так и своих братьев.
Правда, в книге «Учебные годы старого барчука» Лев Александрович, владетель Александровского, фигурирует под  именем Андрея Федоровича Шарапова, а его супруга – под именем Варвары Степановны.
Впрочем, слово самому Евгению Львовичу и его автобиографической повести «Учебные годы старого барчука», в котором как нельзя лучше показан образ Льва Александровича, его характер и образ жизни: «Андрей Фёдорович не имел в себе ничего геройского, не совершал в своей жизни никаких крупных подвигов. В семейной летописи нашей он не является ни Мстиславом Удалым, ни Петром Великим. Он был просто прозаический и терпеливый «собиратель земли», как Иван Данилович или Иван Васильевич III, такой же, как они, скуповатый и себялюбивый, такой же враг неразумных великодушных увлечений и сентиментальности, такой же расчётливый и настойчивый. Без этих качеств строгого русского хозяина, настоящего «большака» семьи, не собрал бы и сдержал бы он ничего. От очень богатого деда нашего он получил очень маленькое состояние. Остальное расхитили опекуны и многочисленные беспутные сонаследники. Мало-помалу, с великим трудом и терпением, он собрал в свои руки некоторые части имущества прожившихся братьев.
В человеческих поколениях, как в дереве, происходит какое-то роковое вымирание, какая-то роковая взаимная борьба молодых отпрысков. Появится их на старом корне видимо-невидимо, всякий тянет к себе питательные соки, у всех, кажется, условия одни, а подождёшь год-два, смотришь – позасохла и отпала большая часть этих отпрысков, и два-три ствола оспаривают друг у друга право на исключительное существование. Ещё несколько лет, и одно могучее дерево высится уже на месте старого пня, затеняя собою всё кругом, подавив и иссушив всякую другую соперничавшую с ним поросль.
Отец мой вырос на старом дедовском пне именно этим единственным, всех мало-помалу затенившим новым отпрыском. Семьи его многочисленных братьев и сестёр как-то сами собою таяли и исчезали, не основывая прочных поколений, стираясь, рассыпаясь, идя на ущерб. Один он, хотя его условия существования были самые трудные из всех, рос всё прочнее, всё шире и выше, словно в нём одном хранились для передачи потомству зиждительные силы будущего. И когда он действительно стал почти единственным представителем когда-то многоветвистого родового пня, тогда, собранная опять воедино растительная сила дала множество новых отпрыском, предназначенных к новой взаимной борьбе, к новому процессу воссоединения рассыпанного бессильного множества в один могучий и плодотворный побег будущего.
Среди своих братьев – кутил, охотников, картёжников и мотыг, среди удалых помещиков цыганского типа, награждавших вотчинами своих сударышек, расточавших хозяйство на псарни и серали девичьей, истощавших свои организмы в любовных оргиях и попойках, Андрей Фёдорович резко выделялся своим строгим, семейным нравом, своими, так сказать, оседлыми, земледельческими вкусами, своею деловитостью и трудолюбием. В нём сосредоточилась не только вся хозяйственная сила его рода, но и всё его нравственное достоинство. В то время, как братья его мыкали по свету и бесцеремонно трепали по чужим людям доброе имя семьи, нередко волоча его в грязи, Андрей Фёдорович ревниво оберегал честь своего старого дворянского рода.
Все дела он вёл начистоту, не кусочничал, с каждой дряни пенок не снимал и держал имя своё честно и грозно. С мужиком был строг, но никогда его не обижал, а всячески поддерживал, помогал в нужную минуту обессилевшему хозяину и скотом, и хлебом, и лесом, не давал «захудать» ни одному из своих. Хотя и небогат был, а никаким богачам, никакой знати спуску не давал, везде оставался барином. Жил хорошо, ел хорошо и других хорошо кормил. Глядя на его житьё, никому и в голову не приходило, чтобы Андрей Фёдорович был небогат. Правда, скуп был он во всём, где было можно, ни одной денежки не бросал на ветер; всякая копеечка, как говорит поговорка, у него была приколочена рублёвым гвоздём; приходилось деньги выдавать – он благоговейно подымал из своего казнохранилища каждую бумажку за четыре угла, как священники поднимают с престола священную плащаницу. Покупал или продавал что Андрей Фёдорович, – так он торговался до того, что купец чуть на ногах держится. Даже жидов и цыган он приводил в отчаяние своею упрямою неподатливостью и своей привычкой торговаться до слёз. А французов-магазинеров в Москве или на Коренной ярмарке, где он обыкновенно делал все значительные закупки для дома, он совсем сбивал с толку своим грозным видом, своею помещичьею бесцеремонностью и, можно сказать, силою заставлял их уступать ему товары по такой цене, по которой, конечно, никто и никогда не покупал у них.
Суровая школа, школа умеренности, нужды и труда – хорошая школа!
Чин Андрей Фёдорович имел маленький, невероятно маленький для его осанистой повелительной фигуры. Он окончил курс в Муравьёвской школе колонновожатых, ставшей потом основою военной академии, и чрезвычайно гордился своею службою в «свите», как тогда называли главный штаб. «Свиты Его Императорского Величества подпоручик» – важно расписывался он на самых незначительных бумагах и не хотел обменять этого почётного титула ни на какие штатские чины, хотя ему случалось служить подолгу в значительных должностях по дворянским выборам, где он мог бы получить довольно крупный гражданский чин. Но Андрею Фёдоровичу, правду сказать, и ни к чему были высокие чины.
На его грозной смуглой физиономии, во всей его плотной могущественной фигуре было начерчено самою природою такое сознание своей власти, такая привычка и потребность власти, что одни вид его вселял в каждого убеждение, что этому человеку нельзя не повиноваться, что к нему невозможно не отнестись с великим почтением. Эти гневные взыскательные глаза строгого барина невольно поднимали со стульев канцелярское население, с столоначальниками, протоколистами и секретарями, когда среди зелёных столов какой-нибудь губернской палаты внезапно появлялась чубастая и пузатая фигура деревенского феодала, и его грозный голос, не привыкший себя сдерживать нигде и ни перед кем, вдруг резко, как гром трубы, раздавался среди атмосферы канцелярского шёпота, обращаясь к кому-нибудь с такою требовательною «покорнейшей просьбой», которая звучала в ушах смущённых канцеляристов начальническим приказанием».
Вот так Евгений Львович прорисовал портрет своего отца. К этому остается добавить еще один штрих, указанный в книге «Учебные годы старого барчука» и дополняющий образ Льва Александровича Маркова: «Вид моего отца был характерный. Он был не очень большого роста, но очень плотный, очень тяжёлый на ногу и богатырски сильный. Где он находился, там всё было наполнено его особою.
Даже если отец мой делал только несколько шагов из своего кабинета, то уже весь наш большой деревенский дом переполнялся бесцеремонным шумом его барских шагов, и в самых далёких комнатах и стар, и мал знали и чувствовали, с встревоженным сердцем, что барин вышел. Когда же он являлся по утрам в своём бухарском халате, с длинною трубкою в руках и в торжковских сафьяновых сапогах, по-татарски расшитых золотом и разноцветными шелками, на балконе надворной стороны, то уже не только обитатели хором, а даже лошади в конюшнях и заводских денниках вздрагивали всеми жилками от гневного барского голоса, который начинал трубить свою грозную хозяйскую зорю по всем углам нашей обширной усадьбы.
   Да, это несомненно был барин, каких теперь уже не найдёшь, – подлинный барин девяносто шестой пробы, с настоящею барскою поступью, настоящим барским голосом, настоящим взглядом барина. Не завидовал я, бывало, бедным кучерам, скотникам, ключникам и приказчикам, которые в роковой утренний час барского пробуждения попадались на глаза суровому владыке с каким-нибудь делом, а ещё хуже – без дела, среди двора. Довольно, если они чувствовали только половину того страха, который чувствовал я к этой осанистой пузатой фигуре, сверкавшей на них своими, неуходившимися до старости лет, чёрными как уголь, горячими как огонь, вечно гневными, вечно взыскательными глазами. Чёрные как смоль усы свирепого вида, по-военному загнутые кверху, чёрный повелительный чуб, высоко торчащий над зачёсанными к глазам чёрными висками, и тёмный бронзовый цвет лица, которого характерные морщины были врезаны глубоко и прочно, словно и взаправду были вылиты из какого-нибудь тяжёлого металла, производили впечатление до такой степени цельное и полное, так гармонировали и со всею этою властительностью, тяжеловесною фигурою, и с этим нарядом восточного деспота, и с угрожающим громом этого голоса, с гневными молниями этих глаз, что самые крепкие нервы приходили в невольное содрогание».
Еще из книг Е.Л. Маркова и А.Л. Маркова известно, что в доме Льва Александровича была большая библиотека, на стене висели сабля и гитара. А из исследовательской деятельности курских краеведов известно, что имение Александровское строилось размашисто – с аллеей, фруктовым садом и подсобными хозяйственными помещениями. Стены жилого здания усадьбы были увешаны портретами предков рода Марковых. Здесь же Лев Александрович принимал гостей и родственников, в том числе  мать жены Елизавету Максимовну и ее мужа – то ли Алексея Федоровича Гана, то ли Николая Васильевича Васильчикова.
Что же касается разросшейся семьи Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны Марковых, то, кроме трех дочерей, имена которых не очень-то сохранились, за исключением разве что Варвары Львовны, у них родились семь сыновей: Владислав (1831 года рождения), Анатолий (1832 г.р.), Евгений (1835 г.р.), Лев (1837 г.р.), Алексей (год рождения неизвестен, но, возможно, 1839), Николай (1841 г.р.) и Ростислав (1849 г.р.). Все они по матери были двоюродными братьями и сестрами писательниц Елены Петровны Блаватской (1831–1891) и Веры Петровны Желиховской (1835–1896), а также находились в сродстве с писательницей Еленой  Андреевной Ган (1814–1842) и публицистом Ростиславом Андреевичем Фадеевым (1824–1883). Дело в том, что родной брат Елизаветы Алексеевны Петр Алексеевич Ган был женат на Елене Андреевне Фадеевой, и у них родились дочери Елена – в замужестве Блаватская и Вера – в замужестве Желиховская. (Кстати, об этом весьма подробно рассказано в интернетстатье Л.К. Маркеловой «Заметки к родословной Е.П. Блаватской».)
Несмотря на то, что Лев Александрович был строгим родителем, его подросшие сыновья, за которыми, кроме матери, присматривали две няни и гувернеры, были большими проказниками, и многим из них крепко перепадало за проступки, недостойные барчуков. Перепадало некоторым и за леность в изучении иностранных языков, в том числе французского. А вот немецкому языку детей обучала Елизавета Алексеевна, с детских лет в совершенстве владевшая им. И она, по-видимому, учила дочерей и сыновей игре на рояле.
В целом же Лев Александрович  и Елизавета Алексеевна позаботились о том, чтобы их дети получили достойное образование. И, действительно, многие из них не только окончили мужские гимназии, но и университеты.
В период с 1853 по 1855 год, по свидетельству курских краеведов, Лев Александрович был председателем Курской уголовной палаты. Но больше всего он любил заниматься сельским хозяйством. При этом, по свидетельству Евгения Львовича,  не только следил за собственным имением, землями и фермами, но и за тем, чтобы «его мужики жили исправно и в порядке содержали собственные хозяйства».
В 1855 году семью Льва Александровича Маркова постигла беда: в одном из сражений во время Крымской войны, в конной атаке под Силитрией на Дунае  погиб Анатолий Львович, до этого исключенный из 1-й Харьковской гимназии за поступок, недостойный гимназиста – хотел побить придирчивого надзирателя. Не успели сердечные раны от потери этого сына зарубцеваться, как вскоре после успешного окончания в 1860 году Харьковского университета не стало и Алексея Львовича. Вся семья вновь находилась в траурном состоянии.
Но когда из сибирской ссылки после амнистии 1858 года стали возвращаться бывшие декабристы, знакомые Льву Александровичу и Елизавете Алексеевне по дням их юности, то некоторые «возвращенцы» наведались в имение Александровское. И тогда, как сообщает А.Л. Марков, «старики вспомнили бурные дни невозвратного прошлого, и прабабка с большим подъемом сыграла на рояле в честь возвратившихся друзей революционный марш Огинского».
На жизненный путь крепкого землевладельца и хозяйственника Льва Александровича выпало такое серьезное историческое событие, как отмена крепостного права. Но как оно было им воспринято, осталось неизвестным. Будучи скупердяем, он вряд ли честно поделился с бывшими крепостными крестьянами своими угодьями, если они к этому моменту уже не были разделены между его взрослыми сыновьями. А основание для этого имеется. В книге А.Л. Маркова «Родные гнезда» есть указание, что, кроме Теребужа, куда из Тульской губернии при первых Романовых перебрались его первые предки, было еще Богородское, Александровское, Знаменское, Покровское, Охочевка. И этими владениями вместе с землями он мог поделиться с сыновьями.
Впрочем, для полноты понимания и большей ясности, процитируем А.Л. Маркова. «Предки мои, – пишет он, – переселившись из Тульской области в Курскую при первых Романовых, основали в этой последней свои новые вотчины под теми же именами, которые эти последние носили в Крапивне, именно: Теребуж и Богородское, ставшие родовыми гнёздами нашей семьи.
Теребуж, находившийся в 18 ти верстах от уездного города Щигры, на берегу светлого пруда, и был нашим родовым гнездом, в котором сохранились развалины старого дома, насчитывавшего когда-то 40 комнат и сохранившего о себе память в нашей исторической литературе. Постепенно увеличиваясь в числе, наша семья широко расселилась вокруг Щигров, одного из самых ничтожных и бедных городков России, созданного в административных целях указом Великой Екатерины. Зато самый уезд был богатый, обширный и замечательно плодородный; его земли оценивались банками на 20% выше земель других уездов Курщины, и одновременно с тем он являлся по качеству земли одним из трёх лучших уездов в России. Пахота из-под тяжелого плуга в этом жирном черноземе выходила такая, что о ней говорили: «Выросло бы дитя, когда бы посадили».
Теребуж принадлежал в мое время брату моего деда Николаю Львовичу Маркову 1 му, члену Государственной думы от Тамбовской губернии и председателю правления Юго-Восточных железных дорог. В 10 ти верстах от Щигров, с другой их стороны, находилась усадьба и имение Александровка моего родного деда Евгения Львовича Маркова – писателя 70 х годов, описанные в его биографической повести «Барчуки», в которой он изобразил ряд картин старого помещичьего быта крепостных времен.
В 25 ти верстах от тех же Щигров было расположено имение моего отца Знаменка при селе Покровском, также одно из родовых поместий семьи. В 10 ти верстах от города, но в другом направлении, по железной дороге на Курск, при станции «Охочевка», была расположена усадьба того же имени, владельцем которой был младший брат отца – член Государственной думы Николай Евгеньевич Марков 2 й. В 15 ти верстах далее было имение моего деда по матери В.И. Рышкова – Озёрна, при селе того же имени. Здесь же, в трёх верстах от усадьбы деда, было имение Моховое Н.Б. Бобровского, женатого на младшей сестре моей матери. Помимо перечисленных усадеб, в 10 ти верстах от Курска, на первом полустанке от него по Харьковской ж.д. Рышково, находилось имение двух теток матери Букроевка, отстоящее в 30 ти верстах от Щигров».
А еще под их «опекой» находилось древнее поселение Крутое, появление которого местными краеведами относится к XVII веку. Первое упоминание о деревни Крутое было, как установили щигровские краеведы, в писцовой книге в 1683 году. Там есть такие слова: «Земли Михаила Букреева со товарищем Абустазовым… селения Крутаго … через реку Теребуж 80 сажен до устья…»,  а также говорится о еще не освоенной земле и урочищах».
Другие же краеведы, не менее дотошные в своих исследованиях, сообщают в интернетстатьях: «В верховьях реки Рати, на одном из двух ее истоков, именуемом в старину «Лесовая Ратская полота» находится старинная деревня Крутое, В настоящее время Крутое, разросшись, включает в себя несколько ранее самостоятельных поселений – Озерки, Колодязьки, Патепник (там сейчас расположена школа), Кунач (там располагается сегодня административный центр села), Александровка. <…> В Крутом (в современном понимании), влиятельными землевладельцами были Марковы. Здесь, в селе Патепник, находилось их родовое поместье. Этот род дал художников, литераторов, меценатов».
Кстати, по сообщениям этих краеведов первопоселенцами были: рейтар Голев Григорий Меркулов сын и дети боярские городовой службы Булгаков Филимон Феофанов сын, Сергеев Тимофей Семёнов сын, Мальцов Дмитрий Ерофеев сын, Оловянников Павел Евсеев сын.
Далее следует, что «к моменту проведения первой ревизской переписи населения 1719 года в деревне Крутое проживала 21 семья». Здесь, кроме перечисленных выше фамилий, в переписи упоминаются Поздняковы, Михайловы, Обышкины, Кононовы, Винниковы, Евдокимовы, Черкашениновы». А ниже краеведы поясняют, что «к этому времени большинство бывших служилых людей и их потомков осела на земле, перейдя в сословие однодворцев».
Кстати, кто такие однодворцы, отечественные ученые мужи трактуют разно, но лучше всех о них сказал все же земляк курян и товарищ А.С. Пушкина по издательским делам Николай Алексеевич Полевой (1796–1846) в повести «Рассказы русского солдата», основанной на материалах курской действительности. Устами одного из героев повести он заявляет: «Вы знаете, что у нас в Курской губернии есть много дворян больших помещиков, а еще больше мелких. Есть целые деревни, и большие деревни, где все жители дворяне, и у них, у сотни человек, десять крестьян, и эти крестьяне служат всем поочередно. Наконец, есть еще у нас что-то такое, не дворяне, не крестьяне, а так, сам крестьянин и сам барин, и называется однодворец. Говорят, будто это остатки каких-то прежних дворян, потому что у многих однодворцев есть свои крестьяне».
Важным историческим источником, в котором упоминается Крутое, являются ревизские сказки 2-ой ревизии «Об убылях ремонта по стопам 1744 года», где ведется описание передвижения в семье поселенцев. Там, кроме Крутого, упоминаются села Патепка и Куначек,  деревня Крутое. А также есть описание Щигровского уезда в царствовании Михаила Федоровича указана дата 1639 года, где говорится о селах Мелехино и Озерки – именно рядом находящимися.
Как видим, Марковым было что делить, и раздел  земельных накоплений Льва Александровича все-таки имел место. Да и в качестве приданого дочерям, вышедшим замуж, надо полагать, что-то тоже отдавалось…
О земельных владениях Льва Александровича Маркова и его семьи накануне  крестьянской реформы 1861 года точных данных нет, но о том, как обстояло дело с населением Щигровского уезда и его социально-сословным содержанием сообщается в «Памятной книжке Курской губернии на 1860 год» (данные за 1859 год).
Дворян потомственных, согласно данным «Памятной книжки», в городе Щигры не было, а в уезде числилось 510 человек мужского пола и 540 человек женского пола; дворян личных – 66 (ч.м.п.) и 57 (ч.ж.п.)_ в городе и 77 (ч.м.п.) т 64 (ч.ж.п.) в уезде. Всего – 587 человек мужского пола и 604 человека женского пола. Надо полагать, в данное число входили и члены семьи Л.А. Маркова.
Купцов в уезде не было, а в городе числилось 307 человек мужского пола и 221 человек женского.
Мещан в городе и уезде значилось 1748 человек мужского пола и 1642 человека женского пола.
Государственных крестьян было 34930 человек мужского пола и 37923 человека женского пола.
Помещичьих крестьян – 13432 (ч.м.п.) и 12207 (ч.ж.п.)
Дворовых крестьян – соответственно, 4802 человека мужского пола и 5100 человек женского пола. При этом значительная часть дворовых проживала в сельской местности и лишь незначительная – в уездном центре.
Всего же в Щиграх числилось 2409 человек мужского пола и 2169 человек женского пола, а в уезде, соответственно, 55872 и 57404.
Несложный арифметический подсчет дает нам общую цифру населения Щигровского уезда (городского и сельского вместе) –117854 человека обоих полов.
И вот в таких социальных условиях проходила подготовка к проведению крестьянской реформы 19 февраля 1861 года в Щигровском уезде. А если говорить конкретно, то 1191 человек дворянского сословия должны были поделиться землей с 35541 человеком (обеих полов) бывших крепостных и дворовых крестьян.
Для проведения реформы в Курской губернии был учрежден специальный комитет, который возглавил помещик  Щигровского уезда Н. Скарятин. Естественно, он и остальные комитетчики думали не о крестьянах и справедливом разделе земли, а о собственной выгоде и выгоде их сословия. Это только глупая курица из-под себя гребет, умные дворяне-помещики всегда гребли под себя. И Лев Александрович Марков, надо полагать, был солидарен со Скарятиным и другими члена комитета. В итоге, комитет выработал такие условия, что курские крестьяне оказались с самыми нищенскими наделами не только черноземной полосы губерний, но и нечерноземной, и степной полос. Средний надел на каждую мужскую душу, по данным курских ученых, составил не более 2,2 десятины (десятина равна 1,093 гектара). Иногда надел был вообще мизерным – 0,7 десятины. А земли, «свыше нормы», требовалось либо выкупать у помещиков, либо брать в аренду на таких кабальных условиях, которых и при крепостном праве не было. Кроме того, крестьяне  обязывались и за собственные земли, вплоть до их выкупа, отбывать повинности: отработать у помещика 40 мужских и 30 женских рабочих дней или заплатить оброк в сумме 9 рублей в год. Деньги по тем временам огромные. К тому же бывшие крепостники старались «всучить» крестьянам самые худшие земли и оставить их без пастбищ и сенокосных угодий. Исследователи этого процесса отмечают, что в Курской губернии помещиками широко практиковалось переселение крестьян «на песочек». Особенно этим злоупотребляли дворяне Льговского и Фатежского уездов. Известный пример этому, как помещица Е.А. Ржевская в селе Кудинцево Льговского уезда отобрала у крестьян самую лучшую землю. Впрочем, и в других уездах губернии было не лучше.
Но это, так сказать, общая картина, а как поступил конкретно Лев Александрович Марков со своими крестьянами и дворовыми людьми, как повели себя его высокообразованные сыновья в это переломное и судьбоносное время, точных данных нет. А по косвенным признакам, проскальзывающим в книгах Анатолия Маркова, следует, что штат дворовых людей в семьях Марковых сохранялся и после 1861 года. Возможно, в качестве наемного рабочего персонала.
Некий свет в данном направлении проливает сборник  Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел «Список населённых мест Курской губернии по данным 1862 года», изданный в 1868 году в Санкт-Петербурге. В нем, в частности, приводятся данные по количеству дворов и населения в «родных гнездах» Марковых. Так, в селе Никольском или Н. Теребуже, значившимся частично казенным и частично владельческим, имелось 96 дворов, в которых проживало 958 человек (469 м.п. и 489 ж.п.). Здесь была церковь и мельницы. В Вышнем Теребуже или Никольском, до 1861 года бывшем казенным и частично владельческим селом, значилось 82 двора с 664 жителями (321 м.п. и 343 ж.п.). В бывшем владельческом селе Богородецком или Рождественском числилось 23 двора с населением 255 человек (123 м.п. и 132 ж.п.). В деревне Защитное при речке Озерне значилось 26 домов, в которых проживало 363 человека бывших владельческих крестьян (162 м.п. и 201 ж.п.). В селе Озерне при речке Озерне, значившемся казенным и владельческим, имелось 117 дворов с населением 1363 человека (629 м.п. и 734 ж.п.). В сельце Александровском на речке Озерне значилось 7 дворов, в которых проживало 105 человек (56 м.п. и 49 ж.п.) в селе Потепок на речке Рати, значившемся казенным и владельческим, находилось 65 дворов с населением 622 человека (283 м.п. и 339 ж.п.). Здесь же была церковь. В деревне Кунач, ранее бывшей казенной и владельческой значилось 50 дворов с населением 432 человека (228 м.п. и 204 ж.п.). В деревне Крутое на речке Лесовая Рать, до 1861 года значившейся частично казенной и частично владельческой, зарегистрировано 189 дворов с населением1792 человека (843 м.п. и 949 ж.п.).
Вот такая арифметика, за которой скрываются живые люди, требовавшие к себе внимания властей и бывших владельцев-помещиков. И в этой ситуации настоящему барину, перед которым, как иронично заметил Евгений Львович, «по утрам дрожали не только люди, но и лошади», морально и психологически было непросто делиться «кровно нажитым».
Из истории Курского края известно, что в некоторых уездах губернии (Льговском, Дмитриевском) прошли выступления крестьян, недовольных разделом земли, но в Щигровском уезде за 1861 и 1862 годы таких фактов краеведами не зафиксировано.
Из книг А.Л. Маркова известно, что Елизавета Алексеевна, родившая десять детей, первой покинула этот мир. А Лев Александрович в старости болел и умер в 1869 году. Впрочем, вот как об этом сказано в книге «Родные гнезда» с привкусом мистики: «Умирал он тяжело и долго, и лежал, будучи не в состоянии пошевелиться, совершенно беспомощный. Перед смертью он вызвал, как вдовец, в Теребуж свою невестку, которая стала за ним ухаживать. Отлучившись за чем-то из комнаты больного, она услышала крик и нашла прадеда лежащим на роковом диване, на котором он через несколько минут и скончался.
Незадолго перед этой смертью с ним случилось странное происшествие, которое он сам и все домашние сочли за предсказание его близкой смерти.
Всю жизнь прадед терпеть не мог, чтобы с ним говорили через порог. И вот однажды, за несколько времени до его смерти, дверь к нему в кабинет бесшумно отворилась, и на пороге комнаты появился старик-староста, который молча поклонился и протянул барину какую-то бумагу. Барин, вопреки своему обычаю, взял ее через порог, но, взглянув, увидел, что это отпускная, которую дают в руки покойникам. В тот же момент прадед вспомнил, что этот староста давно умер, и понял, что покойный явился к нему предупредить своего барина о близкой смерти».
Будем считать, что Анатолий Львович Марков нисколько не приукрасил художественным дополнением факт смерти прадеда, только непонятно, почему последние дни своей жизни Левы Александрович проводил не в Александровском имении, им построенном, а Теребуже, некогда им оставленном брату Николаю. Весьма нелогично.
Впрочем, на этом завершим главу очерка о Льве Александровиче Маркове, «старом декабристе», и перейдем к главам о его детях-писателях и не только писателях…

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. Персоналии. – Курск, 2008. – С. 56-57.
БКЭ. Т. 2. Общественная история. – Курск, 2008. – С. 12-13.
Бугров Ю.А., Пахомова А.Н. Социальные изменения в Центрально-Черноземном регионе и Курской губернии второй половины XIX – первой четверти ХХ века. – Курск, 2012. – С. 30-31.
Горбацевич Р.А. Из Прошлого Курского края // Курская область. Экономико-географический очерк. – Воронеж: ЦЧКИ, 1966. – С. 204-206.
Запорожская О.П. Курская губерния во второй половине XIX века // История Курской области. – Воронеж: ЦЧКИ, 1975. – С.38-50.
 Запорожская О.П. XIX век – пореформенный скачек // Курский край: история и современность. – Курск, 1995. – С. 84-97.
Запорожская О.П. Пореформенный скачек // История и современность Курского края. – Курск, 1998. – С. 182-202.
Из истории Курского края. – Воронеж, 1965. – С. 236-239.
Карамзин Н.М. История государства Российского. – М.: АСТ, 2006. – С. 443-444.
Качмарский О.И. Кузены Блаватской. Статья в Интернете.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района; Интернет.
Курские губернские ведомости № 48 за 1858 г.
Лагутич М.С. Провинциальная хроника. Льгов в истории Курского края. – С. 99-102.
Ларионов С.И. Описание Курского наместничества… – М., 1786.
Лаппо Ф.И. Курск в период разложения крепостнических отношений. (Вторая половина XVIII века) // Курск. Очерки истории города. – Воронеж, 1975. – С. 45-69.
Маркелова Л.К. Заметки к родословной Е.П. Блаватской. Интернет.
Марков Е.Л. Барчуки. Повесть; Интернет.
Марков Е.Л. Учебные годы старого барчука; Интернет.
Марков Е.Л. Марко Росс, он же Марка Толмач / Исторический вестник, 1902. Июль. Т. LXXXIX. С. 207-218) // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М.: Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920; Интернет.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Медведская Л.А. Курск сословный / Курск в первой половине XIX века // Курск. Очерки истории города. – Курск, 1957. – С. 93.
Памятная книжка Курской губернии на 1860 год.– Курск: Типография губернского правления, 1860. – С. 170-240.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии / О.А. Печурин [Текст] // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Райский Ю.Л., Якимова Л.В. Курский край в период империализма // История Курской области. – Воронеж: ЦЧКИ, 1975. – С. 51-59.
Шехирев М.Ф. Марков Владислав Львович // Курск. Краеведческий словарь-справочник. – Курск, 1997. – с. 227.
Щавелев С.П. Марков Владислав Львович (1832-1905) [Текст] / С. Щавелев // Историки Курского края. Курск: КГМУ, 2009. – С. 177-178.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Владислав Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. первая. Они были первыми. – Курск, 2020. – С. 190-191.
Список населённых мест Курской губернии по данным 1862 года. – Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел. – Санкт-Петербург, 1868. – 174 с.
Труды Курского губернского статистического комитета. Выпуск № 1. – Курск, 1863.
Шпилев А.Г. Курские разбойники. Курск, 2000. – 16 с.
Щигровский уезд Курской губернии. Краеведческий библиографический указатель. Составитель М.Н. Полякова. МКРУК «Щигровская Межпосленческая районная библиотека. – Щигры, 2024. – 71 с.



СКАЗИТЕЛЬ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ

МАРКОВ
Владислав Львович
 (10.08.1831 – 31.12.1905)

Как установили курские краеведы, родился Владислав Львович Марков 10 августа 1831 года в родовом имении Патепник в селе Богородицком Щигровского уезда Курской губернии в дворянской семье отставного подпоручика и члена свиты императора Александра I Льва Александровича Маркова (1799–1869) и его супруги Елизаветы Алексеевны (годы жизни неизвестны).
Почему в Потепнике, а не в Александровском, о котором говорилось выше? Наверное, потому, что Александровское еще строилось, и условий для рождения в нем ребенка не имелось. Но нельзя исключать и того, что биографы будущего писателя и этнографа допустили ошибку при указании места его рождения. К тому же не стоит забывать, что все эти имения Марковых – Теребуж, Потепник, Александровское, Богородицкое – находились в окрестностях деревни Крутое (Крутая), то есть рядышком друг с другом.
Владислав был первым сыном Марковых. За ним последовали Анатолий (1832 г.р.), Евгений (1835 г.р.), Лев (1837 г.р.), Алексей (ок. 1839 г.р.), Николая (1841 г.р.) и Ростислава (1849 г.р.). Кроме этих казаков-разбойников «семибратской республики», как себя называли братья во время детских игр, у четы Марковых родились три дочери: Варвара, Валентина и Людмила, годы жизни которых для потомков остались, к сожалению, неизвестными. Имя Варвары Львовны чаще других упоминается в книгах Анатолия Маркова «Родные гнезда» и «Записки о прошлом».
По материнской линии (об этом более полно говорилось в предыдущей главе)  Владислав, его братья и сестры являлись двоюродными братьями и сестрами писательницам Елене Петровне Блаватской (1831–1891) и Вере Петровне Желиховской (1835–1896). И, как видим, все они были не только родственниками, но и ровесниками, и талантливыми представителями своего поколения.
С детских лет Владислав, как писал о нем курский писатель, ученый-филолог, литературный критик и доцент Курского педагогического института  Исаак Зельманович Баскевич (1918–1994), «гордился своим происхождением из именитого дворянского рода, издавна владевшего обширными поместьями в Щигровском и других уездах Курской губернии». И верно, род Марковых, кроме Богородицкого, как сказано выше, имел земли во многих других селениях Щигровского уезда на границе с Орловской губернией.
После начального домашнего образования и воспитания, прекрасно описанного в книгах Евгения Львовича Маркова «Барчуки. Картины прошлого» и «Учебные годы старого барчука», Владислав Марков, как сообщает известный курский деятель библиотечного дела и краевед Михаил Федорович Шехирев (1923–1998), «в конце 40-х годов успешно окончил Курскую мужскую гимназию». Кстати говоря, Курская мужская гимназия была учреждена еще в 1808 году. И что важно: своим выпускникам она предоставляла право на поступление в университет.
Учась в гимназии, а затем и в Московском университете, Владислав Марков, как и многие его сверстники-дворяне, стал пробовать свои силы в сочинительстве стихов и в написании прозаических произведений. И в этом он, по мнению курских краеведов, весьма преуспел.
В 1854 году Владислав Львович после завершения университетского образования в Москве, идя по стопам родителя, поступил на военную службу. В это время шла русско-турецкая война, в которой на стороне Турции выступали Англия, Франция и Сардиния. Русской армии требовались офицеры. По-видимому, Владислав Львович, как и его брат Анатолий Львович, принял участие в этой войне, но не в Крыму и Севастополе, а на Дунае. В одном из сражений под Силитрией в 1855 году погиб Анатолий Львович, с которым Ростислав был дружен с самого детства. А если следовать текстам повести Евгения Львовича Маркова «Учебные годы старого барчука», то и учился вместе с Анатолием в Харьковской гимназии, которую покинул в знак солидарности с братом. И только после этого продолжил учебу в Курской мужской гимназии до завершения полного курса гимназического обучения.
Однако литературных занятий, начатых во время учебы, Владислав Львович не оставил и во время военной службы. Возможно, именно в этот период он попытался сотрудничать с газетой «Санкт-Петербургские ведомости», о чем в 1879 году сообщал в письме к журналисту Алексею Сергеевичу Суворину (1834–1912). Но с редакцией газеты что-то не заладилось, и тогда Владислав Львович обратил свой взор на журнал «Отечественные записки», придерживавшегося либерально-западнической направленности и выходившего ежемесячно. Итогом этого обращения стало то, что в 1862 году в журнале «Отечественные записки» (№ 12) появилась первая повесть В. Маркова «Лето в деревне».
Кстати, журнал «Отечественные записки» был основан в 1818 году историком, путешественником и писателем Павлом Петровичем Свиньиным (1788–1839) и  издавался в Петербурге с 1818 до 1831 года, а затем, после продолжительного перерыва, с 1838 до 1884 года. В 1838 году П.П. Свиньин передал журнал в аренду издателю, журналисту и писателю Андрею Александровичу Краевскому (1810–1889), который в 1839 году (после смерти Свиньина) стал владельцем этого издания. С этого времени каждый номер журнала содержал следующие разделы: «Современная хроника России», «Науки», «Словесность», «Художества», «Домоводство, сельское хозяйство и промышленность вообще», «Критика», «Современная библиографическая хроника», «Смесь». Какие-то разделы редактировал сам А.А. Краевский, а какие-то редактировали другие лица. Например, в период с 1840 по 1846 год раздел критики возглавлял Виссарион Григорьевич Белинский (1810–1848). В этот период журнал сыскал свою популярность у читающей публики и имел около 4000 подписчиков.
В 1860 году Андрей Александрович Краевский в качестве совладельца, а также издателя и редактора журнала привлек Степана Дудышкина, вместе с которым руководил журналом до 1866 года. В 1868 году А.А. Краевский привлек к руководству журнала известного поэта, литературного критика и издателя Николая Алексеевича Некрасова (1821–1878), лишенного в 1866 году личным распоряжением императора Александра II собственного издания – журнала «Современник». Между ними был заключен договор, в результате которого Н.А. Некрасову переходило управление «Отечественными записками» с получением 1/3 доходов от журнала.
Николай Алексеевич, оставив за собой общее руководство и отдел поэзии, передал руководство отделом беллетристики, куда входили проза и научные статьи, Михаилу Евграфовичу Салтыкову-Щедрину (1826–1889) , а отделом публицистики – журналисту Григорию Захаровичу Елисееву (1821–1891). Как отмечают литературные критик, реформы Н.А. Некрасова были успешными. В первый же год его редакторства тираж журнала увеличился в 4 раза – до 8000 подписчиков, а к концу жизни Николая Алексеевича журнал имел уже 20000 подписчиков.
После Н.А. Некрасова журналом руководил М.Е. Салтыков-Щедрин, литературный путь которого, кстати говоря, начинался в «Отечественных записках» в 1847 году публикацией повестей «Противоречия» и «Запутанное дело». В качестве соредактора М.Е. Салтыков-Щедрин привлек писателя и литературного критика Николая Константиновича Михайловского (1842–1904).
В разные периоды времени с журналом «Отечественные записки» сотрудничали поэт Василий Андреевич Жуковский (1783–1852), писатель Владимир Федорович Одоевский (1803–1869), поэт и военный историк Денис Васильевич Давыдов (1784–1839). Писатель Михаил Петрович Погодин (1800–1875), писатель и издатель Николай Алексеевич Полевой (1796–1846), драматург Алексей Степанович Хомяков (1804–1860), писатель Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859), поэт и прозаик Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841), журналист Иван Иванович Панаев (1812–1862), поэт Николай Платонович Огарев (1813–1877), писатель Александр Иванович Герцен (1812–1870), поэт Николай Алексеевич Некрасов (1821–1878), писатель Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883), писатель и лексикограф Владимир Иванович Даль (1801–1872)  и многие другие известные отечественные литераторы.
В журнале «Отечественные записки» впервые были опубликованы наиболее выдающиеся произведения отечественной литературы 40-х и 50-х годов XIX века. Здесь увидели свет стихотворения и повести М.Ю. Лермонтова, стихотворения  самобытного народного поэта Алексея Васильевича Кольцова (1809–1842), первая часть романа «Кто виноват?» А.И. Герцена, стихотворения, пьесы и рассказы И.С. Тургенева, стихотворения и рассказы Н.А. Некрасова, повести Федора Михайловича Достоевского (1821–1881), повести М.Е. Салтыкова-Щедрина. Здесь публиковались произведения русских писательниц Марии Семеновны Жуковой (1804–1855), Елены  Андреевны Ган (1814–1842), Надежды Степановны Соханской (1825–1884) и некоторых других.
В конце 1850-х и всех 1860-х годов в журнале печатались такие знаковые произведения, как «Тысяча душ» Алексея Феофилактовича Писемского (1820–1881), роман «Обломов» Ивана Александровича Гончарова (1812–1891), рассказ «Овцебык» (1863) и романы «Обойденный» (1865), «Островитяне» (1866) Николая Семеновича Лескова (1831–1895).
Однако из экскурса в историю журнала «Отечественные записки» возвратимся к герою нашего очерка Владиславу Львовичу Маркову и его первым публикациям. Как отмечалось выше, в период с 1860 по 1866 год издателем-редактором журнала «Отечественные записки» совместно с А.А. Краевским был Степан Дудышкин, который и привлек новые литературные кадры. Именно при С. Дудышкине с журналом начал успешно сотрудничать Владислав Львович Марков, вольно или невольно составивший конкуренцию уже признанным мастерам художественного слова, причем придерживавшимся либерально-демократических взглядов. Пришелся ли им по душе начинающий писатель из Щигровского уезда Курской губернии, неизвестно. Зато, как установили литературоведы и биографы, после «Лета в деревни» он в «Отечественных записках» в период с 1863 по 1866 год, одну за другой опубликовал четыре повести о сельской помещичьей жизни. Это «Домашний учитель» (1863, № 3), «Просветитель» (1864, № 4), «Глухие места» (1865, № 2-3) и «Кто любит?» (1866, № 5-6). Тема не нова – ей пользовались и А.С. Пушкин, и Н.В. Гоголь, и Н.А. Полевой, и А.Т. Аксаков, и А.И. Герцен, и И.С. Тургенев, – но В.Л. Марков решился, надеясь привнести в нее свои свежие краски.
К большому сожалению, этих первых повестей Владислава Маркова, написанных на материалах нашего края, в курских библиотеках, в том числе и в областной универсальной научной имени Н.Н. Асеева, не найти –время и люди не пожалели. А в Интернете отыскалась только повесть «Домашний учитель» в редакторском исполнении того далекого времени – с «ятями», «ерами» и прочими атрибутами канувших в Лету правил грамматики и орфографии.
Не трогая идейно-эмоциональной стороны содержания повести, отметим, что стиль авторского изложения невысок: бесконечное употребление глагола «сказал», местоимения «он», прочих повторов. Чтобы не быть голословными, процитируем часть одного диалога между главными героями повести – учителем Бочковским, его воспитанником Алешей и их знакомой барышней Леночкой Горкиной:
«Она обратилась к Алёше.
 – Какое у студента сегодня серьёзное выражение, – сказала она ему, подделываясь под его тон.
   – В Москву не хочется ехать, Леночка, – сказал Алёша невесело.   
– «Науки юношей питают; отраду старцам подают», – сказала, смеясь, Леночка.
   – Чем ближе отъезд, тем мне в Просяном лучше и в... Горкиной, у вас, – сказал Алёша, не глядя ни на кого и словно про себя.
   Все молчали и не улыбались. Алёша щипал свою фуражку.
 Леночка тихонько взяла у него из рук фуражку и спрятала ее вместе со своей правой рукой под пелеринку.
   – Зачем? – сказал Алеша, словно обидясь.
Ему показалось, что Леночка его не уважает и обходится с ним, как с ребенком.
   – Теперь вы не уйдете по-вчерашнему, милостивый государь, – сказала серьезно Леночка.
   Алёша на нее поглядел доверчиво и тоже рассмеялся.
   – Я возьму и без фуражки уйду, – сказал он, нарочно вставив здесь деревенское "возьму".
   – А я возьму – и не поверю, – сказала Леночка.
   – А я возьму и скажу, что вы оба – извините – глупости говорите, – заметил Бочковский.
   Леночка, Алёша, а за ними Бочковский, засмеялись.
   – А самовар, Леночка! – сказал ей Алёша, вспомнив, что она забыла свою обязанность быть в эту минуту на балконе и разливать чай. – Что, испугались?
– Ей-богу, испугалась, Алёша. Побежимте!
   Она побежала прямо по траве куртины, ловко извиваясь между разлапистыми, широко и низко распространившимися ветками старых яблонок. Алёша и Бочковский пошли за нею».
Журнал «Отечественные записки», некогда учрежденный Павлом Петровичем Свиньиным для издания собственных очерков и путевых заметок, в 1860-е годы являлся одним из ведущих изданий России, и произведения низкой пробы в нем не печатали. К тому же не стоит забывать и о том, что после отмены крепостного права и принятия других важных реформ либерального толка в России, отечественная литература, особенно ее демократическая составляющая, находилась на очередном подъеме.  Следовательно, первые литературные работы начинающего писателя В.Л. Маркова в полной мере соответствовали редакторским критериям издателей журнала.
Однако немногие литературные критики тех времен, ознакомившись с повестями, сразу же отметили, что они «написаны с явной ориентацией на И.С. Тургенева, вплоть до прямых реминисценций из него». (Конфликт между растерявшим идеалы молодости героем, ставшим либо циником, либо слабым и благодушным обывателем, и героиней – цельной и самоотверженной натурой.) Отметили также, что  «произведения Маркова могут содержать и полемику с образом «тургеневской девушки». Например, по их мнению, Елене Стаховой  из тургеневского романа «Накануне» Владислав Марков противопоставляет более реальный тип светской девушки, «не способной на труд и на жертву» из повести «Лето в деревне». Вместе с тем, от внимания критиков не ушло и то, что В.Л. Марков «предпринял попытку создать и положительный образ – человека деятельного, практического, но в то же время глубоко и тонко чувствующего», как следует из  повести «Кто любит?».
На этом литературно критическом фоне современников начинающего писателя стоит также привести и высказывания курских краеведов, которые указывали на то, что все повести В.Л. Маркова, опубликованные в «Отечественных записках» тесно связаны с Курским краем. В них хорошо показана природа и жизнь народа среднерусской полосы. Кроме того, по мнению некоторых современных литературных критиков, эти произведения «интересны описанием этнографических подробностей, обычаев, быта и языка курских и орловских деревень».
В то же время известный курский литературный критик и писатель, кандидат филологических наук, доцент Курского государственного педагогического института  Исаак Зельманович Баскевич имел иное мнение. Обратив внимание читателей на тот факт, что повесть «Просветитель» принесла Владиславу Львовичу «писательскую известность», он критически относится к ней, видя в этом произведении и главном его герое Теневе антитезу романа И.С. Тургенева «Отцы и дети».
«Писательскую известность В.Л. Маркову принесла повесть  «Просветитель» («Отечественные записки», 1864, № 4), – пишет И.З. Баскевич в своей статье. – Но в отличие от тургеневского Базарова, который при всем своем нигилизме, изображен человеком с душой и сердцем, Тенев выступает как бессердечный эгоист, у которого нет ни стыда, ни совести. <…> По своему содержанию повесть «Просветитель» примыкает к так называемым «антинигилистическим произведениям» 60–70-х годов».
А о повестях «Лето в деревне» и «Кто любит?» литературный критик И.З. Баскевич отозвался так: «Они не лишены правдивости, когда изображается природа среднерусской полосы, обрисовываются детали быта, деревенские обычаи, но едва обозначается социальная тема, проступает проблема межсословных отношений, реализм подменяется грубой тенденциозностью, для которой действительность – ничто».
Примерно такого же мнения о художественных достоинствах первых повестей В.Л. Маркова придерживался современник И.З. Баскевича, выпускник Московского библиотечного института,  библиотечный деятель, библиограф и краевед Михаил Федорович Шехирев (1923–1998). «В мартовском номере «Отечественных записок» за 1862 год, – пишет он в статье о писателе, опубликованной в краеведческом словаре-справочнике «Курск» (Курск, 1997), – появилась первая повесть В. Маркова «Лето в деревне», благожелательно встреченная читателями. В ней автор правдиво рассказывает о деревенской жизни, о думах и надеждах крестьян накануне отмены крепостного права». А несколько ниже, подводя итог сказанному, сообщает: «Во всех трех повестях описывается своеобразная красота курской природы, правдиво показаны нравы и деревенские обычаи. Но как только затрагивается социальная тема, сразу проступает проблема межсословных отношений, и реализм подменяется тенденциозностью. Красной линией прослеживается в творчестве Маркова мысль: дворянству должна принадлежать руководящая роль в жизни страны».
Как видим, на отзывы литературоведов советского времени оказывают влияние (давление) идеология и классовая предрасположенность в суждениях, проявившиеся в оценке художественных достоинств произведений «чуждого по духу» писателя. И никто из них почему-то не принял во внимание, что дворяне Марковы не только эксплуатировали труд крепостных крестьян до 1861 года, что ставится им в вину, но и следили за их благосостоянием и просвещением.
В уже упоминаемой выше истории деревни Крутое о добрых и благоприятных делах семьи Марковых говорится так: «Деревня Крутое была большой и считалась зажиточной. В 1862 году в деревне было 189 дворов, в которых проживало 843 человека мужского пола и 949 женского. Здесь имелись три ветряные и две водяные мельницы, а также крупорушки и маслобойки. Семьи были многодетные – нормальным считалось иметь 11-13 детей, а иногда их количество доходило и до 18». Ключевое слово здесь «зажиточная», говорящее о наличии достатка у населения.
Сообщается тут и о школе, построенной в 1867 году на Патепках дочерью помещика Маркова Людмилой для крестьянских детей. По-видимому, под «дочерью помещика Маркова» подразумевается Людмила Львовна, сестра Владислава Львовича и его братьев. Стоит также иметь в виду, что эта школа, построенная в 60-х годах XIX века, сохранилась до наших дней, ибо добротно строилась и сохранялась людьми. А вот родовая усыпальница Марковых, о которой упоминалось в предыдущих главах, несмотря на то, что строилась добротно, оказалась разрушенной в годы Великой Отечественной войны. Вновь сработал человеческий фактор, теперь отрицательно направленный.
Первая половина 1860-х годов ознаменовалась не только отменой крепостного права и рядом важнейших реформ во многих сферах жизни и деятельности государства – образовательной, земской, судебной, цензурной, военной, административной и прочих, но и революционными событиями в Польше. Если реформы в основном воспринимались отечественной интеллигенцией положительно, то на события 1863 года в Польше русские писатели отреагировали по-разному. Если, например, А.И. Герцен открыто поддержал восстание поляков, чем оттолкнул от себя значительную часть национально настроенной русской интеллигенции, то журналист Михаил Никифорович Катков (1818–1887) полностью был на стороне российского правительства. И это послужило представителям демократического лагеря назвать его реакционером.
Пред офицером Русской императорской армии и начинающим писателем Владиславом Львовичем Марковым проблемы принятия той или иной стороны не стояло. Он исполнял свой воинский долг в соответствии с присягой и требованиями уставов воинской службы. К тому же близких отношений Владислава Львовича с писателями страны как-то не прослеживается. Сотрудничество с журналом «Отечественные записки» – еще не дружба с издателем и редактором, не говоря о писателях, публиковавшихся в этом издании. К тому же это сотрудничество после выхода в журнале повести «Кто любит?» в 1866 году как-то прекратилось. То ли В.Л. Марков перестал писать и посылать в журнал свои произведения, то ли новый совладелец журнала и его главный редактор Н.А. Некрасов не нуждался в произведениях Владислава Маркова. Возможно, сказались служебные и семейные дела… В любом случае сотрудничество автора и журнала «Отечественные записки» прекратилось, образовался долгий (не менее 6 лет) перерыв в публикации произведений В.Л. Маркова. 
По одним данным, в начале 1870-х, по другим – ближе к середине 1870-х годов Владислав Львович в чине штабс-капитана, что соответствует современному воинскому званию «майор», и, по-видимому, будучи уже семейным человеком, вышел в отставку. После чего  около 10 лет жил с семьей в Щигровском уезде. А если более точно, то, «по преимуществу, в собственном имении Теребуж-Богородицком», как сообщает об этом известный курский ученый историк и философ, профессор Сергей Павлович Щавелев,
К этому времени в Курской губернии, как и во всей России, прошли многие реформы шестидесятых голов. Наиболее значимые из них – это крестьянская реформа 1861 года, покончившая, наконец, с позорным крепостным правом, военная и судебная, касавшиеся значительной части населения, и земская, на основе которой в 1864 году было введено земское всесословное самоуправление в уездах и губерниях. Распорядительным органом земства являлось земское собрание, а исполнительным – земская управа. Земская управа состояла из председателя и членов, избираемых на три года. Председатели уездной земской управы утверждались губернатором, а председатели губернской земской управы – министром внутренних дел.
Если крестьянская реформа Владислава Львовича, в то время человека военного и, в отличие от отца Льва Александровича, не имевшего крепостных крестьян, а только небольшой штат дворовых людей, коснулась косвенно, то земская – непосредственно. Как информирует читателей профессор С.П. Щавелев, Владислав Львович Марков, человек высокообразованный, имеющий не только университетский диплом, но и большой житейский и управленческий опыт, не единожды «избирался мировым судьей и гласным Щигровского земского уездного собрания». Был ли Владислав Львович оригинален в этом? Нисколько. Например, известный поэт-лирик и переводчик Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин) (1820–1892) также выступал мировым судьей и разбирал конфликты между крестьянами Мценского уезда Орловской губернии. Мал того, позже он написал книгу с очерками о рассмотренных им судебных делах.
По судебным делам и делам уездного земства В.Л. Маркову приходилось не только колесить на двуколке по уезду, познавая не только лицевую сторону жизни крестьян, но и ее изнанку, а также довольно часто бывать в Щиграх на всевозможных земских собраниях, совещаниях и заседаниях. Да и губернский Курск не мог оставаться в стороне. Причем как по делам службы, так и по вопросам культурного досуга и общения.
Естественно, шло общение и с соседями, и с ближайшими родственниками – братьями Евгением, Львом, Николаем, Ростиславом, сестрами Варварой, Валентиной и Людмилой. Кроме частых гостей – пока что холостого Ростислава и незамужней Людмилы, а также Евгения, возвратившегося в Александровское из Крыма с женой и детьми, – остальные братья и сестры – также люди семейные и жившие в разных местах, порой за тысячи верст от Теребужа, – наезжали в гости изредка, раз-два в год. Оно и понятно: у каждого свои дела и свои заботы. Да и общение, хотя и было теплым и приветливым, но давно утеряло шумливую непосредственность и искренность детства. Солидные папаши и мамаши вели солидные неспешные беседы о житье-бытье за чашкой чая или же прогуливались по аллеям парка.
Иногда во время застолий или совместных прогулок по парку заходили разговоры о литературе вообще и литературной деятельности Владислава и Евгения конкретно, но после общих рассуждений младших братьев и сестер на данную тему, они вскоре тихо увядали. А если и продолжались, то только между Владиславом Львовичем и Евгением Львовичем, но теперь уже на профессиональном языке обоих, что остальным бывало не очень-то интересно.
Подводя итог сказанному, отметим, что Владислав Марков, проживая с семьей в собственном Теребуж-Богородицком имении Щигровского уезда, доставшемся ему, по-видимому, по наследству после смерти дяди Николая Львовича и отца Льва Александровича, кроме литературной деятельности, занимался еще и общественной, причем весьма успешно и активно. И в этом еще одна природная черта, характеризующая не только личность писателя, но и присущая всему роду Марковых – не быть Обломовыми.
Следует также добавить, что в этот период времени Владислав Львович, покинув «Отечественные записки», приступил к  сотрудничеству с газетой «Русские ведомости». Эта газета издавалась в Москве с 1863 года, а в 1870-е годы являлась органом русской (московской) либеральной профессуры и земских деятелей, противостоявшим более консервативным «Московским ведомостям». Ее главными редакторами в разные годы были Н.С. Скворцов, В.М. Соболевский, А.С. Посников и А.И. Чупров. Кроме того, как сообщают литературные критики, уже на первых порах Скворцов сумел привлечь ярких литераторов и общественных деятелей того времени, в том числе А.И. Чупрова, М.А. Саблина, А.И. Урусова, Б.Н. Чичерина, Г.И. Успенского, А.И. Левитова. Кроме того, в газете печатались либеральные представители Московской городской думы Н.Н. Щепкин, С.Н. Гончаров и А.И. Кошелев. С начала 1870-х годов к «Русским ведомостям» примыкали такие писатели, как П.Д. Боборыкин, введший в оборот слово «интеллигенция», С.А. Муромцев, В.А. Гольцев, Н.Н. Златовратский, а также ученые Д.Н. Анучин и М.М. Ковалевский. Здесь в разное время печатались Л.Н. Толстой, А.П. Чехов, М.Е. Салтыков-Щедрин, В.А. Гиляровский, П.Л. Лавров, Д.Н. Мамин-Сибиряк, Н.К. Михайловский и другие довольно известные в России писатели и общественные деятели.
Это позволяет нам говорить о том, что в данный период времени Владислав Львович Марков придерживался либеральных взглядов как в общественной жизни, так и в своем литературном творчестве. А еще в это время он занимался углубленным изучением как отечественной историей, так и историей Курского края. На данный факт прямо указывает его большая работа по созданию исторического романа «Курские порубежники» – о начальных событиях Смутного времени на Курщине.
Сначала роман был опубликован в 1873 году в «Русском вестнике», затем вышел отдельной книгой в 1874 году в Москве с посвящением С.Д. Марковой, надо полагать, любимой супруге, о которой, кроме инициалов и рождения в 1868 году сына Николая, ничего больше не известно.
Как отмечают краеведы, действие романа начинается в 1603 году, в последний период царствования Бориса Годунова. И продолжается в период смутного времени XVII века. Рассказывая о Лжедмитрии, о крестьянских волнениях, о набегах  татар, с юга разорявших Русь, автор рисует образы бояр, крестьян, монахов, бродяг и разбойников. Что же касается места действия романа, то это курские, севские земли, а также город Ливны и окрестные села. Кроме того, в романе, как справедливо подметил М.Ф. Шехирев, «детально описывается Курск начала XVII века, его кремль-крепость и слободы».
Следует отметить, что появление романа «Курские порубежники» для современников В.Л. Маркова, в том числе коллег по писательскому цеху, не стало заметным событием. Как ни удивительно, но от них не последовало ни отрицательных, ни положительных отзывов. По крайней мере, они не зафиксированы ни в литературных изданиях того времени, ни в частной переписке писателей и литературных критиков. А литературные авторитеты того времени, надо заметить, политесов друг к другу не питали. Например, И.С. Тургенев, по данным литературоведа Д.П. Святополка-Мирского, о творчестве Н.А. Некрасова часто говорил, что, поэзия в его стихах и не ночевала». 
Что же касается литературных критиков советского периода, то критические отзывы на этот роман имели место. Например, И.З. Баскевич писал: «В романе изображается «смутное» время (начало XVII века), когда Россия испытывала бурные социальные потрясения, но они мало интересуют автора. Задача, которую решает он в «Курских порубежниках» одна: утвердить «историческую» миссию дворянства как опоры царя и отечества». 
Уже упоминаемый выше курский ученый историк и философ Сергей Павлович Щавелев дал такую оценку: «Исторический роман В.Л. Маркова «Курские порубежники» (1874) – яркое художественное полотно событий, происходивших на юго-восточной границе Московской Руси начала XVII столетия. Это первое в отечественной литературе художественное произведение на материале курской истории. Его тематическим продолжением послужили также исторические романы В.Л. Маркова «Лихолетье. Смутное время» и «Рассвет. Предки в трудное время», охватившие весь XVII век истории Курского края. Основной причиной гражданской войны начала XVII выставляет иностранную интервенцию и вообще интриги иноверцев. Идеология российского монархизма и великорусского национализма преломлена здесь на местном историческом материале».
Современный же журналист, публицист и литературовед Олег Иосифович Качмарский высоко оценивает художественное достоинство романа и ставит его в один ряд с историко-приключенческими произведениями А. Дюма, В. Скотта, Р. Стивенсона, Ю. Крашевского, Г. Сенкевича и К. Валишевского. А забвение романа, как, впрочем, и всего творчества В.Л. Маркова, считает «жертвой идеологической битвы». 
«Уже первое знакомство с «визитной карточкой» писателя – «Курскими порубежниками» (в интернете можно найти оцифрованную копию) – говорит о том, что это добротная проза, сопоставимая, например, с классикой польской литературы – произведениями Юзефа Крашевского, Генрика Сенкевича или Казимира Валишевского, – пишет он в одной из интернетстатей. – Но, несмотря на это, курский писатель оказался в забвении. И тут мы сталкиваемся с одним из вопиющих пробелов отечественного литературоведения. Дело в том, что Марков попал в «мертвое пространство», поскольку в советское время по идеологическим причинам весь жанр русской исторической беллетристики XIX века оказался под спудом. И поэтому читатели в те годы могли беспрепятственно знакомиться с западной классикой жанра – от Вальтера Скотта до Мориса Дрюона, с авторами английскими, французскими, польскими, чешскими, венгерскими, но только не с русскими».
Развивая свою мысль в данном направлении далее, О.И. Качмарский, информирует: «В качестве исключений из дореволюционной исторической беллетристики были оставлены «Юрий Милославский» и «Рославлев» Михаила Загоскина, романы Ивана Лажечникова, «Князь Серебряный» Алексея Толстого. Чуть позже появился Григорий Данилевский, и только в преддверии перестройки стали массово переиздаваться исторические произведения Николая Полевого, Даниила Мордовцева, Всеволода Соловьева, а затем Евгения Салиаса де Турнемира и других. Этот роскошный литературный пласт – от философской метаистории и исторической реконструкции до вымышленных авантюр на историческом фоне, – представляет сегодня живой интерес как для исследований, так и для простого читателя».
Он же, со свойственной ему манерой радикализма в своих суждениях о русской литературе, к писателям, реконструкторам исторических событий, причисляет и Владислава Маркова, а также искренне сетует на то, что роман «Курские порубежники» и другие произведения самобытного писателя «до сих пор не переизданы». А причину забвения курского писателя-романиста видит также в том, что «вокруг персоны Владислава Львовича образовалось «мертвое пространство» в результате продворянской позиции и антинигилизма его социальных произведений».
«Участвуя в острой художественно-литературной полемике своего времени, Марков был явно не на стороне Чернышевского, Добролюбова и Писарева – вот и угодил на целый век в разряд «реакционных», – констатирует О.И. Качмарский и приходит к логическому выводу: –  Оттого и в редких упоминаниях о нем неизменно приводятся одни и те же идеологические клише».
С высказываниями С.П. Щавелева и О.И. Качмарского невозможно не согласиться – все обозначенные ими причины «забвения» имели место. Да, есть вина в идеологических накладках. Но не менее виноват и наш менталитет: что имеем – не храним, потерявши – плачем…
Благодаря Интернету, автор данного очерка довольно подробно ознакомился с романом и пришел к такому выводу: он был опубликован в то время, когда читающей России уже не менее тридцати пяти лет был известен другой роман о Смутном времени – «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) Михаила Николаевича Загоскина (1789–1852). Поэтому читатель мог сравнить оба произведения, и, полагаю, сравнение было не в пользу «Курских порубежников». Явно уступают и художественный слог, и стиль изложения, и авторское отношение к судьбам своих персонажей. Например, неясно, с какой целью автором был введен такой образ, как шут боярина «Блоха», нахально и хулигански мелькнувший на трех-четырех страницах в доме-«детинце» боярина Ионы Агеевича Ферапонтова. Это – лишний раз подчеркнуть крутой до самодурства нрав боярина, приказавшего его высечь плеткой-треххвосткой? Или же показать милосердие и благородство души боярышни Натальи Ионовны, из женской жалости и христианского милосердия вступившейся за шута? Однако это и так видно.
Не соглашаясь с общепринятой в научных кругах концепцией, что Лжедмитрий – это монах-расстрига Григорий Отрепьев, В.Л. Марков под самозванцем видит другую фигуру. А образ чернеца Григория Отрепьева вводит в роман как одного из ярых сторонников Лжедмитрия и смутьяна, постоянно противодействующего главному герою романа – молодому курскому голове Глебу Васильевичу Верещагину, а в конце произведения и  расправившегося над ним. Убив Глеба, Григорий вместе с отрядом курского опального боярина Ионы Ферапонтова отправился в Путивль к самозванцу и… как-то остался позабыт автором, хотя судьба других персонажей была доведена до логического завершения произведения.
Не очень-то оправдано появление в романе курского разбойника, атамана Василия Косолапа, оказавшегося родным старшим братом Глебу Верещагину. Завязавшаяся интрига: брат-разбойник и брат – верный царский слуга, по большому счету тут же лопнула, как мыльный пузырь, сведя драматизм их встречи к какому-то фантастическому походу Косолапа на Москву и последующей его гибели в бою с войсками Федора Годунова. А ведь начиналось с большим намеком на широкое будущее развитие…
И таких неоправданностей, которые только лишь засоряют произведение, в романе предостаточно.
На взгляд автора этого очерка, не очень удачно вышел у В.Л. Маркова и образ главного героя – Глеба Верещагина, с которым он знакомит читателя буквально с первых же страниц романа. Да, подан он как честный и благородный служивый человек, но постоянно попадает в различные ситуации, как, например, в плен к разбойнику Косолапу, или во время спасения боярышни из лап крымцев в их плен, или в плен к полякам – и становится беспомощным. И лишь забота простых людей, особенно «гулящего человека» Еры – Ивашки, сына Демидова – спасает и его самого, и любимую им девушку. А вот образ Еры, как бы второстепенного персонажа романа, получился куда ярче, многообразнее и привлекательнее. Он хоть и любит винцо и брагу, хоть и неразборчив в выборе друзей, а при случае и подворовать может, но всегда сам выходит сухим из любой ситуации и другим помогает, в беде не бросает. К тому же Ера не только прекрасный следопыт, но и отличный конник, и знаток местного фольклора. Страницы романа, где приводятся диалоги с участием Еры – самые яркие и запоминающиеся.
В романе показаны три основных женских персонажа. Это боярышня Наталья, представленная весьма сентиментальной барышней, это полюбовница атамана Косолапа Маруся и, наконец, Марина Мнишек. Есть и другие персонажи, например образ супруги Еры – Арины Фектисовны, женщины самостоятельной и хозяйственной; она из тех, кто «коня на скаку остановит и в горящую избу войдет». Мелькает и образ мамушки боярышни – Устиньи Азарьевны, доброй и богобоязненной старушки. Из них наиболее яркий все же персонаж Маруси, поданный автором в романтических тонах, правда, величаемой по отчеству то Степановной (атаманом), то Тимофеевной (Ерой).
Чувствуется и неоднозначное отношение автора к служителям церкви: если образ игумена Коренского монастыря Манассия преподнесен положительно, как просвещенного человека, набравшегося мудрости на Афоне, то образ келаря этого монастыря Авраамия и тем более его служки, брата Зосимы – с иронической стороны. И сонливы, и чревоугодники.   
Чем же хорош роман? А тем, что в нем даются яркие, красочные описания Курского края, его природы, города-крепости Курска, реки Тускари, Коренской пустыни; показаны социальные срезы жизни и быта боярства, служилых людей, «черного люда», священнослужителей. А еще роман хорош подачей исторического материала, хотя назвать курского голову Глеба Верещагина, исполнявшего обязанности воеводы, историческим лицом невозможно. По данным курских ученых во время описываемых событий в Курске воеводой был Григорий Борисович Роща-Долгоруков из Рюриковичей, а головой – Яков Змиев. Связанными по рукам и ногам их привели в стан Лжедмитрия. Следовательно, Глеб Васильевич – это собирательный образ служилого дворянства Московского государства.
И все же «Курские порубежники» в своей жанровой основе – исторический роман, в котором, как и положено такому виду художественного произведения, есть элементы сентиментализма и романтизма, есть место авантюрам и приключениям, любви и ненависти, дружбе и предательству, батальным сценам и героизму.
А еще роман хорош тем, что его персонажи говорят живым народным языком, изобилующим редко употребляемыми ныне словами, но являющими исконно русскими и несущими в себе национальный дух и дух того давно ушедшего времени.
Что ж касается стиля изложения, то он, по сравнению с повестью «Домашний учитель», в которой, как отмечалось ранее, слишком много повторов и употребления глагола «сказал», значительно окреп и «охудожествовился». Поэтому, несмотря на литературные шероховатости и прочие недочеты романа, он должен быть переиздан, так как является одним из первых образцов исторического художественного произведения о Курском крае. Возможно, с хорошей современной редакторской правкой, чтобы сгладить ненужные повторы и архаизмы.
Однако возвратимся непосредственно к писателю Владиславу Львовичу Маркову и его литературной деятельности. А писатель, как сказано в статье, опубликованной в 4-м томе биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917» (М.: «Большая Российская энциклопедия», 1999), в 1879 году предложил А.С. Суворину свой символ веры – роман «Деревенские люди» для публикации в газете «Новое время», направлению которой «сочувствовал».  Однако по неизвестным причинам этот роман напечатан не был. (Рукопись романа, а также ответ А.С. Суворина литературоведами не обнаружены.) Но сохранилось письмо автора к издателю «Нового времени», в котором В.Л. Марков «довольно пространно выразил свое отношение к современной ему литературе». В частности, как установили биографы, он писал: «По какому праву наша беллетристика интересуется жизнью и типами простого народа ... преднамеренно пренебрегая нашим образованным обществом? ... Почему наша "либеральная" критика набрасывается враждебно на беллетристов, сколько-нибудь справедливо относящихся к нашей интеллигенции, если только это не та "интеллигенция", которая "идет в народ", развращает все, что только сможет развратить, и проповедует свои непримиримые учения..."» (ЦГАЛИ, ф. 459, оп. 1, N 2543, л. 3-5 об.).
Возможно, из-за такого авторского демарша роман и не был опубликован, а рукопись – исчезла…
Остается также невыясненным вопрос, почему писатель прекратил отношения с газетой «Русские ведомости» и обратился с очередным романом не в это издательство, а в «Новое время»? И тут можно предположить, что либерально настроенные редакторы газеты узрели перекос авторского отношения в сторону не «народной интеллигенции», а «дворянской». Вот и прекратили сотрудничество, и заставили автора искать нового издателя и новое издательство. Но и с новым ничего не получилось. Потому и последовала резкая отповедь всем либералам. А за этим, надо полагать, последовали и изменения в мировоззренческом настроении самого писателя.
Надо полагать, Владислав Львович весьма остро переживал как отказ в публикации романа, так и утерю его рукописи. Ведь для любого автора его произведение – это дите, рожденное в физических, духовных и сердечных муках, в мучительных раздумьях над судьбой каждого персонажа, над каждой строкой, каждым словом и даже каждым знаком препинания. Однако он не сломился, а собрался с духом и нашел новое издательство, которое не отвергало его произведений. Этим издательством стал ежемесячный журнал «Наблюдатель», издаваемый с 1882 года в Санкт-Петербурге и редактируемый Александром Яковлевичем Пятковским (1840–1904). 
Журнал, как и его редактор, стоял на твердых православно-монархических позициях, позиционировал себя далеким «от скороспелых реформ, не согласных с духом и вековыми стремлениями народа», и заявлял, что он «относится с величайшим вниманием к нуждам народной массы, но не впадает при этом в идолопоклонство народничанья». Большая часть страниц журнал заполнялась произведениями литературных ремесленников, однако в нём печатались и видные русские писатели, публицисты, учёные, в том числе И.И. Ясинский, Д.И. Стахеев, П.Д. Боборыкин, Д.Л. Мордовцев, В.И. Немирович-Данченко, К.Д. Бальмонт, Н.М. Минский.
Такое позиционирование журнала полностью соответствовало новому мировоззрению Владислава Львовича, а поэтому в 1882 году в первых 6 выпусках журнала он опубликовал повесть «Однодворцы». Затем, в 1883 году, издал цикл рассказов «Уездное захолустье», в основу которых легли его впечатления от поездок по уезду по делам земства. А в 1884 году в номерах с 7 по 12 опубликовалроман «Знакомые люди», в основу которых легли его наблюдения в разных сословных средах Курской губернии. В этих произведениях писатель, по мнению, биографов, «постоянно выражал острое неприятие практицизма, материализма и либерализма».
Гонорары, выплачиваемые журналом авторам за их произведения, были столь малы, что сам издатель А.Я. Пятковский предпочитал публиковаться не в своем журнале, а в иных, более щедрых на гонорары. Но данное обстоятельство В.Л. Маркова не смущало. Ему с семьей хватало жалованья за работу в суде, уездном и губернском земствах. Приносили доход и земли, доставшиеся по наследству, на которых работали нанимаемые им крестьяне.
В это же время, как кратко сообщают некоторые современные биографы писателя, в том числе и из Орла, ссылаясь на такие источники, как «Орловский край в художественной литературе» и «Орловский энциклопедический словарь», В.Л. Марков в 1882 году завязал творческие взаимоотношения с журналом «Исторический вестник».
«Исторический вестник» – русский ежемесячный историко-литературный журнал был основан А.С. Сувориным и С.Н. Шубинским в 1880 году с целью «знакомить читателей в живой, общедоступной форме с современным состоянием исторической науки и литературы в России и Европе» и издавался в Санкт-Петербурге. «Всеядность» журнала способствовала тому, что в нем публиковались работы по истории, архитектуре, археологии, истории литературы и культуры, художественные произведения, мемуары, дневники. Среди авторов, сотрудничавших с журналом, были Н.И. Костомаров, К.Н. Бестужев-Рюмин, Е.Е. Замысловский, А.Г. Брикнер, Б.Б. Глинский, И.Е. Забелин, А.Н. Корсаков, В.Р. Зотов, Е.М. Гаршин, А.И. Кирпичников, М.И. Сухомлинов, Д.И. Иловайский, Е.А. Салиас, Д.Л. Мордовцев, Г.П. Данилевский, Н.И. Костомаров, П.Н. Полевой, Н.С. Лесков и многие другие известные деятели отечественной истории, литературы, культуры, философии, археологии и прочих наук.
Один из наиболее обширных отделов издания представлял собою воспоминания. Здесь в разные годы были напечатаны «Дневник В.И. Аскоченского», «Записки К.А. Полевого», «Воспоминания А.Я. Головаченковой (Панаевой), «Воспоминания В.А. Соллогуба»,  «Записки Н.П. Игнатьева», «Мемуары И.А. Арсеньева». А в приложении к журналу печатались иностранные романы.
Но сведений о публикации каких-либо произведений В.Л. Маркова в «Историческом вестнике», орловские литературоведы не называют. Поэтому вопрос: печатался ли Владислав Львович в таком уважаемом журнале или же не печатался, а только вел переписку о сотрудничестве, – остается открытым.
Что же касается повести «Однодворцы», в которой рассказывается о жизни и деятельности курских однодворцев – самобытного и самостоятельного сословия, возникшего из потомков служилых людей, – то она была не первым произведением данной тематики. До В.Л. Маркова об однодворцах писали Александр Николаевич Радищев (1749-1802) в книге «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), Василий Трофимович Нарежный (1780–1825) в романе «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова», Николай Алексеевич Полевой (1796–1846), о чем говорилось выше. Затрагивал эту тему Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) в рассказе «Однодворец Овсянников» (1844), касался ее он и в рассказе «Чертопханов и Недоплюскин». Пьеса «Однодворцы» вышла из-под пера П.Д. Боборыкина. Эта тема проходила в двух произведениях А.И. Эртеля – повести «Записки «степняка» и романе «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги».
Но В.Л. Марков, в отличие от Н.А. Полевого и И.С. Тургенева, писавших о курских однодворцах, раскрыл ее шире и обстоятельнее, с присущим ему знанием местного быта, обычаев и фольклора. Его герои «из народа» – вполне яркие и самобытные типы, со своей необразованностью и верой в приметы и мистику, со своими представления о добре и зле, о нравственности и безнравственности о справедливости…
Вот, например, образ старого однодворца Дмитрия Сыроежкина, возвращавшегося домой из уездного города, с которым автор знакомит читателя на первой странице повести: «Гремя кованными колесами по засохшей грязи, высокоперёдая телега, словно пьяная, закачалась по колоти; отчаянно закачался на облучке старый однодворец в своей старой поярковой шляпе, надвинутой по самые глаза, бессильно заболтались локти в синем, домашнего сукна, кафтане и ноги в пыльных набойчатых штанах и больших смазных сапогах». А дальше он преподносится автором как честный труженик и вполне зажиточный однодворец.
И тут же образ его дочери, чернобровой смуглянки Вари: «Здоровая, «кровь с молоком», двадцатилетняя девушка с веселыми карими глазами и бойкой улыбкой, уютно сидела на «лихтере» с сеном, в задке телеги. <…> Варя была много обязана своему красивому, несколько цыганскому лицу, горевшему ярким румянцем здоровой молодости. Как смоль черные волосы своевольно выбивались из-под розового шелкового платочка, обвязывавшего ее голову от пыли. На распашку накинутое на плечи ластиковое пальто обнаруживало высокие, упругие девичьи груди, которые на толчках встряхивало волной под белою миткалевою сорочкою. По круглым серебряным серьгам и по серебряному кольцу на толстом красном пальце, а также по опойковым полусапожкам и синим чулкам можно было основательно заключить, что это балованная дочка и деревенская щеголиха».
Несколько строк – и живая картина с образами лирических героев. А вот и описание дороги, одного из отрицательных символов и вечных бед России: «Взбуравленная копытами и колесами в дождливое время, а теперь, по жаре, высохшая как железо, грязь в подошедшем ложке не давала ходу старому белому мерену; кованные колеса то и дело обрывались в глубоко прорезанный бестолковый колевинник, подбрасывая и старика на передке, и Варю на задке. С немилосердными толчками, подпрыгивая, стуча, телега переехала дырявый, без перил, мостишко. Привычный в дороге, белый мерен расчетливым шагом выбирался себе на взволок, махая большою неуклюжею мордой. Только высокая дуга покачивалась и тихо поскрипывала».
В целом же сюжет повести завязан на трагической гибели главной героини Вари Сыроежкиной или по уличному Рачителевой, из-за суматошной любви к односельчанину Михаилу Полевому утопившейся в реке. А все потому, что глупая и болтливая соседка пустила слух, что Михаила Полевого уже посадили в тюрьму за непреднамеренное убийство конокрада Антона Буслая. И здесь же не менее трагическая смерть ее брата Ивана Дмитриевича, замерзшего в дороге во время бурана.
При этом, как и положено, с главными героями повести автор знакомит читателя на первых страницах первой главы. А все остальные персонажи повести, в том числе молодой дворянин Николай Обрезков, как и природа окрестностей села Брёхова в разные времена года, мистические гадания, народные предания, празднества и прочие бытовые мелочи, – только фон, на котором довольно динамично разворачиваются драматические события.
Впрочем, возвратимся к дальнейшей житийно-бытовой и творческой деятельности Владислава Львовича. А он, как сообщает М.Ф. Шехирев, в середине 1880-х годов в возрасте около 55 лет переехал на постоянное место жительства в Изюмский уезд Харьковской губернии. Другой курский краевед, О.А. Печурин, уточняет: «Продав брату Николаю имение Теребуж-Богородицкое, переселился в купленное имение Ольховый Рог Изюмского уезда, славившееся своим красивым расположением на реке Донец». И он же информирует: «В Изюмском уезде В.Л. Марков также неоднократно избирался почетным мировым судьей».
Если детские взаимоотношения братьев Львовичей Марковых были красочно описаны в книгах Евгения Львовича «Барчуки» и «Учебные годы старого барчука», и из описания следуют, что они были теплые и доброе, то о взаимоотношениях взрослых братьев сведений фактически нет. А они, взаимоотношения, по-видимому, были разными, как и у их предков, братьев Льва Александровича, особенно после смерти родителей. Ибо не так просто семейному человеку сняться с обжитого места и отправиться в чужой край… 
А на малой родине, оставленной Владиславом Львовичем ради Изюмского уезда Харьковской губернии, дела (по переписи 1884 года)  обстояли следующим образом: в Крутом числилось 294 двора, в которых проживало 2013 душ. При этом безнадельных было 40 дворов. Зато 254 домохозяйств имели 3484 десятин пахотной земли – в среднем по 13,7 десятин. Составитель документа не поленился и уточнил такие детали: на надельный двор приходилось 13,7 десятин, а на ревизскую душу – 5 десятин. Собственным инвентарем обрабатывали землю 214 десятин, наймом – 32 десятины, сдавали в аренду свои наделы – 8 дворов, крупных землевладельцев – 42 двора.
Под «надельными дворами», исходя из большого числа десятин, надо полагать, значились помещики и бывшие зажиточные однодворцы, не знавшие крепостного права, а под «ревизскими душами» – бывшие крепостные крестьяне, получившие от своих владельцев небольшие земельные участки. 
Приводит составитель документа и данные о животноводстве у жителей деревни Крутое: лошадей рабочих – 641, коров – 310, телят – 362, овец – 2301. Итого крупного рогатого скота – 951 голов. Иная картина по данным составителя, наблюдается у безнадельных поселян: крупного скота – 23; безлошадных – 35.
Проживая в Изюмском уезде (по данным С.П. Щавелева), возможно, в имение Ольховый Рог (по данным О.А. Печурина) или в селении Змиеве (по упоминаниям в интернетстатьях), Владислав Львович начал сотрудничать с журналами «Русское обозрение» и «Русский вестник», в которые посылал свои произведения.
Журнал «Русское обозрение» был учрежден писателем Н.П. Боборыкиным, издавался в Москве на деньги фабриканта Д.И. Морозова и выходил ежемесячно в период с 1890 по 1898 год на русском языке. Примыкал к консервативному направлению, но вскоре «стал центральным органом реакционного лагеря». Среди сотрудников журнала был ярый реакционер К.П. Победоносцев.
По свидетельству литературоведов, «в чисто литературном отношении журнал велся неумело». Тем не менее, в нем печатались «Воспоминания» А.А. Фета, письма И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, К.Н. Леонтьева, Ф.М. Достоевского, статьи Д.С. Мережковского, В.В. Розанова, В.С. Соловьева, переводы из Э. Гофмана, Р. Киплинга, М. Твена, Г. Сенкевича. Здесь публиковались стихи К.Д. Бальмонта, Я.П. Полонского,  В.С. Соловьева Д.С. Мережковского, А.А. Фета.  Прозу представляли Н.С. Лесков, М.В. Крестовская, Е.Л. Марков, Е.А. Салиас.
 Журнал «Русский вестник» был основан в 1856 году группой либерально настроенных москвичей. Редактором журнала стал публицист и литературный критик М.Н. Катков. Журнал первоначально был двухнедельным, а с 1861 года стал ежемесячным. В либеральный период в журнале публиковались произведения М.Е. Салтыкова-Щедрина, П.И. Мельникова-Печерского, С.Т. Аксакова, И.А. Гончарова, А.Н. Плещеева, Н. Кохановской, А.А. Фета, Ф.И. Тютчева, А.Н. Островского, Ф.И. Буслаева, Евгении Тур, К.К. Павловой, И.Е. Забелина, И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.К. Толстого, Н.С. Лескова и других.
Во второй половине 1880-х годов, когда Владислав Львович начал сотрудничать с «Русским вестником», журнал уже проходил реакционный период своей деятельности, и тон в нем задавали обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев.
Вот в этих, пусть не самых первых, но и не последних литературных изданиях России, в 90-х годах девятнадцатого столетия увидели свет произведения художественной прозы «Рассказы из деревенского быта», «Уездное захолустье» (1890), «Мечты и жизнь» (1895, РО №  5-12))  и «Деревенские рассказы» (1897, РВ № 1, 2, 6). А в начале ХХ века – «Всякая птица свои песни поет», «Рассвет. Предки в трудное время» (PB, 1903, № 6-11; 1904, № 6-9; 1905, № 4-10).
Параллельно с публикациями произведений в выше названных журналах Владислав Львович в 1890-е годы издал их и отдельными книгами. В 1895 и 1898 годах в Санкт-Петербурге дважды переиздан роман «Курские порубежники». Здесь же в 1897 году был напечатан исторический роман «Лихолетие. Смутное время» – о периоде царствования Василия Шуйского с героями из романа «Курские порубежники». Здесь же в этом же 1897 году вышел роман «Мечты и жизнь».  А в 1903 году в столице Российской империи увидел свет исторический роман «Рассвет. Предки в трудное время»  – о коротком периоде царствования Федора Алексеевича, действий царевны Софьи Алексеевны и юного Петра Алексеевича.
Как следует из библиографической статьи, опубликованной в энциклопедическом издании «Русские писатели…», современники В.Л. Маркова считали, что «исторические романы «Лихолетье», «Рассвет…» «дали им основание назвать их автора «залежалым романистом загоскинской школы». «Все, и даже библиографы считали его давно умершим, а он вдруг объявился... после долголетнего безмолвия, и с необычайной плодовитостью стал наполнять своими завалящими романами журналы, нуждавшиеся в материале», – бесстыже и цинично изощрялись они.
Да, отечественные критики, не проявившие себя в написании собственных художественных произведений – рассказов, повестей и романов, – всегда находили острое, жалящее словцо для писателей. И в этом они преуспевали до наших дней.
Им принадлежит и следующие высказывания: «Обращаясь к сложным периодам русской истории – «смуте», началу правления Петра I, В. Марков стремился доказать, что "здравый народный смысл устоял в продолжении длинного ряда тяжелых испытаний. В опыте этого печального трудного времени "шатания" Русского государства современный русский человек может извлечь полезное для себя трезвое поучение и правду". Владея историческим материалом, Марков, однако, не избежал недостатков расхожей исторической беллетристики – излишней подробности описаний (особенно бытовых), условного историзма, литературности характеров, непременного присутствия слащавого любовного сюжета».
Что же касается современных критиков, то историк и философ С.П. Щавелев, относя произведения В.Л. Маркова к бытописательному жанру, дал им такую характеристику: «Их природно-пейзажным и бытовым фоном послужили впечатления автора от курской пореформенной деревни. <…> Идейно его произведения противостояли так называемому нигилизму Д.И. Писарева, Н.Г. Чернышевского и прочих революционеров-демократов; защищали идеалы дворянства как коренной элиты России». И в этом, как видим, профессор С.П. Щавелев перекликается с литературным критиком, доцентом Курского пединститута И.З. Баскевичем.
Несмотря на то, что и современники писателя, и литературные критики позднейших времен довольно прохладно относились к произведениям В.Л. Маркова, в том числе к его историческим работам, все же это были хорошие исторические романы, основанные на материалах курской действительности старого времени. Однако наиболее известным и популярным из них во многих поколениях курян оставался все же роман «Курские порубежники».
Вместе с тем, «Курские порубежники», а также романы «Лихолетие…» и «Рассвет…», дополняя друг друга новыми временными рамками и событиями, наилучшим образом повествуют нам об истории Курского края на протяжении всего смутного и бунтарского XVII века, когда Курское порубежье и заселялось, и оборонялось, и защищало все Русское государство.
В завершении очерка стоит, по-видимому, привести искренние сетования курских биографов писателя о том, что наследие В.Л. Маркова многие годы не переиздавалось и слабо изучено. Так, М.Ф. Шехирев сокрушается: «Популярный при жизни писатель В.Л. Марков, более сорока лет печатавший в российских журналах свои произведения, которые можно сравнить с произведениями В. Скотта или И. Лажечникова, не заслужил ни одной рецензии – ни положительной, ни критической. А им написано шесть повестей, пять романов и много рассказов. К оценке творчества В.Л. Маркова вполне подходят слова В.Г. Белинского: «Всякий успех всегда необходимо основывается на заслуге и достоинстве. Человек, умственные труды которого читаются целым обществом, целым народом, есть явление важное, вполне достойное изучения».
Сергей Павлович Щавелев выразился так: «Ставшие библиографической редкостью, произведения В.Л. Маркова заслуживают переиздания для современного читателя».
Курский писатель, краевед и знаток литературного развития края Юрий Александрович Бугров (1934–2017) искренне считал, что «наследие В.Л. Маркова до настоящего времени изучено слабо и недостаточно правильно оценено».
И с этим не поспоришь. За годы Советской власти и годы постсоветской России, нацелившейся на частное предпринимательство и добывание денег, в ущерб духовному росту и развитию, произведения Владислава Маркова по идеологическим соображениям и скудоумству лиц власть предержащих ни разу не переиздавались. Курским властям, в том числе и от культуры, все недосуг или же денег нет. На концерты столичных «звезд» деньги находятся, а на издание книг исчезают. В результате куряне оказались лишенными или даже обворованными на огромный пласт знаний в области литературы и культуры. Во так и живем: что имеем – не храним, потерявши – плачем…
Правда, в 2016 году председателем правления Курского регионального отделения Союза писателей России Николаем Ивановичем Гребневым (1944–2020) была учреждена Губернаторская библиотека. И им же поднимался вопрос о создании «Библиотеки тысячелетия» к тысячелетнему юбилею Курска в 2032 году. Планировалось в рамках «Библиотеки тысячелетия» издать лучшие произведения курских авторов о родном крае. Здесь нашлось бы место и историческим произведениям В.Л. Маркова и его брата Евгения. В 2018 году Н.И. Гребневу удалось даже выпустить сигнальный экземпляр первого тома этой библиотеки «Великое «Слово…» в произведениях курских авторов». Видя красочное издание, подержав его в руках. Полистав страницы, представители общественности и городских властей заверили Гребнева, что найдут средства на выпуск этой книги и других. Но вскоре нагрянул а пандемия «Ковид-19» – и все заглохло. А в сентябре 2020 года не стало и Н.И. Гребнева – неутомимого генератора идей по продвижению литературного дела в крае. Так и остались куряне без «Библиотеки тысячелетия».
Что же касается творческой деятельности В.Л. Маркова, то последним произведением, опубликованным им, оказался роман  «Рассвет…», изданный в 1903 году (в год смерти брата Евгения). А 31 декабря 1905 года (по данным Интернета) не стало и самого писателя. Правда, краевед А.О. Печурин дату смерти писателя  относит к 1914 году. Возможно, Печурин попутал дату смерти писателя с датой смерти его сына Николая, погибшего в 1914 году.
Похоронен Владислав Львович в городе Изюме Харьковской губернии, а не в родовой усыпальнице, как многие другие представители рода Марковых. По крайней мере, так сказано в Большой Курской энциклопедии и в биографической статье Ю.А. Бугрова. Косвенно данный факт подтверждает то, что между потомками Льва Александровича не все было гладко во взаимоотношениях. Приезжали ли к нему на похороны младшие братья и племянники – неизвестно.
Несмотря на старания современных краеведов, имя супруги писателя осталось невыясненным. И теперь она всегда будет фигурировать под инициалами С.Д. Маркова, не дав сведений ни о своем возрасте, ни об образовании, ни о внешней и внутренней красоте. Жаль, конечно…
Не сохранилось и портрета самого замечательного земляка курян, писателя-романиста Владислава Львовича Маркова, хотя фотодело к началу ХХ века в России уже было поставлено на широкую ногу. Уже с 1870 года в Курске появилась первая фотографическая мастерская, а в 1899 году их было уже не менее десятка. И как тут не вспомнить об уроженце Щигровского уезда Дмитрии Алексеевиче Абельдяеве, литераторе и фотографе. Да и хорошие художники как в Курске, так и в Харькове имелись. Например, в Курске хорошо была известна династия иконописцев и светских художников-портретистов Шуклиных. Но ни семейной фотографии, ни портрета писателя не сохранилось…  Поэтому нам остается предполагать, что Владислав Львович имел сходство с младшим братом Евгением Львовичем, портретные изображения которого, к счастью, имеются.
Сведения о детях писателя также скудны. Есть только краткие данные о его сыне Николае Владиславовиче Маркове (29.07.1868–04.11.1914). Как сообщают краеведы, родился Николай Владиславович в Теребуже Щигровского уезда. Общее образование получил в Орловском Бахтина кадетском корпусе.
К воинской службе приступил 1 сентября 1886 года. Продвигаясь по служебной лестнице, окончил 1-е военное Павловское училище и в звании подпоручика был направлен в Кексгольмский гвардейский гренадерский полк.
В августе 1891 года – поручик, в апреле 1900 года – штабс-капитан. Звание полковника получил 6 декабря 1909 года. С 10 июня 1914 года командир 198-го пехотного имени  Александра Невского полка. В этой должности и в этом воинском звании принял участие в сражениях Первой мировой войны. Ранен 2 ноября 1914 года в бою у деревни Чарне Галендры. Доставлен в военный госпиталь Варшавы, где и умер от ран 4 ноября 1914 года.
Имел воинские награды: ордена Св. Станислава 2-й ст. (1910); Св. Анны 2-й ст. (1913).
И приходится вновь и вновь грустно осознавать, что в наших душах и сердцах царствуют косность и безразличие к истории и людям, что лень и нежелание потрудиться над чем-нибудь отстраненным, но полезном и важном для расширения знаний, превалируют. А в результате торжествует глупость и мелочность.

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. Курск, 2008. – С. 56-57.
Афанасий Фет: судья и поэт / Автор-состав. Терновцев А.В. – Курск-Орел: ПФ «Картуш», 2023. – 304 с., ил.
Баскевич И.З. В.Л. Марков // Курские вечера. Литературно-краеведческие очерки и этюды. – Воронеж: ЦЧКИ, 1979. – С. 43-45.
Бельский А.  Владислав Марков – писатель, помещик // Интернет: Проза.ру.
Бугров Ю. Марков Владислав Львович / Ю. Бугров. Литературные хроники Курского края. Курск: ИД «Славянка», 2011. – С. 279; Интернет.
Живая, как жизнь. Книга для чтения по русской литературе. – М.: Знание, 1964. – 448 с.
Карамзин Н.М. История государства Российского. – М.: АСТ, 2006. – С. 443-444.
Качмарский О.И. Кузены Блаватской. Статья в Интернете.
Качмарский О.И. Учебник курской истории, или Апология Маркова/ Статья в Интернете.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района; Интернет.
Маркелова Л.К. Заметки к родословной Е.П. Блаватской. Интернет.
Марков Е.Л. Барчуки. Повесть; Интернет.
Марков Е.Л. Учебные годы старого барчука; Интернет.
Марков Е.Л. Марко Росс, он же Марка Толмач / Исторический вестник, 1902. Июль. Т. LXXXIX. С. 207 -- 218) // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М. : Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920; Интернет.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Орлов А.С, В. Скотт и Загоскин. [Текст] // С.Ф. Ольденбургу. К 50-летию научно-общественной деятельности, – Л., 1934, – С. 420.
Орловский край в художественной литературе, в мемуарах и письмах писателей, – Орел, 1972, – С. 49-50.
Орловский энциклопедический словарь. – Орел, 2009. – С. 307.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Владислав Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. первая. Они были первыми. – Курск, 2020. – С. 190-191.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии / О.А. Печурин [Текст] // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Русские писатели. 1800--1917. Биографический словарь. Том 4. – М., «Большая Российская энциклопедия», 1999.
Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 г. – М.: Эксмо, 2008. – С. 246-279.
Шехирев М.Ф. Марков Владислав Львович // Курск. Краеведческий словарь-справочник. – Курск, 1997. – с. 227.
Шехирев, М. Ф. Марков Владислав Львович / М. Ф. Шехирев.—Текст : непосредственный // Большая Курская энциклопедия (БКЭ). – Курск, 2004. – Т. 1. – Кн. 2 : Персоналии. – С. 56-57.
Щавелев С.П. Марков Владислав Львович (1832-1905) [Текст] / С. Щавелев // Историки Курского края. Курск: КГМУ, 2009. – С. 177-178.
Щигровский уезд Курской губернии. Краеведческий библиографический указатель. Составитель М.Н. Полякова. МКРУК «Щигровская Межпосленческая районная библиотека. – Щигры, 2024. – 71 с.
Энциклопедия жизни русской деревни. // Моя Родина – Черемисиновский район. – Курск, 2000. – С. 322-348.
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, Т. XVIII a (1896):. – С. 659.




ЖИЗНЕННЫЙ И ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ
СТАРОГО БАРЧУКА

МАРКОВ
Евгений Львович
 (26.09/08.10.1835 – 17/30.03.1903)

Родился Евгений Львович Марков, по данным писателя и краеведа Юрия Александровича Бугрова (1934–2017),  в городе Щигры Курской губернии. А по данным историка Сергея Павловича Щавелева и некоторых других биографов – в отцовском поместье Александровском, расположенном в окрестностях деревни Крутое (Крутая) Щигровского уезда, в старинной дворянской семье Льва Александровича (1799–1869) и Елизаветы Алексеевны (?– после 1849) Марковых.
В Рувики же говорится, что родился и вырос будущий писатель все же «в родовом имении Патебник Щигровского уезда». Но в данном случае Рувики, возможно, ошибается. Так как главный биограф рода, а заодно, внук Евгения Львовича, Анатолий Львович Марков (1893–1961) и в книге «Родные гнезда», и в книге «Записки о прошлом. 1893–1920» сообщает, что «в Александровской усадьбе родился и прожил всю жизнь наш дед [Евгений Львович], родился и жил до своей женитьбы отец [Лев Евгеньевич]. В ней же по традиции каждый год вокруг своего серебряного самовара собирала бабушка Анна Ивановна [вторая жена Е.Л. Маркова] и все многочисленное потомство старого «декабриста».
Под «старым декабристом» стоит понимать Льва Александровича Маркова, отца писателя, взглядов настоящих декабристов не разделявшего, но общавшегося с ними в дни своей офицерской юности в столичном салоне будущей тещи Елизаветы Максимовны.
В исторических заметках Е.Л. Маркова «Марко Россо, он же Марка Толмач», о которых речь шла выше, приводится родословная их рода, начиная с XV века, с времен Великого князя Ивана III. В соответствии с тексами этого документа родоначальником считается Марк Дмитриевич Толмач Волошанин, знаток многих языков и переводчик, посол Великого князя и боярин, который является представителем первого колена всего рода. А отец Евгения Львовича Лев Александрович Марков представлял XI колено. Сам же Евгений Львович, как, кстати, все его братья и сестры, был представителем XII колена рода Марковых.
Место рождения Льва Александровича Маркова курские краеведы точно не установили, отделались широким понятием – Щигровский уезд Курской губернии. Но, надо полагать, что местом его рождения было все же главное «родовое гнездо» рода Марковых – Теребуж. И родился он в старинном прадедовском доме, переполненном разными историями, мифами и преданиями. Ибо «новый дом», построенный на месте сгоревшего «в начале нового века», еще не существовал.
Когда Льву Александровичу Маркову исполнилось два года, на Российский престол в результате государственного переворота был возведен любимый внук императрицы Екатерины Великой – Александр I Павлович (1777–1825). К этому времени уже существовала Курская губернии и Щигровский уезд с уездным городом Щигры, образованным в 1779 году по указу императрицы Екатерины II из бывшего села Троицкого. При этом уездный центр уступал некоторым селам данного уезда и по территории и по количеству населения.
В войнах с Наполеоном 1805–1807, а также 1812–1814 годов Лев Александрович Марков участия, естественно, не принимал – был слишком молод. Где он обучался до поступления в Муравьевскую школу колонновожатых, курские краеведы не установили. Но надо полагать, что первоначальное обучение и воспитание он все же получил в семье, возможно, с помощью гувернеров и гувернанток, как позже это происходило с его детьми, внуками и правнуками. Зато юность его прошла в столице Российской империи. Ведь после окончания Муравьевской школы колонновожатых он стал офицером  Генерального штаба. И в это время познакомился не только со своей будущей женой, юной красавицей Елизаветой Алексеевной Ган, но и с будущими офицерами-декабристами Бобрищевым-Пушкиным, Пестелем, Муравьевымы и некоторыми другими.
Знакомства эти, скорее всего, происходили в доме светской дамы и матери Елизаветы Алексеевны – Елизаветы Максимовны Ган-Васильчиковой, урожденной фон Прёбстинг, личности, если следовать исследователю родословной Елены Петровны Блаватской Л.К. Маркеловой, замечательной во многих отношениях. В 1794 году, 16 марта, Елизавета Максимовна, как пишет Л. Маркелова, вышла замуж за генерала Алексея Федоровича Гана (1750–1814), участника суворовских походов и побед. От этого брака родила 8 детей: пятерых сыновей – Егора (1794/95–1845), Александра (1796/95–1846), Петра (1797–1873), Густова (1800–1859), Ивана (1810–1889) и трех дочерей – Елизавету, Анну и Эмилию. А после смерти Алексея Федоровича Гана, в 1815 году вторично вышла замуж за генерала Николая Васильевича Васильчикова (1781–1839), от которого родила сына Николая (1816–1846) и дочь Екатерину (1818–1895).
А вот по данным Рувики боевого суворовского генерала и отца Елизаветы, которой предстояло стать супругой Льва Александровича Маркова, звали Алексеем Августовичем Ганом (1750/51–1830), который принадлежал к немецкому аристократическому роду фон Ротерштернханов из Базедова (Мекленбурга).
Как видим, личность отца Елизаветы Алексеевны в этих двух солидных источниках имеет не только разные отчества, но и разные годы жизни. И какой из источников более верный, трудно судить. Но исследования Л.К. Маркеловой, подкрепленные указами императоров, датами рождения братьев Елизаветы Алексеевны от их общей матери Елизаветы Максимовны, выглядят убедительно. Поэтому в дальнейшей работе над очерком будем отталкиваться от них, правда, иногда с оговорками.
В некоторых источниках встречается сообщение, что знакомство Льва Александровича с будущими декабристами состоялось в салоне юной Елизаветы Алексеевны, но вспомним отечественных классиков и их описание балов, – и сразу станет ясно, что юные дворянки не устраивали балов, а только присутствовали на них в сопровождении мамаш – почтенных матрон. 
Если даты жизни братьев, в том числе Петра Алексеевича – отца Елены Петровны Блаватской, – Елизаветы Алексеевны Ган известны, то дата ее рождения и годы ее жизни история не сохранила. Не сохранила история (или же не отыскали краеведы) дату бракосочетания Льва Александровича Маркова и Елизаветы Алексеевны Ган. Но, принимая во внимание, что военнослужащим дворянам до получения офицерского звания законом запрещалось жениться, то свадьба Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны произошла не ранее окончания им Муравьевской школы колонновожатых и начала службы в Генеральном штабе. Тогда это важное событие в жизни Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны должно было случиться до 1825 года. Поэтому, когда произошли события декабря 1825 года, радикально изменившие судьбу Льва Александровича и заставившие его покинуть столицу и отправиться в родовое имение Теребуж, то он уже был женат и, возможно, уже имел дочерей Варвару, Валентину и Людмилу. Но, повторимся, возможно, ибо данных о датах жизни этих сестер Евгения Львовича не установлено… Дело в том, что между рождениями братьев Евгения – Николаем (1841) и Ростиславом (1849) –  временной разрыв составил 8 лет, и за это время вполне могли родиться их сестры. Что точно известно, так это дата рождения Владислава, первого сына  Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны и старшего брата Евгения – 10 августа 1831 года. Если же отталкиваться от этой даты, то свадьба родителей Евгения, его братьев и сестер состоялась не позднее 1630 года. Но, повторимся, все это из области догадок и предположений…
О времени женитьбы Льва Александровича ни его сын Евгений Львович, ни правнук Анатолий Львович не сообщают, зато они подробно повествуют в своих автобиографических и мемуарных произведениях о причинах переезда Льва Александровича Маркова в имение Теребуж. Так, в книге «Родные гнезда» А.Л. Маркова об этом сказано довольно подробно: «Блестящим молодым офицером генерального штаба, или, как в те времена говорили, «колонновожатым», прадед должен был, в связи с событиями декабрьских дней 1825 года, выйти в отставку и навсегда поселиться в деревне, важно расписываясь на самых незначительных бумагах «Свиты Его Величества подпоручик», не желая переменить этого почетного титула ни на какие штатские чины, хотя ему случалось служить подолгу в значительных должностях по выборам, где он мог бы получить крупный гражданский чин.
Крамола его была самого, впрочем, невинного характера. Вращаясь среди гвардейской молодёжи своего времени, он, не входя в число заговорщиков, тем не менее поддерживал со многими из них приятельские отношения и, в частности, дружил с Муравьёвыми, Пестелем, Бобрищевыми-Пушкиными, бывшими частыми гостями в гостиной прабабки Елизаветы Андреевны [Алексеевны], дочери суворовского генерала фон Ган, русского коменданта Цюриха в итальянском походе. Тем не менее, после 14 декабря он был скомпрометирован этим знакомством в глазах императора Николая, и его блестяще начатая карьера в «свите Его Величества корпуса колонновожатых» по окончании известной школы Муравьева оборвалась».
Сколько Лев Александрович и Елизавета Алексеевна прожили в Теребуже, их потомки не зафиксировали, зато они отметили, что за это время Лев Александрович построил собственное имение Александровское, названное так в честь своего отца Александра Андреевича, в которое перешел с разрастающейся с каждым годом семьей. Вот как об этом сообщает А.Л. Марков: «Теребуж, доставшийся ему в совместное владение с братом [Николаем Александровичем], и с печальной тенью прошлого, тяготевшей над ним, его не привлекал, и Лев Александрович жить в нём не стал, так как не такова была натура старого барина, чтобы делиться властью в собственной усадьбе, хотя бы и с родным братом.
Отдав этому последнему Теребуж, прадед решил выстроить себе новую усадьбу на новом месте. Выбор его пал на одно из самых дальних владений семьи, ещё не тронутую плугом степь в десяти верстах от уездного города Щигры, на реке Рати. Первыми колонистами этой глухой Аладьинской степи за десятки лет до постройки усадьбы была семья теребужского крестьянина Ивана Мелентьева, по прозвищу Губан, который был послан сюда с двумя другими семьями при царице Екатерине, когда здесь ни одной из современных нам деревень не существовало. Эти три семьи положили начало так называемым Мелентьевым хуторам, через которые мы ездили из имения моего отца в гости к деду. <…> В Александровке, названной так прадедом в честь его отца, родился и прожил всю свою жизнь мой дед [Евгений Львович Марков], родился и жил до своей женитьбы и мой отец [Лев Евгеньевич Марков]».
Итак, хотя и с некоторыми оговорками, кое-что о родителях писателя  выяснено. Теперь несколько слов о братьях и сестрах писателя. Из братьев до Евгения в семье Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны до него родились Владислав (1831–1905), Анатолий (1832–1855), после него  – Лев (1837–1911), Алексей (ок. 1839 –1860), Николая (1841–1919) и Ростислава (1849–1912). Кроме этих казаков-разбойников «семибратской республики», у четы Марковых, как отмечалось ранее, родились три дочери: Варвара, Валентина и Людмила.
По материнской линии, Евгений Львович, его братья и сестры являлись двоюродными братьями и сестрами писательницам Елене Петровне Блаватской (1831–1891) и Вере Петровне Желиховской (1835–1896). Кроме того, он состоял в родстве с генералом и  публицистом Ростиславом Андреевичем Фадеевым (1824–1883), а также графом и председателем Совмина России (1905) Сергея Юлиевича Витте (1849–1915).
О своем детстве и детстве братьев и сестер Евгений Львович красочно рассказал в книгах «Барчуки» и «Учебные годы старого барчука», в которых фигурирует под именем Гриши. В прежних главах очерка приводились выдержки из «Учебных годов старого барчука, красочно характеризовавшие отца, Льва Александровича, теперь, по-видимому, стоит процитировать несколько начальных строк из «Барчуков».
«История застаёт меня курносым и черномазым мальчуганом с взъерошенными волосами, в холстинковой рубашке без пояса, в башмачонках с опустившимися до полу чулками, – начинает повествование о своем детстве Евгений Львович с присущей ему иронией и самоиронией. – Лоб у меня был крутой и круглый, как согнутое колено, глазёнки калмыцкие, но чёрные и угольки, волосы вились и путались. Ходил я, посматривая исподлобья и выпятив живот, словно беременная баба; ногами шмыгал, а руками цеплялся за всё, мимо чего проходил. Звали меня, собственно, Гриша, но этого христианского названия ни я, ни вы, читатель, ни разу не могли услыхать за бесчисленным множеством кличек и сокращений, ключ к которым известен был только Богу, да мне».
В этих строках он умелой рукой художника дает четкий и ясный образ юного барчука, взрастающего в окружении близкой его сердцу природы, в окружении заботы и ласки матери и нянек. А затем следует его детское познание мира, точнее, начало этого познания: «Знал я тогда, что живу в Лазовке, что папенька – барин, а мы – барчуки, маменька – барыня, а сёстры – барышни; что у нас есть лакеи, девки, дворня и мужики. Цену нашей Лазовки я полагал за мильон; в это заблужденье ввёл меня один раз всеобщий наш спор между собою, при участии обеих нянек, Афанасьевны и Натальи. Илюша говорил, что тысяча, Афанасьевна – что сто тысяч, а Боря отстаивал, что мильон. Он был старший, и ему поверили».
В следующих строках, наполненных детской наивностью и лучистым, солнечным юмором опытного мастера художественного слова, Евгений Львович Марков приводит по воспоминаниям свои детские оценки мировосприятия и мироощущения: «Я верил, что нет вещи выше нашего дома, кроме трёх итальянских тополей, стоявших перед балконом в саду. Эти тополя носили у нас человеческие названия: жиденький и пониже назывался отец Симеон, толстый и высокий – дьякон, а третий, слегка растрёпанный, почитался за дьячка. В наших глазах очертания их имели разительное сходство с фигурами деревенского причта.
Папеньку я считал страшнее и могущественнее всех людей, и признавал за ним безусловное право всем приказывать и всех наказывать. Даже при мечтаниях об опасности войны меня долго успокаивала мысль, что французы меня не смеют убить, потому что я папеньке скажу.
Идеалом физической силы и бесстрашия я признавал брата Петра, который очень часто выворачивал мне руку и давал тумака между лопаток. Про Петрушу мы знали несколько древних саг, прославлявших его храбрость: он схватил за горло огромную лохматую овчарку, сорвавшуюся с цепи; он вышиб кулаком дверь чулана, в который его заперли в наказание, и много других. Про Петрушу мы очень любили расспрашивать няньку Наталью, сравнивая его с различными другими пугавшими нас существами. Так, мы спрашивали её: «Кто сильнее – тридцать разбойников или Петруша?» Или: «Кто, няня, победит: два медведя, пять львов и кит, или Петруша?» Иногда же, в припадке пытливости, приходилось сочетать вместе вещи совершенно уже неподходящие, например: «Кто кого одолеет – три волка, семь разбойников и привидение, или Петруша?»
Здесь прервемся в цитировании замечательного текста и постараемся определить, кого автор повести вывел под именами Бори и Петруши. Так как Борю он определил как старшего в их «семибратстве», то это был, скорее всего, Владислав, а под Петрушей, по-видимому, изображен Анатолий, родившийся после Владислава, но перед самим Евгением.
Главный герой повести, уважавший Петрушу за силу и независимое поведение в семье, наградил его вот такими характеризующими личность определениями: «Петруша был нелюдим с большими: с папенькой, с маменькой и с гостями. Гостей он просто ненавидел, особенно франтов. Сильнее всего он ненавидел воротнички, манжетки и французский язык. Петруша был очень некрасив собою; лоб ещё круче и шишковатее, чем у меня, глаза ещё уже и дальше друг от друга, нос картошкою, скулы азиатские, сам широкий, сутуловатый, руки тяжёлые и всегда грязные».
Эти определения с одной стороны по-детски наивные, а с другой – правдивые, соответствующие реалиям времени и детскому восприятию окружающего мира и своего места в этом мире.
Мальчишеское же бытие и отношение юных барчуков к взрослым Евгений Львович прорисовал в таких иронических тонах: «С гувернантками и гувернёрами у нас были самые враждебные отношения; мы между собою разделили весь дом на два народа: один мы, маленькие, то есть наказываемые; другие – они, большие, или наказывающие. Мы составляли из себя республику семибратку (потому что нас было семь братьев), и вождём нашим был атаман Боря. <…> Сёстры относились нами к большим, потому что не годились к нам в казаки. Гувернантки и учителя, вероятно, переменялись очень часто и, вероятно, были очень скверны, если сколько-нибудь доверять мифологическим воспоминаниям своим».
Данная выдержка из повести дает информацию, что в семье Льва Александровича и Елизаветы Марковых было семь сыновей и несколько дочерей, что за ними, кроме нянек ухаживали гувернеры и гувернантки которые занимались их воспитанием и первоначальным обучением иностранным языкам, навыкам рисования и музыке. Судя по тексту, сами родители, владевшие иностранными языками (как минимум, французским и немецким), игравшие на музыкальных инструментах (гитаре и рояле), были лишь внимательными наблюдателями и предпочитали не вмешиваться в педагогический процесс.
В «Барчуках», время действия юных персонажей которых относится к концу 30-х и первой половине 40-х годов, кроме родителей юных барчуков, упоминается и бабушка, часто употреблявшая в речи немецкие слова и выражения. А вот упоминаний о деде нет. Это говорит о том, что Елизавета Максимовна не просто гостила, а жила, завершая свой жизненный срок, у дочери и зятя, а не у сыновей. 
За пятью-шестью годами детства, наполненными относительной свободой и беззаботным существованием, наступала пора обязательной для барчуков домашней учебы. Для одних она длилась год-другой, а для других – несколько лет, прежде чем десятилетнего или одиннадцатилетнего мальчишку отправляли в гимназию для получения «классического» образования.
Период получения домашнего образования и воспитания также красочно, с тонким юмором, образными до метафоричности сравнениями, с мельчайшими подробностями важного и нужного процесса описан в повести. В ней есть упоминания о «преподавателе немецкого языка Адольфе Федоровиче, немце, в коротком табачном плаще», о преподавателе русского языка Степане Фёдоровиче, «русском учителе, вероятно, из бурсаков, с синею опухшею губою, толстого и грубого, одевавшегося как лакей».
После домашней подготовки, если следовать текстам повести «Учебные годы старого барчука», Евгений Марков под именем Гриши Шарапова с братом Алексеем поступил в Харьковскую гимназию, где уже на шестом курсе обучались его старшие братья Борис и Анатолий. Заметим – не упрямый и задиристый «силач» Петруша из повести «Барчуки, а именно Анатолий. Тем самым автор «Учебных годов старого барчука» решил отдать дань уважения памяти брата Анатолия, исключенного из гимназии с седьмого, завершающего, курса за публичную ссору с одним из надзирателей или воспитателей.
О том, какие нравы и порядки существовали в гимназии, лучше всего прочесть в воспоминаниях автора, а не заниматься их пересказом в сжатом или даже выжатом из сочного, добротного и динамично-напряженного текста сухим вариантом. К этому можно добавить, что в данный период времени много читал, в том числе произведения Александра Дюма, переведенные на русский язык. Следуя за старшими братьями, пытался писать набольшие заметки, но в журналы их не предлагал. Редакторами и критиками пробы пера выступали братья. 
После исключения Анатолия, Евгений, по-видимому, перевелся из Харьковской гимназии в Курскую мужскую классическую гимназию, располагавшуюся в историческом центре города. И уже в ней, как сообщают краеведы, с хорошими результатами завершил полный курс среднего образования.
Затем последовали годы учебы в Харьковском университете, который Евгений Львович окончил в 1857 году с ученой степенью кандидата естественных наук, став в роду Марковых первым ученым лицом. Во время учебы в университете, как сообщается в одной биографической статье со ссылкой на книгу Ф. Ястребова «Революционные демократы на Украине» (К., 1960, - с. 159--66, 172, 205), сблизился с радикальным студенческим кружком. Но дальше сближения дело не пошло.
В 1855 году, когда Евгений Марков был студентом университета, где-то на Дунае, в одном из сражений с турками  под Силитрией погиб его брат Анатолий – кумир детских игр. Возможно, этот трагический факт в биографии подтолкнет писателя к созданию публицистической работы на тему: «С кем и за что воюет Россия».
Идти по стопам отца и старшего брата Владислава, то есть пройти воинскую службу в чине офицера русской императорской армии, ученый муж Евгений Львович Марков не пожелал, а решил продолжить образование за рубежом, а заодно и совершить путешествие по странам Европы.
Путешествуя по Европе, по данным биографов, в том числе курского ученого историка и философа С.П. Щавелева, «слушал лекции в ряде университетов Германии». И здесь же, если следовать данным авторов литературно-биографической работы Бирюковой М.А. и Стрижева А.Н. «Евгений Львович Марков. Библиография», опубликованной в Интернете на Проза.ру, он приступил к литературной деятельности. В октябре 1858 года в журнале «Русский вестник» был опубликован его рассказ «Ушан», как отрывок из детских воспоминаний автора о народных мифах и суеверьях.
Таким образом, Евгений Львович опередил на целых четыре года старшего брата Владислава с литературными публикациями, причем в известном журнале в период его либеральной направленности. И Владислав Львович теперь как бы продвигался по проторенной младшим братом дорожке. Впрочем, после первой пробы пера Евгений Львович надолго «замолчал», и только с 1864 года, как сообщают его биографы, стал систематически публиковаться в журналах, начав с очерка «Коренная». В данном очерке речь шла о праздновании в Курской губернии дня чудотворной иконы «Курская Коренная».
Впрочем, до появления в печати очерка «Ушан» в жизни Евгения Львовича случилось немало других важных событий как в педагогической и творческой деятельности, так и в личной жизни. Во-первых, с 1859 года он, имея ученую степень, начал преподавать в Тульской мужской гимназии – среднем учебном заведении. Во-вторых, в этом или же следующем году женился. В-третьих, в 1860 году, вскоре после завершения учебы в университете умер его брат Алексей. И Евгений Львович весьма болезненно пережил это горестное для их семьи событие. В-четвертых, в 1861 году было отменено постыдное для России крепостное право. А в-пятых, в 1862 году он написал и издал статью о проблемах образования и педагогической деятельности.
Однако это в общих чертах и тезисно. Если же некоторых из перечисленных событий коснуться несколько полнее и глубже, то Евгений Львович, возвратившись из путешествий в Россию, по всей видимости, женился на девушке дворянского происхождения – Надежде Николаевне Детловой. По крайней мере, так это представлено в некоторых интернетстатьях. И ему в это время было около 24-25 лет. А юной Надежде Детловой и того меньше – лет 18-19. Правда, никто из биографов писателя такие данные не приводит, видимо, стеснялись…
Впрочем, о факте путешествия Евгения Львовича по городам Европы и женитьбы несколько слов сказано его внуком А.Л. Марковым в книге «Записки о прошлом…», где Надежда Николаевна ошибочно величается Надеждой Алексеевной, и выглядит это так: «Дед по отцу, Евгений Львович, – один из образованнейших людей своего времени, окончивший русский и германский университеты, – дал прекрасное образование трем сыновьям. Однако он держался того мнения, что в жизни дети сами должны суметь пробить себе дорогу, и на этом основании не только не отделил их при жизни, хотя и владел хорошим состоянием, но и завещал все свое имение своей жене Анне Ивановне, мачехе моего отца. Родная его мать, первая жена деда, Надежда Алексеевна, урожденная Детлова, умерла молодой еще в 1874 году».
Далее известный путаник А.Л. Марков, у которого супруга прадеда Льва Александровича вместо Елизаветы Алексеевны именуется Елизаветой Андреевной, а хронология событий вообще никогда не соблюдается, сообщает некоторые данные о родственниках первой жены деда: «Род Детловых, дворян Калужской губернии, ныне угас, так как оба брата бабушки были убиты в один день в турецкую кампанию, при защите Одессы, на знаменитой Щеголевской батарее. Все Детловы похоронены в родовом склепе при церкви села Сухолом Мещерского уезда Калужской губернии, где было их имение».
Почерпнув такую информацию из родственных уст, возвратимся к Евгению Львовичу Маркову и вслед за его биографами отметим, что вместе с молодой женой  Надеждой Николаевной он отправляется в Тулу, чтобы приступить к педагогической деятельности. В Туле Евгений Львович вместе с младшим двадцатидвухлетним братом-зоологом Львом Львовичем, только что завершившим учебу в Московском университете, стал преподавать географию в местной мужской гимназии. В это время здесь, как сообщает один из первых его биографов, критик и историк литературы Семен Афанасьевич Венгеров (1855–1920), «около директора гимназии Гаярина группировался кружок молодых педагогов, одушевленных стремлением поставить педагогическое дело на новых началах, и Марков вскоре стал инспектором гимназии».
Ясно, что Евгений Львович, помня свои гимназические годы и увлекаясь идеями Н.И. Пирогова о «воспитании нового гражданина», принял активное участие в работе этого кружка. Да так, что вступил в полемику с Львом Николаевичем Толстым (1828–1910), уже признанным литератором в кругу таких писателей, как Тургенев, Некрасов, Гончаров, и открывшим школы не только в Ясной Поляне, но и во всем Крапивненском уезде Тульской губернии. Когда же Л.Н. Толстой предложил ему стать соредактором журнала «Ясная Поляна», он отказался. Мало того, в 1862 году в журнале «Русский вестник» опубликовал статью «Теория и практика Яснополянской школы», в которой отверг педагогические идеи Льва Николаевича, как не соответствующие времени и реальным условиям. С этого времени и до конца своей жизни, как сообщают биографы, Е.Л. Марков «отстаивал "реальное" образование ("школу жизни"), борясь за ослабление административного и церковного давления на школу».
Освещая данный факт в биографии педагога и начинающего писателя Евгения Маркова известный философ, публицист и литературный критик Василий Васильевич Розанов (1856–1919) позже писал: «Уравновешенность его ума сказалась в стойкости его педагогических идей. Скромный учитель естественной истории в Туле, он был зрителем-соседом творческих порывов в педагогике, которым отдался с энтузиазмом наш великий романист. Марков сумел отделить то, что принадлежит в этих порывах не методу Толстого, а гению Толстого, и объяснялось этим гением: а у всякого простого человека, каковым мы должны мыслить обыкновенного школьного учителя, при соблюдении того же метода занятий, но без воспособления вдохновенности Толстого, дало бы самые скудные и наконец уродливые результаты. "не боги горшки обжигают": есть тысячи простых дел, к которым всегда будут приставлены простые люди; и самые нормы этого дела должны выработаться в вековом труде и опыте именно этих людей, без особенного гения и творчества. Резко восстав в 1862 году против обобщения и приложимости яснополянских опытов, Марков остался, не уступчив и в отношении к наступившей через восемь лет после этого системе Д.А. Толстого».
И, как ни странно, такая позиция начинающего педагога обратила на себя внимание Министерства народного просвещения. Вскоре Е.Л. Маркову, как сообщают его биографы, было предложено место в учебном комитете этого ведомства. Следом за этим его назначают на должность директора Симферопольской мужской гимназии и одновременно с этим – директором народных училищ края – Таврической губернии, что вполне соответствовало его педагогическим устремлениям.
Вместе с женой Надеждой Николаевной и сыном Левой, родившимся в Туле 31 июля 1862 года, Евгений Львович отправляется в Симферополь. Здесь в статусе директора гимназии и смотрителя народных училищ пребывает с 1865 по 1870 год. И здесь же в апреле 1866 года у Евгения Львовича и Надежды Николаевны Марковых родился второй сын – Николай.
Если же говорить о восприятии Е.Л. Марковым крестьянской реформы 1861 года и отмены крепостного права, то он, не отягощенный земельными владениями и крепостными крестьянами, исповедующий в определенной мере либеральные западнические взгляды, отнесся к ним положительно. Примером тому могут быть его слова, сказанные им в очерке «Земля и человек земли»: «Слава Богу! Повернуло в последние дни солнышко к мужику-возовику. Стал, наконец, и на его улице праздник. С февраля 1861 года началась для него отрадная весна после сковавших его лютых морозов многовековой зимы... Стал он свободным существом, стал он равный со всеми перед судом и законом…»
Что же касается его литературной деятельности, то, как уже отмечалось выше, в 1864 году в «Отечественных записках» опубликовал очерк «Коренная». А его размышления о развитии образования в России послужили появления в этом же журнале педагогических статей «Сомнения в школьной практике» (1864) и «Дикие элементы педагогии» (1865).
Сами названия статей говорят об их критической направленности. Острая критика действующей системы образования, изложенная в этих статьях, естественно, не понравилась чиновникам из Министерства народного образования. Стал назревать конфликт.
Кроме того, в январском и февральском выпусках «Отечественных записок» за 1865 год в публицистической работе «Народные типы в нашей литературе. Критический этюд», ставшей его дебютом в данном жанре, он настаивал на «внепартийности литературной критики. Положительному критическому анализу подверглась повесть Л.Н. Толстого «Казаки». Е.Л. Марков выступил противником писателей, по его мнению, «поклонявшихся мужику».
Как отметили биографы, «вклад народа в культуру он видел лишь в «подвозе материала» для образованного слоя; он высмеивал идею долга перед народом, выступал против народнической литературы, пустив в оборот выражение "мужиковствующие"». Естественно, это вызвало отповедь со стороны демократических писателей, в том числе Дмитрия Ивановича Писарева (1840–1968). А в ноябрьском и декабрьском выпусках этого года того же журнала напечатал  очерк «О русском люде и русском быте». В нем, как отмечали биографы, он «проявил свои либерально-западнические позиция» к современному обществу, вступившему в полосу важных государственных реформ в области образования, судопроизводства, местного самоуправления – земства. И трактовал «нашу русскую силу» как «выносливость». Одновременно с этим, как отмечали биографы, «сосредоточился на ее отрицательных проявлениях ("народ-ленивец, народ-неуч", "мало уважения к деньгам", "дух законности ему невыносим")». А вот свое видение идеала общественного устройства – буржуазной демократии – он изложил в очерке о Швейцарии «С чужой стороны», опубликованный в 6-8 номерах «Отечественных записок» 1869 года.
Оценивая творческие достижения начинающего писателя, литературный критик и доцент Курского пединститута Исаак Зельманович Баскевич (1918–1994) писал: «В своих публицистических и критических статьях 60-х годов он выступал против устаревшей системы школьного образования, сотрудничал в «Отечественных записках», редактировавшихся тогда Н.А. Некрасовым и М.Е. Салтыковым-Щедриным».
Живя и работая в Крыму, Е.Л. Марков принимает энергичные меры к учреждению в Симферополе женской гимназии, а также активно занимался изучением природы этого края, этнографическими исследованиями, жизнью местного населения и литературной деятельностью. Итогом такого подвижничества педагога и писателя стало то, что в 1867 году в журнале «Отечественные записки» (Т. 171 и 175, № 12, 15, 16, 22, 23, 24) он опубликовал «Крымские записки. Страница из путевого дневника». Этот литературный труд тут же привлек пристальное внимание читателей.
В этот же период времени, он, по свидетельству его внука Анатолия Львовича, удачно, почти задарма, по бросовой цене приобрел участок земли в районе города Геленджика, где была построена дача, в которой время от времени отдыхали его сыновья с семьями. Эта дача не раз упоминается в книге А.Л. Маркова «Записки о прошлом. 1893–1920» как до революционных событий 1917 года, так и во время Гражданской войны.
А еще в Симферополе, как сообщают М.А. Бирюкова и А.Н. Стрижев в интернетстатье, Евгений Львович подружился с начальницей женской гимназии Анной Ивановной Познанской, дворянкой Полтавской губернии. Между ними завязываются романтические отношения, но в 1870 году семья Марковых покидает Крым, и отношения прерываются.
Причиной покидания Крыма и прерывания педагогической деятельности в Таврической губернии стало несогласие Е.И. Маркова с политикой министра народного просвещения, графа Дмитрия Андреевича Толстого (1823–1889). Евгений Марков, с юности не терпевший казенщины, был вынужден подать в отставку.
Комментируя данный факт в биографии писателя,  С.А. Венгеров пишет сжато и «округло»: «Новое направление учебного дела при графе Д.А. Толстом было ему несимпатично; к тому же здоровье его расстроилось, и он в 1870 году оставил службу, уехал на год в Южную Европу, затем поселился в деревне; был председателем щигровской уездной земской управы, потом непременным членом крестьянского присутствия».
Более развернутые комментарии событию дал В.В. Розанов. «Тут сказалась его благородная гордость, не позволившая небольшому чиновнику слиться с обширною системою, – писал он в биографии писателя. – Директор Симферопольской гимназии и народных училищ в Крыму, он произнес в присутствии самого министра, посетившего в 1870 году Крым, речь о среднем образовании, где отрицались несбыточные (и несбывшиеся) надежды классицизма, и принужден был подать в отставку. Это могло бы бросить его, говоря западным языком, в "оппозицию", по крайней мере, журнальную. Но Марков как спокойно не согласился с наступавшим непохвальным режимом, так сохранил это спокойствие и в стороне от учебных дел. В критике Л.Н. Толстого он стоял на почве западноевропейского опыта, не допускавшего таких личных порывов в учителе; оставшись в стороне от насаждавшегося у нас классицизма, он противодействовал слепому, не критическому пересаживанию к нам образцов прусской школы. Не забудем, как мало обнаружили самостоятельности в отношении к министру и министерству того времен даже профессора университетов, и мы оценим всю чистоту и твердость шага провинциального гимназического директора».
Покинув службу в Симферополе, Е.Л. Марков, по-видимому, вместе с семьей, сначала едет в Южную Европу. Это делается для того,  чтобы поправить здоровье Надежды Николаевны, страдавшей туберкулезом или, как тогда говорили, чахоткой. А затем возвращается в родовое имение в Щигровском уезде.
Проживая в деревне, Евгений Львович, как сообщают его биографы, занимался сельскохозяйственной деятельностью. Кроме того, активно участвовал в работе уездной земской управы и даже избирался ее председателем. Не забывал он и о литературном творчестве, положив в основу своих произведений путешествия по Крыму и наблюдения за жизнью крымчан – татар, русских, греков, немцев и прочих народов. И в 1971 году в журнале «Отечественные записки» (Т. 195) публикует очерк «Поездка в древний «Сурож» с подзаголовком «Из крымских впечатлений». А в следующем, 1872 году, в «Вестнике Европы» (Т. 3, № 6, 7) печатает очерк «Пещерные города. Путевые впечатления». А в журнале «Беседа» в 3-м номере выходит очередная статья Е.Л. Маркова на педагогические темы «Признаки старой болезни в нашей педагогии», следом, в 5 номере – полемика как по поводу статьи, так и по педагогическим вопросам в целом. Казалось бы, человек удалился от педагогической деятельности – и ему не до проблем в ней, но нет, он по-прежнему болеет душой и сердцем за развитие отечественной педагогической мысли и деятельности.
В предыдущей главе давалась небольшая информация о журналах, в которых публиковались работы Владислава Львовича Маркова, в том числе о «Русском вестнике» и «Отечественных записках» В данной главе об этих изданиях повторяться с информацией не стоит, но о журнале «Вестник Европы» несколько слов сказать необходимо. Во-первых, с таким названием было два журнала. Первый выходил в период с 1802 по 1830 год. И на первоначальном этапе редактировался Н.М. Карамзиным. В нем печатались произведения Г.Р. Державина, В.А. Жуковского, И.И. Дмитриева, В.Л. Пушкина, А.С. Пушкина, П.А. Вяземского, Н.А. Полевого и других известных авторов. Второй «Вестник Европы» издавался с 1866 по 1918 год. В 60-е и 70-е годы в этом журнале публиковались И.С. Тургенев, И.А. Гончаров, А.Н. Островский, М.Е. Салтыков-Щедрин и другие известные русские писатели, придерживавшиеся демократических взглядов. Поэтому к середине 1870-х годов «Вестник Европы» приобрел репутацию либерального издания. Он поддерживал реформы Александра II и критиковал власть за отступления от либерального курса.
Что же касается журнала «Беседа», то он был учрежден в 1871 году в Санкт-Петербурге А. Кошелевым, редактировался С. Юрьевым. Позиционировал себя как литературно-политическое издание и придерживался панславянской доктрине. Но просуществовал всего два года. В 1872 году был закрыт. Но и в этот короткий срок в нем успели опубликоваться такие авторы, как Николай Костомаров, Александр Градовский, Сергей Соловьев, Николай Аксаков и другие. В журнале были напечатаны романы «В водовороте» Алексея Писемского и «Богатыри» Николая Чаева, повести Григория Потанина и стихи Алексея Плещеева, Федора Миллера. Якова Полонского и Алексея Константиновича Толстого.
В это время Евгений Львович Марков позиционировал себя как умеренного либерала, поэтому и избрал данные журналы для публикации своих произведений, что вполне логично.
В этом же 1872 году отдельными книгами в Санкт-Петербурге вышли «Очерки Крыма. Картины крымской жизни, природы и истории» и «Путеводитель по Крыму» с авторскими зарисовками. Кроме того, «Путеводитель по Крыму» был издан еще и в Одессе.
Литературные критики, рецензировавшие эти произведения, отмечали, что Е.Л. Марков, во-первых, «наиболее плодотворно работал в жанре путевого очерка, особенно после того, как широкую популярность ему принесли «Очерки Крыма», в силу легкости и красочности описаний читавшиеся по мнению И.С. Тургенева, «с великим удовольствием». Во-вторых, что «в путевых очерках соединяются бытовые зарисовки, этнографические описания с публицистическими отступлениями. А в-третьих, одобряли «протест автора против насильственной русификации окраин и притеснения крымских татар. («Новое время», 8 февраля  1873 года и «Неделя», 1873, № 4.) А в «Вестнике Европы» увидели свет путевые очерки «Вена. Мюнхен. Венеция».
В 1873 году, как сказано в биографии, Евгений Львович, «занимаясь земской деятельностью, содействовал открытию в Курске земской учительской школы и реального училища». Напомним, что в 1873 году губернатором в Курской губернии был Александр Николаевич Жедринский (1827–1892), а всесословным головой города – Прокопий Андрианович Устимович (1838–1899) – люди образованные и стремившиеся к процветанию города и края. И, действительно, при них в Курске 2 октября 1873 года была открыта Курская земская учительская школа. В ней при поступлении насчитывалось 44 ученика, а к концу учебного года – 38, в том числе 25 из духовенства, 10 – из крестьян,, 2 – из дворян, остальные из мещан. При этом 36 учеников были стипендиатами Курского губернского земства.
Под реальным училищем, по-видимому, подразумевается Александровское образцовое училище, открытое 1 декабря 1873 года на улице Ртищевской для бедных детей, принявшей сразу же 63 ученика из дворян, купцов, мещан, крестьян, духовенства и разночинцев.
В это же время, в 1873 году, в «Русском вестнике», а затем в 1874 году отдельной книгой в Москве старший брат Евгения Львовича Владислав публикует исторический роман «Курские порубежники». Появление этого романа побудило Евгения Львовича приняться за более глубокое изучение истории Курского края, говоров и легенд его населения, жизни и быта социальных слоев. Вступив в негласное соревнование с Владиславом, с 1870 года проживавший также в отцовском поместье,  Евгений приступил к написанию прозаических работ, отдав предпочтение художественной публицистике и произведениям историко-краеведческой направленности. Но в 1874 году умирает его жена Надежда Николаевна, и он негласное соревнование с братом Владиславом на какое-то время прерывает.
К этому времени в семье Е.Л. Маркова было три сына – Лев, Николай и Александр – и две дочери: Екатерина и Елисавета (Елизавета). 
Факт наличия у Евгения Львовича такого потомства подтверждается его внуком Анатолием Львовичем, который в книге «Записки о прошлом…», значительно расширяя родственные связи Марковых, пишет: «Кроме трех сыновей – Льва, Николая и Александра, – дедушка Евгений Львович от первой жены имел дочерей – Екатерину, вышедшую замуж за внучатого племянника писателя Н.В. Гоголя ; Георгия Ивановича Гоголь-Яновского, умершего в 1932 году профессором Петровско-Разумовской академии, и Елисавету, вышедшую замуж за инженера путей сообщения Димитрия Димитриевича Гатцука. Обе сестры окончили в Москве Екатерининский институт с шифром. Как эти две тетки, так и все мои бабушки, мать, а впоследствии все кузины и сестра из поколения в поколение были всегда институтками, и вплоть до моего поступления в среднюю школу, живя в родственном кругу, я даже не представлял себе, чтобы барышня-дворянка могла учиться и воспитываться в каком-либо другом учебном заведении».
Что ж, весьма ценная информации не только к биографии педагога и писателя Евгения Львовича, но и ко всему роду щигровских Марковых. Жаль только, что он бабушек, то есть сестер Евгения Львовича и Надежды Николаевны не называет по именам и отчествам и не сообщает о датах их жизни…
О факте смерти первой супруги деда А.Л. Марков в книге «Родные гнезда», называя ее по отчеству все же Николаевной, а не Алексеевной, как в книге «Записки о пошлом…», сообщает: «Родная мать отца и дяди [Николая Евгеньевича], умершая совсем молодой в 1874 году от чахотки, была похоронена по желанию деда в саду Александровки, в самом начале густой липовой аллеи, идущей к пруду. Среди тенистого сада вокруг могилы была устроена площадка с цветником. На ней летом стоял письменный стол деда, на котором он написал многие из своих сочинений. Детьми мы сторонились этого места по инстинкту живых существ перед тайной смерти.
После смерти деда [1903 год] отец и дядя перенесли гроб матери из сада на кладбище рядом с могилой деда. При открытии могилы, когда перекладывали тело и открыли гроб, то присутствующие увидели бабушку Надежду Николаевну, лежащую в гробу как живую, в длинном розовом платье с большими перламутровыми пуговицами. Однако едва дотронулись до тела, как оно рассыпалось в прах, и только ряд пуговиц остался лежать вдоль гроба».
Похоронив супругу, Евгений Львович продолжил литературные занятия. И в 1875 году в газете «Голос», начиная с № 36, вышла серия его публицистических статей под общим названием «Софиты XIX века».
Многостраничная общественно-политическая и литературная газета «Голос», которую сейчас бы назвали «толстушкой», с 1863 по 1883 год ежедневно выходила в Санкт-Петербурге. Ее издателем и редактором был Андрей Александрович Краевский. Да-да, тот самый Краевский, который в 1838 году пробрел у Свиньина «Отечественные записки», а в 1866 году передал из Н.А. Некрасову. Возможно поэтому, главной целью «Голоса» был девиз: «Служить практической разработке новых реформ». Газета открыто высказывалась «за деятельную реформу» и «против скачков и бесполезной ломки». Главнейшими  сотрудниками «Голоса» в разные периоды времени были Н.В. Альбертини, В.П. Безобразов, Г.К. Градовский, М.А. Загуляев, В.Р. Зотов, Е.А. Краевский, В.Н. Леонтьев, В.И. Модестов, П.И. Нечаев, Л.А. Полонский, Ф.М. Толстой и другие видные журналисты и публицисты. Умелый подбор сотрудников служил тому, что «Голос» по своей распространенности и влиянию, по мнению литературоведов и критиков, «занимал исключительное положение в истории русской журналистики».
Следовательно, выбор издания для публикации критических очерков был сделан Е.Л. Марковым не случайно, а продуманно и с прицелом на дальнейшее сотрудничество с газетой.
И в столице Российской империи, Санкт-Петербурге, увидела свет автобиографическая повесть «Барчуки. Картины прошлого», посвященная его матери, правда, без указания ее имени и отчества на титульной странице.
В предисловии к повести автор писал; «В этой книге я собрал свои воспоминания детства. Они были напечатаны в разных журналах в разное время, в «Русском вестнике» в 1858 году, в «Отечественных записках» в 1865 и 1866 годах, в «Вестнике Европы» в 1874 году. Только один рассказ печатается в первый раз.
Рассказы мои отрывочны, в них нет никакой внешней связи, никакой фабулы или интриги... Но все они – картины одной и той же жизни, одного и того же века, все они – портреты одной семьи. В этом их внутренняя связь».
После такого предисловия какие-либо комментарии о содержании повести излишни, а вот выдержки из нее не только дают важную информацию, но и показывают крепкий художественный слог и стиль изложения, мастерство автора, о чем говорилось выше.
Тем не менее, написанные в имении Александровском труды педагога и этнографа вызвали живой отклик в читательской среде. Дело в том, что в «Софитах» автор ведет речь об адвокатуре, введенной в судебный процесс вместо земского суда. И, как сообщают биографы писателя, он в данной работе «открыто и едко ставил вопрос, связанный с практикой адвокатов и адвокатуры в целом». Ведь теперь с подачи адвокатов, работающих за гонорары от своих клиентов, вопрос возбуждения уголовных и гражданских дел значительно упростился.  К тому же адвокаты, вмешивающиеся в судебный процесс как со стороны обвинения, как и со стороны защиты, первым делом ищут выгоду. А для этого не важно, как выстроена система доказательств, важно, как и где словчить, как саму суть дела «забанить» красноречием и представить присяжным в выгодном свете. Евгений Львович Марков назвал таких адвокатов «прелюбодеями мысли». И вскоре за ним закрепилось прозвище «Златоуста Щигровского уезда».
В одной из лучших биобиблиографических статей о Е.Л. Маркове, опубликованной в 3-м томе «Русских писателей. 1800-1917» (К-М., 1994. – С. 526–528), по данному поводу сообщается, что «Софиты XIX века», «отличающиеся некоторой нарочитой эффектностью, эпатажем, не только снискали ему славу «Златоуста Щигровского уезда», но и вызвали критические и положительные  отзывы. В 1875 году в таких изданиях, как «Судебный вестник» (№ 32, 34), «Вестник Европы» (№ 3), «Новое время» (1 марта), «Отечественные записки» были критические отзывы. А в «Неделе» (№ 52) – положительный.
Писатель и литературный критик В.В. Розанов по данному поводу высказался так: «В "Софистах XIX века" Марков сказал нужное слово. Требовалось именно его здравомыслие и, так сказать, самоощущение этого здравомыслия, дабы произнести в 1875 году то осуждение, которое повторили, может быть, и талантливее, но позднее Достоевский в "Братьях Карамазовых" (изображение суда над Дмитрием Карамазовым, с речами прокурора и адвоката Фетюковича) и Л.Н. Толстой (в "Воскресении", общее изображение суда над Екатериною Масловой)».
А его коллега С.А. Венгеров отмечал: «Необычайно шумный успех, выпавший на долю его статьи (1875) в "Голосе" об адвокатах ("Софисты XIX в."), побудил его отдаться литературе с особенным рвением. Он становится одним из плодовитейших публицистов и критиков и пробует также свои силы на поприще романа и повести».
Что же касается автобиографического мемуарно-художественного произведения «Барчуки…», в котором показан быт дворянской сельской усадьбы, с её строгостью, доходящей до жестокости, то он привлекал читателей своей искренностью и правдивость. Ведь с момента отмены крепостного права прошло только 14 лет, и всем было безопасно, как бы со стороны, увидеть картины прошлого, в том числе «господство в семье хозяина-самодура, при этом по-своему заботливого и распорядительного». Интересовали любознательно читателя и яркие картины описания жизни родной для писателя Александровки Щигровского уезда, где он провел свое детство в шумном кругу братьев и сестер под присмотром нянек, гувернанток и гувернеров, что, впрочем, не мешало ему и его братьям шалить и безобразничать.
Впрочем,  приведем отзыв советского педагога, писателя и литературного критика И.З. Баскевича. Подходя к творчеству Е.Л. Маркова с позиций социалистического реализма, он писал: «В «Барчуках» автор в общем довольно живо рисует детские забавы своих героев: катание на лодке, набеги на крестьянские сады и огороды, на девичью, натравливание своих собак на ямщицких… Иногда шалости барчуков принимали такие размеры, что отец прибегал к порке. И все же Е.Л. Марков явно идеализирует и притом в реакционном духе усадебную жизнь помещиков во времена крепостного права».
Но задолго до него советский критик 30-х годов ХХ столетия Митрофан Михайлович Клевенский о данном произведении высказался следующим образом: «Автобиографические очерки "Барчуки" [1874] любопытны своей насыщенностью классовым дворянским жизнеощущением: автор с любовью изображает "тихие и простые прелести старого крепостного быта", которые в читателе иной классовой принадлежности могут вызвать лишь отвращение».
А еще раньше В.В. Розанов отозвался о книге «Барчуки» так: «Книга детских и школьных воспоминаний: «Барчуки. Картины прошлого» – полна самого ценного педагогического материала, данного не в рассуждениях, а в картинах. Здесь то же обилие свежей наблюдательности и здравомыслия, как в прекрасных и мало у нас оцененных школьных воспоминаниях г. Дедлова».
Скажем честно: не жаловали писателя-дворянина как критики досоветского периода, так и советского, кроме разве что В.В. Розанова. Он хотя и придерживался либеральных взглядов, особенно в вопросах образования, но эти взгляды были ограничены не только происхождением, но и мировоззрением.
За ежедневными занятиями литературным творчеством и общественной работой – Евгений Львович взял на себя попечение о школьном образование в окрестных селениях – не забыл он и о личной жизни. После смерти супруги Надежды Николаевны в 1874 году и, став свободным от брачных уз, он возобновил переписку с начальницей Симферопольской женской гимназии Анной Ивановной Познанской, Это привело к тому, что в 1875 году Е.Л. Марков  женился на ней в официальном порядке. И как сообщают биографы писателя, данный брак оказался удачным для обоих.
Анатолий Львович Марков, внук писателя, о втором браке деда, приводя дополнительные сведения к образу новой супруги, в книге «Родные гнезда» дает ей такую характеристику: «Бабушка Анна Ивановна была второй женой нашего деда, который женился на ней уже в весьма зрелые годы. Родом она была из Полтавской губернии и в молодости отличалась необыкновенной красотой. Во время посещения Полтавы императором Николаем Павловичем он, вопреки обычаю, весь вечер танцевал с молодой красавицей, ставшей моей бабкой, ; настолько она поразила своей наружностью императора, понимавшего толк в этих вещах. В мое время бабушка, маленькая и вся белая, с точеным, как из слоновой кости, личиком, не любила говорить о своей молодости, и только тогда, когда она была в хорошем настроении, нам удавалось изредка упросить показать ее портрет, написанный в то время, когда ей было 18 лет. На овальном эмалевом медальоне она была изображена акварелью в белом воздушном платье и казалась нам совершенно райским видением нечеловеческой красоты. Старики говорили, что портрет нисколько не преувеличивал былой прелести старушки».
Выше упоминалось о деятельности Е.Л. Маркова по активизации школьного обучении, которое, естественно, требовал строительство школ. И в этом вопросе Евгений Львович, как сообщают щигровские краеведы и педагоги, он преуспел. Ведя речь о школе в Мелихине, они пишут: «Мелехинская школа была основана в 1843 году Палатой государственных имуществ. На протяжении первых тридцати лет она помещалась в церковной караулке. А в 1876 году землевладелец Евгений Львович Марков построил новое здание школы и по желанию местного общества стал ее попечителем. В 1885 году помещение школы состояло из трех комнат с печным отоплением, классной, прихожей и квартиры для учителя. В последней – находилась библиотека. В школу ходили дети из четырех селений, составляющих один церковный приход: села Мелехино, деревень Мелехино, Каменева Поляна и Медведков Колодезь. Когда в 1898 году количество учащихся достигло 107 человек, Мелехинская школа была переименована в Мелехинское начальное народное училище».
Как видим, вклад педагога и писателя Евгения Львовича, которому в ту пору исполнилось около 41 года, в развитие образования в Щигровском уезде был ощутим. К тому же, кроме Мелехинской школы, он еще уделял внимание школе в Потепках. Но об этом ниже, а пока о творчестве.
Во второй половине 70-х годов литературная деятельность Е.Л. Маркова не только оставалась на прежнем уровне, но и активизировалась. В период с 1876 по 1877 год в Петербурге в двух томах вышел его роман «Черноземные поля». Этот роман, как и предыдущий «Барчуки», не только основан на курской действительности первой половины XIX века, но и в значительной мере автобиографичен.
Рецензируя этот роман,  С.А. Венгеров так сформулировал свой отзыв: «Несмотря на то, что как критик он ожесточенный враг тенденциозности, Марков в собственных романах – писатель ярко-тенденциозный. Главный роман его – «Черноземные поля» – представляет собой почти сплошную проповедь того, что всего вернее можно назвать благонамеренным либерализмом мещанского счастья и какого-то совсем особенного народничества, ничего общего не имеющего с демократизмом. Герой романа Суровцев – лицо в значительной степени автобиографическое – искренне желает работать на пользу народу, но источник этого желания не в сознании долга пред народом, а в чисто идиллическом воззрении на деревенскую жизнь, как на общение с природой и удаление от шума извращенной жизни городов. Стремление создать из Суровцева и его невесты "героев" в прямом смысле слова не мало вредит роману, который, в общем, производит впечатление слащавой идиллии».
Советский литературный критик М.М. Клевенский выразился так: «В его главном произведении – романе «Черноземное поле» (отдельное издание, 1878; печатался в "Отечественных записках", 1876--1877) доказывается преимущество "естественной" и здоровой жизни помещика-культуртрегера перед городской цивилизацией. Но народнический демократизм совершенно чужд Маркову, его отношение к крестьянству – отношение "культурного" барина к серой массе, которой он покровительствует».
Курский писатель, педагог и литературный критик И.З. Баскевич о данном художественном труде Е.Л. Маркова писал: «В романе «Черноземные поля» автор не чуждается критического изображения своего сословия (дворянской самокритики). Он зло говорит о любителе легкой жизни – развратнике Протасьеве, довольно едко рисует генеральшу Обухову, которая хотела хозяйствовать «по-иноземному», но, не обладая практической сметкой, разорила свое имение, оказалась без средств и надежд на будущее, превратила свою дочь-красавицу в кокотку.
В качестве положительного героя, «нового человека», который своим примером показывает, как должно вести себя дворянство в условиях, создавшихся после ликвидации крепостного права, в романе Е.Л. Маркова выступает Анатолий Суровцев, на груди которого – университетский значок. Он даже «профессорствовал» в университете, но предпочел заняться благоустройством своего имения.
Как практичный хозяин он хорошо знает, что  мужик любит не «послабления», а «справедливость». Тем не менее крестьяне в изображении Е.Л. Маркова преданы его герою, почтительно внимают советам, которые тот дает, и, разумеется, славно трудятся не только у себя на участках, но и на его полях.
Идеал, который утверждается романом, – своего рода дворянская идиллия в обстановке благоустроенной помещичьей усадьбы, на фоне природы, не без участия в общественных делах (земство, суд), причем не только ради корыстных интересов – во имя всего дворянского сословия. Такой идеал не мог, разумеется, утверждаться средствами реализма».
«Реалистические зарисовки в романе «Черноземные поля», развивает свою мысль И.З. Баскевич далее, – даны по преимуществу в тех случаях, когда автор критикует недостатки и пороки, «встречающиеся» в дворянском обществе. Стоит ему, однако, перейти к утверждению своих программных установок, как появляется приторная идеализация».
Окончательный же вердикт И.З. Баскевича таков: «Автор «Барчуков» и «Черноземных полей» выступал в качестве либерала. Но даже и «либерализм» его был, по характеристики критика «Русского богатства», того разряда, который когда-то называли «маргаринным», то есть поддельным, быстро тающим. К отрицателям существующего порядка – «нигилистам» Е.Л. Марков относился враждебно». 
А современные исследователи творчества писателя и его биографы М.А.Бирюкова и А.Н. Стрижев о данном произведении со ссылками на других критиков высказываются так: «Роман нравонаблюдательный, объемный, представляющий собою как бы эпос современной провинциальной русской жизни. В исполинских пропорциях занимательные эпизоды сменяются один за другим, заслоняя основную ткань произведения. В «НВ» критик В.П. Буренин отнес «Чернозёмные поля» к категории дидактических романов. А Н.К. Михайловский в мартовской книжке «Отечественных Записок» (1878) заметил: «Как и всё, что пишет г. Марков, он написал [роман] очень прилично, очень гладко, очень, скажем, «ловко»; в нём много чрезвычайно возвышенных мыслей, изложенных тем изящно-изысканным, немножко чересчур манерным языком, с неизбежными иллюстрациями из Священного Писания, который составляет в нашей литературе исключительную привилегию г. Маркова. <…> Правда, общая архитектура романа неуклюжа… Марков занялся реабилитированием «деревни» с точки зрения просвещённого либерала, который о невозможном не мечтает, в утопии не верит, благоразумен, умерен, аккуратен».
За осторожностью современных исследователей творчества Е.Л. Маркова вполне ощутимо чувствуется негатив и высокомерие прежних критиков к данному произведению самобытного курско-щигровского писателя. Да, что-что, а критиковать мы умеем… тут нас хлебом не корми…
И хотя с профессиональными критиками не поспоришь – они верно указали на отдельные недостатки романа, особенно, если во главу угла ставить «демократическую точку зрения», – тем не менее, роман «Черноземные поля» не зря назван главным и одним из лучших произведений Евгения Львовича. Уже с первых страниц он насыщен тонкой иронией: из-за незнания реальной деревенской жизни в комичные ситуации попадает генеральша Татьяна Сергеевна Обухова – столичная штучка, никогда не трудившаяся, весело, словно крыловская стрекоза, проводившая жизнь в светских гостиных и на балах, направляющаяся в имение. В тонкой, едва уловимой иронии повествования Евгений Львович непревзойденный мастер.
К тому же роман, как отмечалось выше, во многом основан на материалах Курского края и личном опыте автора – педагога-практика и педагога-теоретика, общественного земского деятеля как уезда, так и губернии в целом. Под Крутогорском автор выводит губернский Курск, раскинувшийся по холмам, подобно Москве, а под уездным центром с насмешливым, ироничным названием Шиши – город Щигры, в котором, по тем временам, из объектов промышленности и культуры действительно было с гулькин нос, то есть ни шиша. Даже заметного роста населения не наблюдалось.
Если в 1779 году, при образовании Щигров, о нем в его же «Описания» сказано: «Город селением состоит из двух верхов (оврагов) безымянных, одного на правом, другого – на левом берегах и по обе стороны речки Щигра. В пространстве между двумя оврагами, спускающимися к речке, находится не село, а крепость с четырьмя бастионами по углам для пушек, воротами и строениями внутри нее. А на другой стороне речки расположено селение, в котором однодворческих дворов – 124».то к середине 80-х годов этого же столетия, в нем по данным прокурора Верхней расправы Курского наместничества С.И. Ларионова, изложенным в книге «Описание Курского наместничества из древних и новых разных о нем известий», изданной в Москве в 1786 году, сказано так: «Лежит он между двух небольших речек Щигром и Весовой Платы, из коих первая и имя ему дает. Укреплений не имеет. Улиц в нем весьма малое число. Строения в городе все деревянные: церковь Троицкая, казенных разных корпусов 9, приватных домов дворянских – 9, священно и церковно служителей – 3, прочих – 221; итого домов – 233. В городе кузниц – 2, питейных заведений – 2, мельниц – 1 водяная». О населении вновь образованного города сказано, что в нем в это время проживало: дворян и прочих, «службою обязанных» лиц – 115, священнослужителей – 6, купцов – 5, мещан – 31, однодворцев – 1298, крестьян разных – 72, а всего «разного звания» – 1412 душ.
Что же касается Щигровского уезда, то, по данным С.И. Ларионова, в нем имелось: сел – 35, селец – 37, деревень – 166, хуторов – 3; всего – 241 поселение.
Естественно, к временам, описываемым в романе, то есть к концу 1860-х годов, кое-какие изменения, связанные с крестьянской 1861 года, земской, судебной, военной 1864 года реформами императора Александра II,, произошли. Особенно в численности населения и чиновничьего штата. Например, домов в городе уже было более 379, а численность населения превышала 4580 человек. Из производственных объектов в городе действовало 3 салотопенных, 1 свечно-сальный, 4 крупчатных, 1 канатный  и 2 медоваренных предприятий (заводов). Образование было представлено уездным и приходским училищами. (В 1802 году в Щиграх открыто первое учебное заведение – малое народное училище, в 1819 году открыты уездное училище и городское приходское, подготавливающее учеников для уездного.) Щигровской земской управой решался вопрос о строительстве земской больницы (лечебницы. (Она появится только в 1877 году.) Но таких очагов культуры, как публичная библиотека, народный дом (клуб), где могли встречаться за приятными беседами горожане, еще не существовало даже в проектах. Зато в городе функционировали каменный Свято-Троицкий храм (с 1801 года) и было принято решение о строительстве каменной Вознесенской церкви с богадельней для бедных прихожан. (Церковь и богадельня будут построены в 1878 году, через два года после появления в городе телефонной станции.) 
К этому времени произошли изменения и в Щигровском уезде: при наличии прежнего числа сел, селец, деревень и хуторов население увеличилось до 30 тыс. человек. Действовало 4 каменные и 34 деревянные церкви, в которых несли службу 379 священнослужителей. Дворян, проживающих в селах, насчитывалось немногим более 200 человек, а дворянских имений и того меньше – 45. При этом только один дворянский дом был каменным, а остальные – деревянные.
Наиболее крупными селами считались Покровское (5000 жителей), Карандаково (4000 жителей), Нижнее Гурово (3800), Красная Поляна (3300), Липовское (3200) и Ясенки (3200). А в селениях, где находились имения Марковых, в том числе Евгения Львовича, или их земельные владения, демографическая картина на 1862 год выглядела следующим образом: в деревне Крутой на Лесовой Рати – 949 человек, в Куначе – 204 , в Потепках – 339, в Озёрне –734, в Александровском – 49, в Богородицком на речке Теребуж – 132, в Никольском или Нижнем Теребуже – 489, в Вышнем Теребуже – 343.
В соответствии с земской реформой, в больших селах Щигровского уезда началось строительство школ и лечебниц. (К началу XX века здесь действовало 90 школ – 46 земских, 11 церковно-приходских и 33 начальных; функционировало 4 врачебных участка, 3 земских больницы, 1 приёмный покой. В медицинских учреждениях уезда работали 4 врача, 8 фельдшеров и 4 акушера.)
Стоит также отметить, что Шишовкому уезду и уездному городу Шиши автор посвятил две отдельные главы, далеко расположенные друг от друга в романе. Но все они, как уже говорилось выше, как весенний день светом и теплом, были наполнены тонким юмором.
Впрочем, в качестве примера строки из романа о населении Шишов: «Жители Шишей разделялись на мещан, которых звали обыватели, на писцов, которых звали служащие, и на общество. Общество состояло из всевозможных представителей власти какой бы ни было дроби и какого бы ни было характера. Даже смотритель соляного амбара и смотритель острога считались членами общества, а станционный смотритель не считался единственно потому, что его в городе Шишах не полагалось. Всё, что смотрело, надзирало, приказывало и начальствовало, составляло шишовское общество. Вне общества оставались те, кто писали, получали очень маленькое жалованье и слушались, не имея права приказывать.
Таким образом, например, учителя уездного училища уже не считались членами общества, и только один штатный смотритель пользовался этим преимуществом начальственных особ. Шишовское общество жило дружно, как стая грачей, склевавшаяся на одном поле. Нельзя было сказать, чтобы сочлены этого общества особенно нуждались друг в друге и интересовались друг другом. О нет! До этого дело не доходило. Напротив того, все очень равнодушно относились к перемене лиц, зная твёрдо, что вместо одного спугнутого грача прилетит другой, и что этот новый грач так же склюётся с ними, как и старый.
Дружба состояла именно в этой потребности стаиться, перелетать общей кучей от одного клёва к другому, от именинного пирога к выпивке, от карточного стола у судьи к карточному столу соседа-помещика. Беда бывала человеку, незнакомому с местными обычаями, если он, по своей неопытности, являлся в город Шиши по какому-нибудь делу в день чьих-нибудь именин, храмового праздника в имении соседнего помещика и тому подобного. Обыватели и писцы, на занятия которых не распространялась эта дополнительная, так сказать, домашняя табель о праздниках, не записанная ни в каких календарях, с ироническим удивлением смотрели в такие дни на тарантас неопытного пришлеца, бесплодно скитающегося на своей утомлённой тройке от одного присутственного места к другому, от одной квартиры к другой».
Здесь и ирония, и критика, и осуждение бытовых и сословных язв общества, близкая к тому, как это делал М.Е. Салтыков-Щедрин в своих произведениях. В его стиле и духе.
 А один из героев романа Иван Мелентьев по прозвищу Губан списан с бывшего крепостного крестьянина Марковых с тем же именем и тем же прозвищем – мужика оборотистого и практичного, заложившего несколько хуторов на землях своего барина. О нем в своих книгах сообщает внук писателя – Анатолий Львович Марков. Был ли факт судебного дела в настоящем роду Мелентьевых, как это показано автором на примере героя произведения Василия Мелентьева, трудно сказать. Возможно, тут авторский вымысел, но потомки щигровских Мелентьевых вправе гордиться тем, что их предок стал героем большого художественного произведения.
Если генеральша Обухова, дама с амбициями на хозяйственную деятельность, но не практичная и далекая от сельских реалий, вместе со своей гувернанткой и компаньонкой англичанкой Гук  прописана писателем в ироничных тонах, то административное управление села и его земская жизнь поданы с сарказмом, доходящим до гротеска. Впрочем, в данном случае лучше процитировать строки романа.
«Земство было учреждено уже три года, – пишет Е.Л. Марков, не жалея красок для описания сельской действительности конца 60-х годов XIX века, – а шишовские мужики и бабы, составлявшие, в сущности, весь Шишовский уезд, ничего и не подозревали о существовании у них нового самоуправления. Некоторые, правда, слышали, будто ими были выбраны три года назад какие-то земские гласные, и Иван Мелентьев даже ездил на Казанскую в Мужланово к куму Семёну Дмитричу, что в гласных ходит; потом знали, что в Прилепах есть Яков, земский пунктовщик, особо от Ильича, пунктовщика волостного, но ни Иван Мелентьев, ни кто другой не задавался никогда мыслью, какое такое пошло теперь земство. Даже сами волостные старшины, получавшие из земской управы окладные листы и доставлявшие в управу таблицы урожая, говоря по правде, знали о земских учреждениях не более того, что комитет (как они называли земскую управу) находился в городе Шишах, на базарной площади, в доме Силая Кузьмича».
Дальше на двух страницах констатация грандиозного разрыва между чиновниками всех рангов, придумывающих всевозможные законы и инструкции, но не исполняющие их, и простым народом. Это, естественно, следовало бы прочесть в оригинале, ибо и слог, и соль язвительности, великолепны, но ограничимся только авторским выводом: «В итоге выходило, что из всех петербургских затей приводилось в исполнение на широкой матушке Руси только то, что считал возможным привести в исполнение сельский староста, этот главнейший практический критериум всевозможных канцелярских теорий. Таким образом составился тот разительный контраст между статьями свода законов и действительной жизнью русского человека, о котором мы повели речь».
Если в вышепроцитированных строках идет общее рассуждение о земстве, то в следующих дается конкретное описание, как конкретного места проведения шишовского земского заседания, так и обывательского интереса к нему: «Земское собрание собиралось в довольно грязном наёмном доме на базарной площади, где помещалась управа и съезд мировых судей. Шишовская публика мало интересовалась своим доморощенным парламентом и совершенно не посещала собрание до тех пор, пока там не происходило какого-нибудь скандала. В этом случае на другой же день зала наполнялась посетителями, на лицах которых было написано, мало сказать, нетерпеливое, а просто требовательное любопытство. Посетители эти встречали самыми очевидными знаками несочувствия недогадливых ораторов, которые вместо ожидаемого развлечения морили публику сухими рассуждениями об обложении промышленных заведений новою копейкою.
Однако на этот раз публики собралась довольно многочисленная и при этом довольно рано. Выборы – уж сами по себе скандал известного рода, потому что всего кого-нибудь забаллотировывают. А кроме того шишовцам крайне интересно узнать, какие новые партнёры прибавятся за их зелёные столы и в каких новых домах можно будет устраивать вечеринки в наступающую зиму».
Некоторые критики обвиняли автора романа в идеализации деревенской жизни, но он еще и крепкий реалист. Примером реалистического описания непростой, постоянно связанной  с тяжелым физическим трудом жизнью крестьян являются следующие строки: «Тихое весеннее утро сияет на ровной глади шишовских полей. Трезвое русское утро, не волнующее, не чарующее, без яркого освещения, без эффектных теней, без гор, без озёр, без замков на утёсах, без изящных вилл на зелёных островках. Не русскому человеку запасла мачеха-природа такие диковинки. Свежо, светло, зелено – и тому радуется, что свалила, наконец, страшная ведьма, что пять месяцев придавливала своей седой шубою землю и воду, леса и жилища; радуется, что Мороз Красный Нос, злой колдун, намостивший мосты без досок, без гвоздей, обернувший в железо речные воды и рыхлый чернозём полей, убрался за тридевять земель. Отпустила немножко свои ежовые рукавицы суровая мачеха, "ослобонила маненько" терпкий горб русского рабочего человека. Уж больше не ломает "народушка" тридцатиградусная "стыдь". Выйдет мужик поутру из дымной избы – не приходится больше откапываться от сугробов, рубить дорожки к воротам, к колодцу, на улицу. Пожёг он всю свою ржаную соломку на печи да на овины, оттаивая зерно, отогревая себя с детишками да с животишками. Потравил он давно всю яровую солому, потравил, что припас, овсишка, чтоб не дать околеть с голоду отощавшей скотинке, зябнувшей семнадцатичасовую ночь в сквозном хворостяном сараюшке. Да и хлебушка подъелся, почитай, немного что не с Аксиньина дня. Стариков вольнее житьё было: старики, бывало, к этой поре только полхлеба поедали, оттого и прозвался Аксиньин день "Аксиньей-полухлебкой". Всё поприелось, постравилось в скудном мужицком хозяйстве, и скудная мужицкая мошна отощала за зиму не хуже его мужицкой клячи. Недельку-другую не стань весна – хоть крышу снимай!»
И где же тут идиллия? Сплошной реализм. Причем реализм с горчинкой и искренней авторской болью за неустроенную жизнь простых людей, простых деревенских мужиков. Отсюда и ироничный уменьшительно-ласкательный тон в употреблении существительных – народушко, хлебушко, овсишко, соломка, скотинка и прочие.
А вот русской весне Евгений Львович, мастер художественного слова и тонкий наблюдатель, пропел в романе торжественный лирико-поэтический гимн: «Стала весна... Загудели ручьи, зазвенели как раз на "Алексея с гор потоки". Паводок за паводком тронулись верхи, а в Благовещенье пошла настоящая вода. Посорвала мельницы, помяла луга, перебила дороги логами, на целый месяц уставила бездорожицу по всей широкой Руси. И вот уж дикие гуси скрипят высоко над грязными полями; с каждым днём на прудах, на полях, в перелесках видишь новую птицу. Попадал вальдшнеп в дубовые кусты, утка закрякала в камышистых заводях, на полевых озерках кружатся чибисы. Оглянуться не успел, уж "сошки заиграли" на поле; взмёты покрыты, как муравьями, сеющим и пашущим народушком. А по дворам, в избах, только поспевай, хозяйка: везде сказывается та же чудодейственная сила пробуждения могучей и вечно плодящей земной жизни. Вечером не было ничего, а утром ревёт в тёплой избе новый голосок, и ещё мокрая, вся трясущаяся тёлочка шатается на своих неокрепших ножонках у доёнки с молоком. Только что внесли одну, несут другую; то бурая отелилась, теперь красная, та телушкою, эта бычком, а рябая уж починает. Глядь, и мужик загоняет в клеть кобылу с раздутым брюхом и за ней, тоже шатаясь и тоже весь мокрый, ковыляет хорошенький и маленький, как игрушка, жеребёнок на безобразно длинных ногах. Выгнали овец на парену, не траву щипать, травы ещё и овце негде ухватить, а так только, для прогулки. Стали овцы котиться, да так дружно, словно по сговору, знай подбирай ягнят! Всё рассыпается, плодится, рассеменяется, почуя тепло, свет, неготовленный корм. Куры несутся и клохчут, индюшки несутся, "клюнула утка грязи" – занеслась и утка. Смотришь, по зелёной травке словно катаются жёлтые пуховые шарики: это гусыня вывела своих новых гусенят, желтки желтками, как они недавно лежали в скорлупе яйца; ожившие и двигающиеся желтки. Откуда берётся что у широкоутробной природы! Везде закипела новая, молодая жизнь. Грачи затрубили немолчные перебранки, овладев осиновой рощей, и бьются на вершинах, хлопотливо устраивая хворостяные гнёзда. Всё птичье разноголосое племя на той же работе; всё спаривается, хозяйничает, готовится к быстро подвигающемуся, неизбежному будущему, соловей и воробей, дрозд и копчик. А чёрная грязь проступила зелёными молодыми травами, голубенькими и жёлтыми цветами, чудно вырезанными, чудно пахнущими, чудно окрашенными. Сухие ломкие прутья древесных скелетов одеваются, как пухом, мягким и нежным листом, покрытым девственным лаком. Только житель деревни, хозяин скотного двора и охотник, бродящий в лесу и в болоте, знают действительно, не по картинке иллюстрированной детской книжки, что такое весна, как нужна она всему, что живёт и растёт, и какая непобедимая, создающая и плодящая сила прибывает с нею на землю в этом плеске вод и движенья соков, в шуме тёплого ветра в луче горячего солнца»
Надо сказать, что весне и осени – самым напряженным страдным порам в жизни русского крестьянства, когда надо было в сжатые сроки провести полевые работы по посеву и по уборке урожая, – в романе отведены две отдельные главы. Это говорит не только о наблюдательности автора, его знании особенностей этих времен года, но и его любви к природе родного края. Причем не какой-то абстрактной академической любви, а настоящей, приземленной до пахотной борозды, связанной с курским черноземом.
Волнует автора и вопрос крестьянского малоземелья – отрицательный фактор крестьянской реформы 1961 года, когда помещики не пожелали провести справедливый раздел земельных владений, и многие крестьянские семьи остались без земли, поэтому он вкладывает в уста своего героя Анатолия  Суровцова такие слова: «У нас на Руси пока такой факт: миллионы людей без земли и миллионы десятин без людей. Пока мы не уравновесим одно другим, пока мы всякими способами не поставим безземельного человека лицом к лицу с ненаселённою десятиною -- нам нечего думать о дальнейших шагах».
Да, Евгений Марков не осуждает несправедливый раздел земли, но именно он ищет выход из создавшегося положения и видит его в переселении некоторой части населения уезда в другие регионы Российской империи. Именно он одним из первых русских писателей обращается к теме миграции населения на свободные земли. А поэтому вкладывает в уста Анатолия Суровцова слова о необходимости миграции шишовцев: «А этот шаг в высшей степени возможен и необходим. Мы все выиграем: и частные хозяева, и государство, мужик и помещик. В самом деле, подумайте: целые области станут приносить доход, и целые миллионы станут получать хороший заработок».
Требуется отметить, что к этому времени правительством было издано несколько законодательных актов по данному вопросу. Среди них исследователи называют Закон от 30 июля 1865 года.
(Интересные данные о переселенцах из Курской губернии представлены в таком редком издании, как 1-й выпуск «Курского сборника», вышедшем в 1901 году. В разделе «Сведения о переселенческом движении в Курской губернии за 1897 год» приводится таблица, из которой следует, что из губернии ушло 9743 человека (5274 мужчин и 4469 женщин). Из них в Черноморскую губернию переселились 5 человек, в Енисейскую – 901, Елисаветопольскую – 920, Самарскую – 28, Семипалатинскую – 36, Тобольскую – 126, Томскую – 8103, Уфимскую – 111, Южно-Уссурийскую – 12, Оренбургскую – 135, Акмолинскую – 66. Всем переселенцам на дорогу и первичное обустройство государством было выделено 440809 рублей. В примечании сказано, что количество переселенцев по сравнению с прошедшим годом увеличилось на 4,3 %, а денежная поддержка – на 23, 56 %.).
Больше всего мигрантов-переселенцев покинуло Тимский уезд – 1165 человек (соответственно 682 муж. и 463 жен.), следом идут Путивльский – 1113 (585 и 528), Старооскольский – 1046 (543 и 503), Новооскольский – 1042 (547 и 495), Курский – 1005 (532 и 473) уезды. Меньше переселенцев ушло из Дмитриевского – 80 и Белгородского – 232, Корочанского – 344, Фатежского – 348 и Рыльского – 384 уездов. А вернулось больше всего в Белгородский уезд – 120 человек (51 мужчина и 69 женщин. Щигровский уезд был в середине.
Впрочем, в этом же году в родные места Курской губернии возвратились 297 человек (147 мужчин и 150 женщин.)
Заметим также, что о курских переселенцах упоминает и писатель Антон Павлович Чехов (1860–1904) в книге «Из Сибири», изданной в 1890 году.
В уста Анатолия Суровцева автором были вложены и слова, произнесенные им на суде в защиту крестьянина Василия Мелентьева из села Пересухи и Алёна из Прилеп. Первый обвинялся в убийстве своей жены-прелюбодейки, женщины-изменщицы, женщины-распутницы; вторая – в укрывательстве данного факта из–за любви к Василию. В этих словах автором признается равенство всех людей перед законом и перед обществом, независимо от их социального происхождения и общественного положения. А звучат они, если кратко, так: «Они несчастнее нас, но они не хуже нас, они не безнравственнее нас…».
Итак, с главным положительным героем романа Анатолием Суровцовым с помощью литературных критиков, не очень-то жаловавших его, а также с некоторыми мировоззренческими взглядами этого персонажа, списанного автором с себя самого, мы уже познакомились, а вот с другим положительным героем Надей Коптевой, о которой критики, кроме слов «невеста Суровцова» ничего не сообщили, еще нет. А она, как и Анатолий Суровцов, дворянка, дочь местного шиловского барина и персонажа романа, труженица и любитель сельской жизни. А еще она – натура возвышенная, тонко чувствующая чужую беду. Умеющая сопереживать чужим людям и их горю, пытающаяся помочь им в трудную минуту. Позже она составит семейную пару с Суровцевым, чтобы облагородить сельскую жизнь не только образованностью, но и личным трудом. 
Однако с обоими положительными героями романа, раскрытию образов которых, их внешнему виду, духовному состоянию и характеру автор посвятил сотни страниц, читатель знакомится не на первых страницах произведения, как рекомендуется литературоведами, и даже не в первой главе, а в пятой и шестой главах. И такой подход, как сказано выше, некоторыми критиками был поставлен автору в вину, как нарушение «архитектуры романа». Но так ли это важно?..
В целом же, если оставить за скобками придирки профессиональных криков, «Чернозёмные поля» – хороший весьма читабельный бытовой роман, в котором присутствуют и любовные линии, и некоторые моменты авантюрного и детективного произведения со следствием и судом. В нем есть и интрига, и динамика развития событий, и общественный фон, и природные особенности места действия. В нем есть даже глава «Литературные вечера», в которой автор пытается показать процесс развития культуры в глухой провинции. Есть здесь и упоминание об однодворцах – возможно, самой многочисленной социальной прослойки сельского населения Курского края, оставшейся со времен его заселения в XVI и XVII веках. Об однодворцах другие отечественные литераторы, за исключением разве что И.С. Тургенева да Н.А. Полевого, и вспоминать не желают.
И, конечно же, в нем есть положительные и отрицательные герои с их деяниями, вызывающими у читателя гамму чувств – от одобрения и соучастия до презрения и негодования. И что бы ни говорили критики о нарушении «архитектуры», в нем и сюжетные линии имеются, причем довольно развернутые, и единая композиционная картина наблюдается. Про стиль и слог повествования и говорить нечего – прежние критики все сказали: изящный. К тому же словесная консистенция романа порой такой густоты и плотности, что один абзац длится несколько страниц.
А то, что в образе Анатолия Суровцова (Суровцева) и его невесты Нади – Надежды Трофимовны Коптевой – представлены положительные герои из среды «нового дворянства», тут ничего не поделаешь. Давно известно, что «каждый кулик свое болото хвалит».  Главное, что они люди действия и созидания, а не паразиты на теле трудового народа, как многие другие персонажи произведения. К тому же роман и в наше время, когда земля вновь стала частной собственностью и объектом купли-продажи, во многом весьма актуален.
Современному же любителю отечественной художественной литературы остается сожалеть, что в наших курских библиотеках этого романа не найти. В годы советской власти он по идеологическим причинам не переиздавался. Не переиздается он, к сожалению, и в новой рыночной России. И лишь в Интернете его можно прочесть.
В 1877 году опять же в столице Российской империи в двух томах было опубликовано собрание его сочинений. В 1-й том под названием «Публицистика и критика» вошли его публицистические работы и литературно-критические статьи. А во 2-й том под названием «Путешествия и педагогия» – очерки и статьи разных лет с впечатлениями от путешествий по Европе и на темы педагогического образования. Как сообщают биографы писателя, двухтомное собрание сочинений было посвящено жене Анне Ивановне и сопровождалось портретом автора. Посвящение же выглядело следующим образом: «Моему лучшему другу и вдохновителю моих лучших мыслей – жене моей, Анне Ивановне Марковой».
Надо отметить, что двухтомный роман «Черноземные поля» и двухтомник публицистики во второй половине 70-х годов лишь предшествовали целому ряду публицистических произведений Евгения Львовича или же шли параллельно с ними. И только статья «Тургенев и граф Л.Н. Толстой в основных мотивах своего творчества», изданная в 1876 году в «Голосе», проходит особняком. В ней Е.Л. Марков, как трактуют его критики, «доказывал, что главный мотив И.С. Тургенева – страх перед жизнью, а у Толстого – радость жизни, от которой писатель якобы отрекся после «Войны и мира». (И.С. Тургенев не согласился, Л.Н. Толстой оставил без внимания.)
Так, в 1877 году в «Голосе» Е.Л. Марков публикует педагогическую статью «Земская школа», появление которой вызвала запрещение розничной продажи газеты и шквал начальственного негодования как в Курской губернии, так и в столице. Но писателя это мало волнует. Следом, в 1878 году, в «Голосе» он публикует критическую статью «Поэзия Некрасова, вызвавшую гневную отповедь из лагеря демократических литераторов. А в 1879 году в журнале «Русская речь», только что учрежденном издателем-редактором Н.А. Навроцким, выходят его «Литературная хандра», «Книжка и жизнь», «Мораль поэзии» о творчестве Г. Гейне, «Романист-психиатр. По поводу сочинений Достоевского». Кстати, этот ежемесячные журнал просуществовал до 1882 года, и его сотрудниками. Кроме Е.Л. Маркова, были князь А.И. Васильчиков, публицисты А.Л. Боровиковский и В.В. Верви, писатель И.А. Гончаров, профессор А.Д. Градовский, В.И. Немирович-Данченко, Н.Я. Данилевский, Ю. Янсон.
В том же 1879 году в ежемесячном литературно-политическом журнале «Дело» (номера 1-2, 4-9), издаваемом Н.И. Шульгиным с 1866 года и позиционировавшем себя как печатный орган революционно-демократического направления, Геннадий Львович опубликовал роман «Берег моря» – об освоении крымского побережья русскими людьми. (Кстати говоря, в этом журнале публиковались Д.И. Писарев, Н.В. Шелгунов, К.М. Станюкович, Л.И. Мечников, Н.Ф. Бажин, Ф.М. Решетников, Г.И. Успенский, С.М. Степняк-Кравчинский, Д.Н. Мамин-Сибиряк и другие видные русские писатели.) Вот и Е.Л. Марков, несмотря на то, что не во всем разделял взгляды с редакцией журнала на внешние и внутренние проблемы России и на постоянное нахождение журнала под прессингом цензуры, пошел на сотрудничество.
Казалось бы, что особых нападок на  это художественное произведение со стороны пишущей братии не должно быть. Однако в упоминаемой нами биобиблиографической статье о Е.Л. Маркове сказано: «Другая вариация бегства от общественной суеты представлена в романе «Берег моря», герои которого благоустраивают в Крыму семейное гнездо, предаются тихим радостям "свободы, природы, здоровья" и оказывают цивилизующее воздействие на соседей-татар. Достоевский, всегда настороженно относившийся к Маркову, нашел в романе "претензию опровергнуть пессимистов и отыскать... здоровых людей и здоровое счастье", – что значило "ничего не понимать в нашем обществе" (XXX. кн. 1, 73). Роман получил единодушную отрицательную оценку: "экстракты пошлейшего филистерства" (С.А. Венгеров – "Русский мир", 1879. 2 февр.), "философия сытого брюха" (В.П. Буренин – «Новое время», 2 февр.). "приторная маниловщина" (А.М. Скабичевский – "Молва", 1879, 23 февр.),  что вызвало у Маркова оскорбительный ответ критикам –  ("Голос". 1879, 14 марта). Тут, как говорится, «око за око, зуб за зуб».
Возможно, нападки коллег по перу на роман «Берег моря» привели к тому, что в 1880 году в «Русской речи» были опубликованы очередные статьи Е.Л. Маркова: «Романтизм и научная формула» – об Э. Золя, «Критические беседы» – о Н.А. Добролюбове и «Комедия Островского», вызвавшая полемический отклик М.А. Протопопова. А по данным воронежца В.В. Литвинова, в «Русской речи» были опубликованы также критические статьи о Достоевском, Л. Толстом, Тургеневе, Ауэрбахе, Гейне, А. Доде.
К тому же не будем забывать, что в период с 1877 по 1878 год шла очередная война между Россией и Турцией, которая так или иначе оказывала воздействие на умы русской интеллигенции. Возможно, непростые события на фронтах – Балканском и Кавказском – побуждали Евгения Львовича так остро, порой язвительно критиковать творчество своих коллег из литературного сообщества…
Давая им оценку, критики писали, что Е.Л. Марков «последовательно вел борьбу с "ипохондрическим настроением нашей литературы", что почти вся русская литература после А.С. Пушкина представлялась ему торжеством духа отрицания и презрения к жизни». И яростно отрицали «надломленный и болезненный дух» в отечественной литературе. Даже называли автора «рыцарем петушьего пера».
В этом плане интересны рецензионные слова М.М. Клевенского: «Как критик Марков выступал главным образом в конце 70-х и начале 90-х гг. в "Голосе" и "Русской речи". В своих статьях Марков защищает теорию самодовлеющего значения искусства и выступает против партийной кружковщины и пессимистического мировоззрения как против главных зол современной ему русской литературы. Для Маркова характерно крайне отрицательное отношение к поэзии Некрасова, чьи творческие тенденции так резко расходились с классовыми интересами представляемой Марковым дворянской прослойки».
А вот отзыв С.В. Венгерова: «Как критик, Марков стоит по преимуществу на эстетической точке зрения и исходя из нее, не мог правильно понять Некрасова. Он видел только слабые стороны его сатирической и гражданской поэзии и недостаточно оценил поэтическое золото таких произведений как "Мороз красный нос", "Рыцарь на час" и другие. Но ему можно вменить в серьезную заслугу статьи о "Казаках" Толстого. Это великое произведение в свое время (1865) прошло почти незамеченным, один только Марков по достоинству оценил всю его глубину.»
Вместе с этим отдельные знатоки литературы отмечали, что «критические работы Маркова отличались методичностью изложения, эмоциональным напором, афористичностью итоговых формулировок, И не могли умолчать, что эти работы имели успех у читателей, а некоторые даже были переизданы.
Все верно: у палки два конца…
И в том же 1880 году Евгений Львович, не взирая на острую критику романа «Берег моря», издал его в Санкт-Петербурге и Москве в двух томах.
В 1881 году педагог, писатель и земский деятель Евгений Марков свое творчество начал с того, что в 1-м номере «Русской речи» опубликовал статью педагогической направленности «Религия в народной школе», в которой прошелся по священникам, неумело и косно преподававшим «Закон Божий». И получил в 1882 году на нее отповедь от П. Казанского в работе «Правда ли, что наше духовенство не хочет и не умеет учить?». Но еще до прочтения «отповеди», в 1881 году, 15 декабря, он в «Голосе» публикует очередную критическую статью «Когда же наступит мир в литературе?», которая вызвала иронический отзыв М.Е. Салтыкова-Щедрина.
В 1881 году, как следует из биографической статьи в словаре Брокгауза и Ефрона, граф Игнатьев вызывал Е.Л. Маркова в Санкт-Петербург. Но расшифровки имени и отчества графа, как и цели вызова, в статье не приводится. Поэтому остается предполагать, что здесь, по-видимому, речь идет о графе Николае Павловиче Игнатьеве (1832–1908), который в период с 1881 по 1882 год был министром внутренних дел России и осуществлял программу экономического развития и благосостояния крестьянства. Возможно, он, зная о созидательной деятельности Е.Л. Маркова в земской управе, желал привлечь его к работе своего ведомства.
По данному поводу некоторые литературные критики сообщают следующее: «После 1 марта 1881 [покушение на Александра II народовольцем И.И. Гриневицким, бросившим бомбу] взгляды Маркова заметно поправели. В статье «Смута умов» («Русская речь», 1882, № 1) он предложил интеллигенции отказаться от "бессодержательного фрондирования" и поддержать правительство в борьбе с "героями динамита"».
С этим нельзя не согласиться. Все верно: вектор мировоззрений Евгения Львовича действительно резко сместился вправо. Причем не только его одного, но и его старшего брата Владислава, и их младших братьев Льва, Николая и Ростислава.
С 1882 года и до конца жизни, как сообщают биографы, Е.Л.  Марков сотрудничал с газетами «Голос» и «Новое время», журналами «Русский вестник», «Русское обозрение», «Неделя». По данному поводу А.И. Введенский в 1882 году в «Вестнике Европы» писал: «Произошло его "обращение из западника в славянофилы"». Это перевоплощение привело ею в консервативную славянофильскую газету «Русь» (1880–1886). Естественно, это не осталось без внимания либералов. Такое поведение Е.Л. Маркова было определено Н.К. Михайловским как "шулерство" и "меднолобие" («0течественные записки», 1881). Он был обвинен в попытке сыграть роль "благородного отца" русской публицистики для "умиротворения" общества (Ф. Решимов <К.М. Станюкович> – "Дело", 1882)».
Чтобы иметь представление о новых изданиях, с которыми сотрудничал после 1881 года Евгений Львович Марков. приведем краткую информацию о каждом из них. Газета «Новое время» выходила в Санкт-Петербурге с 1868 года. В период с 1876 по 1917 год ее издателем был А.С. Суворин. С 1881 года газета выходила не только ежедневно, но и дважды в день – утром и вечером. Имела, как сообщают сведущие люди в вопросах полиграфии и журналистики, «противоречивую репутацию: с одной стороны, это была большая газета «европейского типа», а с другой – в русском либеральном обществе ей складывалась репутация как сервильной, реакционной и беспринципной».
Газета «Неделя» была учреждена в 1866 году по инициативе генерала Н. Мундта и при участии министра внутренних дел П.А. Валуева. Издавалась в Санкт-Петербурге до 1903 года. В 1880-е годы на волне спада популярности революционных идей на ее страницах активно публиковались Я.В. Абрамов и М.О. Меншиков журналисты умеренных взглядов. Важной особенностью газеты являлось ее приложение – журнал «Книжки недели» (с 1878 г.). В журнале печатали свои произведения Л.Н. Толстой, Н.С. Лесков, А.Н. Майков, Я.П. Полонский, Глеб Успенский и некоторые другие известные русские писатели.
Газета «Русь» была учреждена в 1880 году известным лидером славянофильства Иваном Сергеевичем Аксаковым (1823–1886) при поддержке министра внутренних дел графа М.Т. Лорис-Меликова, В газете печатались участники предыдущих изданий И.С. Аксакова – М.И. Коялович, В.И. Ламанский, О.Ф. Миллер, Н.Н. Страхов, А.А. Киреев, а также ученые В. П. Безобразов, П. А. Бессонов, П. Д. Голохвастов, Н. Я. Данилевский. Писатель и общественный деятель В.С. Соловьев считал газету «самым честным в России изданием» и опубликовал в ней ряд религиозно-философской статей.
Однако возвратимся к Евгению Львовичу Маркрву и его творчеству. А он, отвечая своим критикам, в статье «В чужом пиру. Pro domo sua», напечатанной в 1882 году в «Новом времени», определяя свое направление как "умеренное", писал: «Истина не бывает ни с правого, ни с левого крыла... Истина всегда посередине».
И, как уже отмечалось выше, критик В.В. Розанов увидел в нем "редкое здравомыслие и уравновешенность", не часто встречающиеся в русской литературе». А известный русский писатель  Владимир  Галактионович Короленко (1858–1921), отметив "хлесткий стиль", "некоторую, правда, довольно аляповатую яркость изложения и значительную развязность", характеризовал его как "явление довольно заметное" в отечественной литературе. Ему принадлежит т такая метафоричная характеристика щигровского писателя: «Резкий и звонкий голос в шумной толпе».
Кроме того, в  большой биобиблиографической статье говорится также, что в 1881-82 годах Е.Л. Марков «участвовал в созванной Министром внутренних дел комиссии "сведущих людей" по питейному и переселенческому вопросам, по которым выступал в печати.
По-видимому, это было так, но Евгений Львович, возвратившись из столицы, продолжал жить в имении родителей – Александровском. Здесь он по-прежнему продолжал заниматься сочинительством, приносящем ему неплохие дивиденды в виде гонораров. А как пишут некоторые биографы писателя, он еще в газете «Голос» вел рубрику «Литературная летопись», в которой своевременно откликался «на многие явления общественной и культурной жизни Курской губернии и страны в целом. Кроме того, в «Русской речи» он курировал рубрику «Критические беседы», где опубликовал очерк «Романист-психиатр. По поводу сочинений Достоевского» и статью «Талмудизм в журналистике». Работы актуальные и важные для его современников.
В 1882 году Евгений Львович то ли по собственной инициативе, то ли по совету супруги или брата Владислава, внимательно следившего за творчеством «младщого», в Санкт-Петербурге переиздал автобиографическую повесть «Барчуки. Картины прошлого», понравившуюся читателям, но не литературным критикам, о чем говорилось выше.
В 1883 году в «Новом времени» вышел рассказ Е.Л. Маркова «Татьянина изба» с подзаголовком «Из святочных досугов». А в  1884 году он опубликовал в газете «Русь»  публицистические статьи «Храм Спасителя в Москве» и «Земля и человек земли». Кроме того, в 1884 году в столице выходит второе издание книги «Очерки Крыма. Картины крымской жизни, природы и истории». Если в первой книге было 506 страниц, то во втором, дополненном, издании в ней уже 596 страниц. И в этом же году, в ноябре, Е.Л. Марков публикует в журнале «Новь» физиологический очерк «Барин» – отрывок из будущей книги «Учебные годы старого барчука». (Забегая немного вперед, заметим, что отдельной книгой «Учебные годы старого барчука» выйдут в 1901 году в С.-Петербурге.)
Работоспособность писателя поражает: каждый год по несколько произведений. Не каждому такое дано.
Ведя речь о восприятии писателем крестьянской реформы 1861 года, мы воспользовались некоторыми выдержками из статьи «Земля и человек земли», чтобы конкретно подчеркнуть его реакцию к факту освобождения крестьян. Она была положительной. Теперь пришло время процитировать и другие слова Евгения Львовича, чтобы понять его переживания по поводу небрежного отношения к землепользованию.
   «Мужика нельзя отделить от земли, потому что без земли – мужик лишается всякого смысла, всякой силы, а без мужика – не может существовать и государство, – пишет он, задавая тон для последующего жесткого вывода. – Мужик держится до сих пор сам и держит на себе все – только потому, что он всегда был неразрывен, неразлучен с землею. Его прикрепили в конце XVI столетия именно к земле, а не к помещику. Его освободили 19 Февраля 1861 года опять-таки не от земли, а с землею. Освобождение с землею – это громкое признание исторического и экономического факта, что мужик и земля одно, что их невозможно насильственно разлучить друг от друга, не нанося смертельной раны».
Далее писатель переходит к банковской системе и купле-продаже земли: «В основу Крестьянского банка легла мудрая и глубоко практическая идея – помочь переходу земли в те руки, которые сами обрабатывают ее. Если купцы или дворяне, живущие по городам и издали эксплуатирующее свои земли путем найма, выпродадут их крестьянам, то от этого выиграют и крестьяне, увеличивающие покупкою скудный запас своих земель… Тут и справедливость, и выгода. Но крестьянскую землю продает тот же крестьянин, и притом всегда продает не богатый, а бедный, и покупает ее опять-таки всегда не бедный, а богатый, – сетует с сожалением автор статьи. Вывод же его таков: «Сельская община и свободная продажа земли – это такой же невозможный союз, как льда с огнем: или огонь должен потухнуть, или растаять лед. Как только наши "двукаты" и нотариусы воспитают окончательно мужичка в "бане пакибытия" своих современных принципов, научат его твердо где раки зимуют – так и конец сельской общине! Без защиты закона она не в силах будет устоять под дружным напором личной корысти, кляузничества и распущенности, которые поощряются всем бытом, всеми учреждениями окружающего нас общества. А конец сельской общины, это – ясно как день – начало громадного сельского пролетариата, пролетариата русского, не смягченного просвещением и общежитием, той отчаянной "голи кабацкой", которая гуляла когда-то по широкому лицу Руси православной в лихие дни ее старых исторических бедствий».
А еще в 1884 году он, как сообщают современные исследователи образования Щигровского уезда, «земская управа, старавшаяся развивать попечительство над каждой школой и привлекать «жертвователей» из числа помещиков и купцов, привлекла к этому делу Е.Л. Маркова. И «ремонт и строительство Патепнинской школы частично осуществляла на средства помещика, известного мецената и общественного деятеля Евгения Львовича Маркова, родившегося и всю жизнь прожившего в с. Александровка (Крутое)». А ниже они дополняют, что  «в 1896 году Патепнинская школа была уже двухкомплектной школой, т. е. там преподавали два учителя, и в школе обучалось 130 учеников».
В этом писатель в чем-то повторяет действия героя своего романа «Черноземные поля» Анатолия Суровцова, финансово помогавшим переселенцам в строительстве школы на их носом месте жительства.
Возможно, в сферу попечительской деятельности Е.Л. Маркова входила и школа в селе Знаменское, о которой щигровские исследователи местного образования пишут так: «На территории села Знаменское находилась Министерская двухклассная образцовая школа имени Льва и Елисаветы Марковых…» Как понимаем, школа названа в честь Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны Марковых, родителей Евгения Львовича, и он вместе с сестрой Варварой Львовной вполне мог материально помогать этой школе. А вот к другим «двум земским школам в селе Знаменское», упоминаемым щигровскими краеведами, попечительства, возможно и не имел…
Но возвратимся к творческой деятельности Евгения Львовича и вслед за немногочисленными курскими биографами писателя отметим, что к курско-щигровскому периоду жизни Евгения Львовича и его литературной деятельности относится комедия «Хрюковский банк», изданная отдельной книгой в 1885 году в Санкт-Петербурге. И в этом же году в  «Нови» стали выходить отдельные главы из романа «Учебные годы старого барчука».
Кстати, о «Нови». Это газета, точнее, двухнедельный вестник литературы, науки, искусств и прикладных знаний, издававшаяся в Санкт-Петербурге с 1884 года. Сначала – в виде книжек, затем – в виде тетрадей большого формата. Имела приложения: «Мозаика», «Литературные семейные вечера», «Живописная Россия». С 1896 года при «Нови» стала выходить ежедневная газета «Луч». В «Нови» публиковались монографии Костомарова, Бильбасова, Брикнера, Менделеева, Сергиевича, Модестова, Л. Полонского, а также беллетрические произведения Боборыкина, Я. Полонского, Максимова, Мордовцева и других деятелей литературы, культуры, науки, искусств. Как говорится, отличный круг единомышленников.
Но самым солидным достижение писателя Е.Л. Маркова на литературном поприще в 1886 году стали его путевые очерки «Европейский Восток. На рубеже», опубликованные в журнале «Вестник Европы». А также 700-страничная книга «Очерки Кавказа: Картины кавказской жизни, природы и истории», изданная в 1887 году в Петербурге и Москве (типография товарищества М.О. Вольф). Эта книга была посвящена брату Льву Львовичу, педагогу и публицисту.
Эти литературные труды писателя довольно высоко были оценены литературными критиками советского времени. Даже И.З. Баскевич о них высказался одобрительно. «Из литературного наследия Е.Л. Маркова для нас представляют интерес «живо написанные» путевые заметки «Очерки Крыма» (1872), «Очерки Кавказа» (1887), «Путешествие на Восток» (1890-1891), а также роман «Берег моря» (1880), в котором идет речь об освоении Крымского побережья», – писал он в статье о Евгении Маркове.
Но еще раньше критик С.А. Венгеров, ведя речь о путевых очерках писателя, писал: «Гораздо выше беллетристики Маркова его многочисленные путевые очерки, отчасти написанные в беллетристической форме. Марков – прекрасный стилист, у него есть живое чувство природы. В "Очерках Крыма" много страниц истинно-поэтических. Но и здесь его не покидает свойственная ему приподнятость тона; он часто впадает в риторику».
К этому можно лишь добавить малоизвестный факт, что отдельные рассказы из «Очерков Кавказа» – «Белый Ошейник» и Сатанджио», предназначенные для детской аудитории, охотно публиковались в 1920-е годы в Советском Союзе отдельными книжечками, проиллюстрированными черно-белыми рисунками. 
В середине 1880-х годов, как отмечалось в предыдущей главе, старший брат Евгения Львовича Владислав Львович с семьей покинул родное гнездо и уехал в соседнюю Харьковскую губернию. Причины и мотивы такого поступка остались неизвестными. И нет сведений о том, обсуждали ли братья-писатели между собой свои произведения, вновь выходившие книги, как свои, так и своих знакомых писателей, хотя бы двоюродных сестер-писательниц Елены Петровны Блаватской и Веры Петровны Желиховской и публициста Ростислава Андреевича Фадеева. Нет никаких данных об их переписке с этими сестрами, не говоря уже о встречах, гостевых посещениях, литературных и театрализованных вечерах. Ведь дворяне второй половины XIX века любили и балы, и встречи, и семейные застолья, и культурный отдых на лоне природы. Да и любовь Е.Л. Маркова к путешествиям указывает на это. Поэтому остается только делать предположения…
В 1887 году Евгений Львович Марков с супругой Анной Ивановной – взрослые сыновья Лев (25 лет) и Николай (21 год) жили самостоятельно – переехал в Воронеж и возвратился на гражданскую службу. Работал управляющим отделения Дворянского губернского банка и председателем Крестьянского поземельного банка. Здесь же он дослуживается до статского советника и становится почетным членом Воронежского губернского статистического комитета, а затем – и руководителем.
Занимаясь общественной деятельностью, как отмечено в биобиблиографическом очерке, читал публичные лекции о А.В. Кольцове, И.С. Никитине («Воронежский Телеграф», 1899), А.С. Пушкине  («Памятная книжка Воронежской губернии» на 1900 год). Активно участвовал в организации губернского музея, кружка любителей рисования и бесплатной рисовальной школы (будучи сам рисовальщиком), возглавлял губернский статистический комитет (с 1891). Таким образом, он поступал так, как действовал его лирический герой Анатолий Суровцов.
Если же следовать данным статьи о нем в «Русском биографическом словаре» Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, то именно в это время Евгений Львович «совершил ряд поездок в Италию, Турцию, Грецию, Египет, Палестину, Среднюю Азию и на Кавказ». По всей видимости, здесь представлены обобщающие данные о путешествиях писателя за все этапы его жизни, а не только за воронежский период. Но все равно впечатляюще.
Что же касается литературной деятельности Е.Л. Маркова, то он, по данным С.А. Венгерова, в 1890 году в Санкт-Петербурге издал книгу «Путешествие на Восток. Царь-град и Архипелаг. В стране фараонов» в двух томах, а в 1891 году – «Путешествие по Святой Земле. Иерусалим и Палестина. Самария, Галилея и берега Малой Азии»» и «Путешествие на Восток» и «Россия в Средней Азии». На эти книги получил положительные отзывы, в том числе В.Г. Короленко. А вот на роман «Разбойница Орлиха», написанный по мотивам местных курско-щигровских преданий и опубликованный в этом же голу в «Русском обозрении» (№№ 1–9) от того же В.Г. Короленко получил прохладный отзыв: «банально и маловероятно».
В 1891 году в «Русском вестнике» были опубликованы статьи, очерки и экскурсионные заметки, в том числе «Поездка в Дивногорье», «Червленый Яр», «Хазарские городища», «Древний город Костенск». В 1892 году в этом же журнале напечатан очерк «Белгородские пещеры», а в «Вестнике Европы» – повесть из крымской жизни «Западня». В «Памятной книжке Воронежской губернии» на 1893 год в рубрике «Из путевых очерков Воронежской губернии» был опубликован очерк «Старая Донская пустынь и Донецкий казачий городок».
А еще в «Памятной книжке Воронежской губернии» вышли «Поездка к камню Буилу» (1894) и «Донская Беседа и соседние ей древние урочища Дона» (1896). И вообще с «Памятной книжкой Воронежской губернии» писатель сотрудничал тесно и плодотворно.
В этот же период времени, а если точнее, то в 1895 году в С.-Петербурге отдельной многостраничной книгой вышел исторический роман Е.Л. Маркова «Разбойница Орлиха», который, как отмечалось выше, не очень приглянулся В.Г. Короленко. Но именно в нем автор, обращаясь к исторической теме времен пугачевского восстания, дает художественное осмысление этому явлению в истории Отечества и Курского края.
Рецензируя этот роман, курский писатель и литературный критик И.З. Баскевич, к которому прислушивались и столичные литературоведы, писал: «В романе Е.Л. Марков не отказался от элементов критического изображения действительности. Он дает понять, что пугачевщина черпала свою силу в злоупотреблениях власти, в произволе отдельных помещиков. Однако главный смысл романа сводится к тому, что молодая красавица – разбойница Орлиха осознает неправоту своей мести барам и господам, молит бога о том, чтобы он простил ей тяжкие прегрешения. Дворяне же в романе изображены сусально до невероятности».
Современные исследователи творчества писателя, назвав роман «увлекательным чтением из давней истории Южнорусского края, оставленной в памяти населения», пишут о нем так: «Сцены диких нападений и расправ шайкой грабителей одной помещицы с челядинцами и противоборства им смелых людей. В предисловии автор писал, что его роман не сочинен, а основан на действительных событиях, почерпнутых из семейных и других преданий, слышанных в детстве от стариков. Память о помещице-разбойнице сохранялась и в архивах присутственных мест. Всё это послужило лишь материалом для фантазии повествователя, преследующего главную цель – воспроизвести возможно живую и характерную картину помещичьего быта конца XVIII века и помещичьих нравов той поры на Курской земле. Впоследствии роман пополнился новыми главами, но вышел он в свет (1904) уже после кончины автора».
А вот автор данного очерка считает, что роман «Разбойница Орлиха» с подзаголовком «Из местных преданий XVIII века»  был написан Евгением Львовичем Марковым в его воронежский период жизни, когда в творческом багаже автора этого романа было несколько изданных книг, в том числе «Очерки Крыма» (1872), принесшие ему известность, «Барчуки. Картины прошлого» (1875, 1882) – с воспоминаниями о дореформенном детстве,  «Черноземные поля» в двух томах (1877), «Берег моря» (1880), «Очерки Кавказа» и другие. Кроме того, в известных российских журналах «Новь» и «Книжная неделя» прошла публикация «Учебных годов старого барчука», как естественного продолжения «Барчуков». При этом многие произведения Евгения Львовича имели не только автобиографическую окраску и основу, но и использовали тематические материалы Курского края. Например: «Барчуки». «Учебные годы старого барчука» и «Чернозёмные поля». Следовательно, почва для появления нового романа по мотивам преданий Курского края была подготовлена.
Заметим сразу, что такого интереса у читателей и литературных критиков, какой вызвали «Очерки Крыма» и «Барчуки», роман «Разбойница Орлиха» не удостоился, остался в тени этих и других произведений плодовитого автора. К тому же, ознакомившись с ним, писатель либерально-демократического направления Владимир Галактионович Короленко (1853–1921), ставший в 1895 году членом редакции журнала «Русское богатство», вынес безапелляционный отзыв: «банально и маловероятно». За ним, с его легкой руки, стали повторять и другие критики. Вот и приклеили к произведению ярлык слабого да банального.
Но, чтобы согласиться или не согласиться с эмоциональным отзывом В.Г. Короленко, обратимся к роману «Разбойница Орлиха», к его главным героям и к его основным сюжетным линиям. Уже на первых страницах романа, в главе «Кулачный бой» автор знакомит читателя с местом действия – боярским имением Теребужем и его окрестностями, с главными персонажами – боярином и бригадиром времен Елизаветы Петровны Степаном Матвеевичем Трегубовым, его дебелой супругой-молчуньей Варварой Михайловной, их юным сыном Алексеем, соседом-помещиком Иваном Васильевичем Прозоровским и его двенадцатью сыновьями-богатырями, теткой И.В. Прозорова – властной Марией Андреевной Охлестышевой, князем-соседом Ираклием Петровичем Солово-Чембуровым и его юной дочерью Катей. Все они отмечают зимний престольный праздник. Следом, во время кулачного боя появляется чужой однорукий боец из Тулы, монашка Аленушка или Алена Васильевна. А несколько позже – старец Зосима, странствующий полумонах полуязычник, знающий колдовские наговоры и ищущий справедливости для простых людей, обижаемых помещиками и властями.
Если место действия романа – село Теребуж на рубеже Курского и Орловского краев, провинциальная лесная глухомань, где действуют не императорские законы, а самодурство и самоуправство местных помещиков, то время действия – первая половина 70-х годов XVIII века, время правления императрицы Екатерины II и пугачевщины, отголоски которой докатываются до Теребужа.
В ходе действия романа, кстати, состоящего из трех частей, выясняется, что Алексей Трегубов, представитель новой образованной, скептически относящейся к вере и проповедующей гуманизм формации дворян, влюблен в княжну Катю Солово-Чембурову, девушку образованную, воспитанную и искренне верующую. Во время встреч и бесед она заявила Алексею, что выйдет за него замуж только тогда, когда он избавится от нигилизма во взглядах и станет настоящим православным христианином. Это одно из ответвлений сюжета, в котором и любовь, и смертельно-опасные приключения для этих лирических героев на пути к счастливой жизни.
Второе ответвление сюжета – жизнь и действия Алены Васильевны (монашки-послушницы Аленушки), а также неизвестной богатырши в цыганской одежде во время кулачного боя и разбойницы Орлихи. О ней тетка Ивана Васильевича и дальняя родственница Степана Трегубова Марья Андреевна при первом знакомстве сказала так: «Богомолка-то эта! Ну ее! Черным платочком, как монашка, увязана, а глаза непутящие! Закидывает на кавалеров, будто крюки на красную рыбу».
Алена Васильевна, дочь разоренного соседями дворянина Василия Назарыча Артемьева, в юности была обесчещена Степаном Трегубовым, «благодетелем», бравшим ее после смерти родителя в свой дом на воспитание и содержание. А когда она забеременела, то «благодетель» изгнал ее зимой на дальний хутор. Там, замерзая и голодая Алена родила сына, вскоре умершего от голода и холода.
Перенеся горе и затаив обиду, она переселилась на отчий лесной хутор. Здесь стала мастерицей на переодевания и перевоплощения. Здесь же тайно ото всех организовала разбойничью шайку из своих челядинцев и под именем атаманши разбойников Орлихи вместе с шайкой совершала нападение на богатых помещиков, но не трогала крестьян. Настоящий Робин Гуд курского разлива, хотя и в сарафане. Сама же она свой путь в разбойницы определила так: «Призвали меня гнев мой и обиды мои. Прежде всего – за себя, а не за людей поднялась. Потому что беса во мне много, и бес меня часто одолевает. Но с бесом я борюсь крепко, и все-таки путь мой теперь от Бога, а не от беса. Хочу душу свою за други положить. И не пожалею себя. На то пошла».
Параллельно с этим она, действуя как Алена Васильевна, стала любима сыном Ивана Васильевича Прозоровского – богатырем Иваном Меньшим, а сама – основательно влюбилась в Алексей Трегубова. Вот вам и любовный треугольник! Правда, Алексей категорически отверг как любовь Алены-богомолки, так и любовь Алены – разбойницы Орлихи. Отсюда озлобленность и мщение Орлихи Алексею и его возлюбленной Кате. Орлиха со своими подручными брала их в плен, но не расправилась, как со Степаном Матвеевичем, высеченным плетьми и оставшимся без сожженного имения, а, проявив благородство, отпустила живыми и здоровыми.
Третье ответвление сюжета романа – это злодеяния Степана Матвеевича Трегубова, который «хотя чином не пошел дальше бригадира, зато знал свою силу и грозно держал свое боярское имя», возведя вокруг Теребужа заставы и посты из челядинцев и не позволяя войти в свои пределы не только мелким чиновникам, но и самому градоначальнику. (До появления Курского наместничества, наместника и губернатора, а также Щигровского уезда оставалось несколько лет.) Когда же Орлиха через подставных лиц добилась следствия над Степаном Трегубовым, убившим очередную свою жертву – воспитанницу Феклушу, дочь бедной уколовской попадьи Фионы Ивановны, – то боярин подкупает прокурора Тюрякова, и тот закрывает уголовное дело. Правда, чтобы показать свою деятельность перед вышестоящим начальством, арестовывает одного из ближайших подручников Трегубова, взявшим на себя убийство Феклуши.
Четвертое ответвление сюжета – второстепенные персонажи романа: сухорукий тульский кузнец, он же разбойник Журавлиная Лапа (Лапка), он же со временем затворник мужского монастыря Петр Сидящий или Петр Провидец, спасший Орлиху от расправы; искатель правды на земле и тайный почитатель «воскресшего» Петра III – Емельяна Пугачева. К их числу можно добавить и сельского попа Никиту, открыто обвинившего боярина Трегубова в преступлениях и едва не поплатившегося за это своей головой.  Все они в какой-то мере то помогают Орлихе, то действуют против нее, например, поп Никита.
Финал романа таков: боярин-разбойник и убивец Степан Трегубов во время второго следствия умирает, гибнут Иван Васильевич Прозоровский и его сын Иван Меньшой, павший от руки отца во время облавы на Орлиху; Алексей и Катя венчаются; Орлиха спасается, но оказывается на Святой земле бродячей монашкой – матерью Еленой. Здесь ее находит старец Зосима, которому она указывает путь в монастырь – отмаливать грехи.
Таким образом, произведение Е.Л. Маркова «Разбойница Орлиха» полностью соответствует жанровым канонам романа, в котором есть романтические и любовные линии, злодейские убийства и отмщения, чистая дружба и коварное предательство, реализм описания природы и мистические моменты.   
Конечно, В.Г. Короленко – большой авторитет в отечественной литературе. Но и авторитеты, если не знают всех обстоятельств, предшествующих созданию произведения, тоже могут ошибаться. Дело в том, что сюжет романа и отдельные перипетии его главных героев взяты из событий, имевших место в жизни предков автора. А предки эти, если верить внуку Евгения Львовича – Анатолию Львовичу Маркову (1893–1961), – и во время царя Ивана Грозного разбойничали, и при императрице Екатерине II тем же занимались, даже в фальшивомонетчество пустились.
Анатолий Львович, ссылаясь на семейные предания, в книгах «Родные гнезда» и «Записки о прошлом» писал, что представитель их рода в третьем поколении, некто Кильдеяр Иванович Марков, был известным на Руси атаманом разбойников Кудеяром. А представитель IX колена Марковых, Андрей Федорович, покинувший столицу из-за приверженности к изгнанному с престола императору Петру III и живший в Теребуже, не только фрондировал против императрицы Екатерины II и вместе с соседом-помещиком занимался фальшивомонетчеством, но и был готов убить собственную жену, чтобы она не выдала их тайны. И, возможно, убил бы, если бы не защита местного священника и не последовавшая за этим неожиданная смерть самого злодея.
Выведенная в романе тетка Ивана Васильевича Прозоровского, волевая, властная и энергичная Марья Андреевна Охлестышева, взявшая после его смерти обязанности по присмотру над племянниками, полностью соответствует реально жившей Марии Андреевне (в девичестве – Марковой), овдовевшей в день своего венчания. О ней довольно подробно сообщает все тот же А.Л. Марков в названных выше произведениях-воспоминаниях. Она была дочерью Андрея Федоровича, бабкой отца автора романа «Разбойница Орлиха» – Льва Александровича Маркова (1799–1868).
В дошедших до настоящего времени преданиях и легендах Курского края упоминаний о разбойнице Орлихе, к сожалению, нет, но есть упоминания о разбойнике Журавлиная Лапка, действовавшем как раз в местах, где с 1779 года появится Щигровский уезд, в котором есть селение Теребуж и одноименное родовое имение Марковых. И вообще Курский край на разбойников, в том числе из сословия дворян, славился до середины XIX века.
Это к короленковскому «маловероятно».
Что же касается другого короленковского определения – «банально», то злодейства, описанные в романе, убийства людей, в том числе юных девушек, коррупцию, самодурство помещиков банальным считать нельзя, как нельзя считать банальным и любовь юных сердец двух представителей «новых людей» в дворянской среде. У курского писателя Владимира Павловича Деткова (1937–2009) есть миниатюра «Истина», в которой человек спрашивает у Бога, какие мысли слова и чувства в нем от Бога. И Господь ответил: «Моими являются твои самые Высшие Мысли, твои самые Ясные Слова, твои самые Великие Чувства. Все, что меньше этого, из другого источника». Расшифровывая Великие Чувства, Господь среди трех назвал Любовь. Так об этом сказал В.П. Детков, так этому придерживаются многие писатели и читатели Курского края. 
Многие критики считали Е.Л. Маркова апологетом «нового человека» в  дворянском сословии – просвещенного и гуманного, устремленного к созиданию и к справедливости, видящего свое призвание на службе отечеству и обществу. И при этом являющегося руководящим звеном этого общества. Часто говорилось о его сусальном восхвалении дворян «новой формации» и отстраненности от народных масс. Но именно в романе «Разбойница Орлиха» Евгений Львович наиболее критически показал дворянство, вскрыв внутренние язвы этого привилегированного сословия, и более нейтрально отнесся к народным массам, в том числе к однодворцам, защитившим попа Никиту от расправы со стороны Степана Трегубова и его подручных.
В целом же роман «Разбойница Орлиха» достоин быть в одном ряду с подобными романами историко-приключенческой направленности как отечественных, так и зарубежных писателей. А для курян, особенно для жителей Щигровского района, он вообще должен быть вещью нужной и привлекательной, поднимающей из людского забытья на свет большой пласт истории края. Остается лишь сожалеть, что этого романа в библиотеках не отыскать. Но есть Интернет – и там можно его прочесть. Было бы желание…
Еще в 1895 году Евгений Львович в «Книжной неделе» печатает очерки «На Ладоге» по следам путевых впечатлений, а в 1896 году в «Русском вестнике» публикует повесть «На своей борозде», в которой вновь поднимает тему бегства из города в природный рай сельской местности.
Следующий год прошел без выхода в свет произведений автора, но уже в 1898 году Е.Л. Марков в литературном сборнике «Живописная Россия» опубликовал очерк «Крым и его особенности». В «Вестнике Европы» (№№ 7–10) появляются очерки «Славянская Спарта. Путешествие по Далмации и Черногории», а в номерах 8–12 этого издания – очерки путешествия по Сербии «В братской земле».
В 1899 году в разных изданиях увидели свет его критические статьи «Значение Белинского в истории русского просвещения», «Значение Пушкина в истории русского просвещения». А в «Русском биографическом словаре» Брокгауза и Ефрона указываются еще критические статьи о творчестве И.С. Тургенева, Н.А. Некрасова и  А.Н. Островского. Следом, в 1900 году, отдельной книгой была напечатана 130-страничная работа «Грехи и нужды нашей средней школы».
1 декабря 1900  года на первом, учредительном заседании Воронежской губернской ученой архивной комиссии 65-летний педагог, писатель и общественный деятель Е.Л. Марков избирается ее председателем. И с этого времени Евгений Львович успешно совмещает служебную, общественную и литературную деятельность, публикуясь в «Трудах Воронежской ГУАК».
В период с 1901 по 1903 год, как сообщают биографы писателя, Е.Л. Марков издал несколько книг. Это очерки путешествия по Закавказью, Туркмении, Бухаре, Самаркандской, Ташкентской и Ферганской областям, Каспийскому морю и Волге в двух томах под общим названием «Россия в Средней Азии» (1901).
Современные исследователи творчества писателя назвали двухтомник «завершающим и фундаментальный трудом его странствований. Они же отмечают, что «в посвящении к двухтомнику сказано: «…Повесть моих странствований по новым и дальним путям посвящается другу моему, брату Николаю Львовичу Маркову, строителю многих новых путей, доброе содействие которого немало помогло мне одолеть и этот нелегкий путь в глубины Азии». Данное посвящение как нельзя лучше говорит о добром отношении писателя к своим родственникам.
В 1901 году, как и отмечалось ранее, отдельной книгой выходит автобиографический роман «Учебные годы старого барчука», посвященный памяти рано умершего брата Алексея Львовича.
В большой биобиблиографической статье, на которую не раз приходилось ссылаться, об этом произведении, объединенном тематически с «Барчуками» сказано так: «С публицистикой Маркова тесно связана и его художественная проза. Книги «Барчуки. Картины прошлого» («Отеческие записки», 1866. № 17-20, 1867, № 1, «Вестник Европы», 1874. № 9; отд. изд. – СПб., 1875, 2-е изд.,–  СПб.–М., 1882) и «Учебные годы старого барчука» («Новь», 1885, № 6; «Книга Недели», 1886-88; отд. изд. – СПб., 1901) представляют собой сборники новелл о детстве и юности, зарисовки быта перемежаются элегическими отступлениями; поэтизация крепостных времен, несмотря на оговорку Маркова, о старом зле «его невозвратимого детства», – подверглась резкой критике Ивана Непомнящего («Голос», 1875. 26 июня) Н.К. Михайловского  («Отечественные записки», 1877). Но и имелись положительные отзывы В.Г. Авсеенко («Русский мир», 1874, 25 сент.) и А.М. Горького (XXIV, 338).
Здесь, по-видимому, стоит отметить, что тема авторского детства близка  не только Евгению Львовичу, но и многим отечественным писателям. Вспомним хотя бы Льва Николаевича Толстого (1828–1910) и его «Детство» или Николая Георгиевича Гарина-Михайловского (1852–1906) и его «Детство Темы». Да и пролетарский писатель Алексей Максимович Горький (1868–1936) темы детства не чурался.
В этом же 1901 году в Воронеже вышли «Клады Старой Северщины» – об археологических находках на  Ратском («Святом») городище, – на которые обратил внимание профессор С.П. Щавелев, подчеркнувший их значимость как  «весьма важных свидетельств для полноты историографии курской археологии». А также были изданы очерки «Путешествие по Сербии и Черногории».
В мае 1902 года в «Новом времени» Е.Л. Марков опубликовал критическую статью «Горькие мысли о горьких явлениях литературы» по поводу сочинений М. Горького, а в «Историческом вестнике» напечатал исторические заметки о родословной рода Марковых «Марко Росс, он же Марка Толмач», выдержки из которой использовались в первых главах настоящего очерка.
Еще в этом году Евгений Львович Марков, а ему было уже 67 лет, из Воронежа приезжал в родную Александровку Щигровского уезда на крестины внука Евгения, о чем в «Записках о прошлом» сообщает его старший внук Анатолий Львович Марков.
«На крестины брата приехал к нам в Покровское из Воронежа дед Евгений Львович, сделавшийся у купели крестным отцом своего последнего внука, тезки по имени, отчеству и фамилии, – довольно подробно о данном факте в биографии талантливого писателя сообщает его внук. –  По старому обычаю на «зубок» дедушка подарил крестнику участок земли на берегу Черного моря. Участок этот он получил от правительства за бесценок в конце прошлого века, когда казна в интересах заселения кавказского побережья, одичавшего после выселения черкесов в Турцию, раздавала землю видным лицам на льготных условиях с обязательством ее культурной обработки в определённый срок.
Деду – известному общественному деятелю, служившему в эти времена на Кавказе и в Крыму, – неоднократно предлагали землю, но он, никогда не болевший лихорадкой стяжания, будучи человеком обеспеченным, неизменно отклонял эти предложения. В бытность его в семидесятых годах директором народных училищ Крыма ему представлялась возможность получить земли в Алупке, впоследствии стоившие 10 миллионов рублей. Последнее предложение этого рода дед получил как раз перед рождением Жени, и поэтому передал свое право на землю моему отцу, который в тот же год получил участок у села Геленджик Черноморской области на берегу моря. В пять лет отец привел его в культурное состояние, разбил 8 десятин виноградника и выстроил двухэтажный каменный дом оригинальной архитектуры, рассчитанный на сопротивление не только свирепому ветру норд-осту, дующему здесь зимой, но и способный выдержать целое землетрясение.
Приезд деда на крестины в Покровское – последнее посещение им нашей семьи. Через год он заболел раком печени и умер в Воронеже 1903 году, где занимал до самой смерти должность управляющего воронежским отделением Дворянского банка. <…> Помню, что в этот свой последний приезд к нам дед по просьбе внуков рисовал в наши альбомы сцены из охотничьей жизни и исполнил цветными карандашами мой портрет во весь рост».
А еще в эти дни Евгений Львович, как сообщил А.Л. Марков в книге «Записки о прошлом,  поссорился с младшим братом Ростиславом Львовичем. Результатом этой ссоры стал раздел имения Александровского на две части. Вторая часть, где стал проживать Ростислав Львович, получила название Богородское. Правда. Братья вскоре помирились.
В 1903 году Евгений Львович в журнале «Вестник Европы» (№ 1) напечатал очерк  «Царица Адриатики», а в Санкт-Петербурге издал книгу «Путешествие по Греции». И здесь же, в столице Российской империи, третьим изданием вышла его книга «Очерки Крыма. Картины крымской жизни, природы и истории» и была отдана в печать для второго издания книга «Очерки Кавказа. Картины кавказской жизни, природы и истории». (Данная книга, как упоминалось выше, выйдет в 1904 году, после смерти писателя.)
Что бы ни говорили критики Евгения Львовича о его отдельных произведениях и творчестве в целом, это был очень талантливый писатель и человек, а уж его работоспособность была столь интенсивной, что вызывает не только удивление, но и искреннее уважение. Ведь, начиная с середины 60-х годов и завершая последними днями жизни, он не пропустил ни одного года в написании и издании своих новых произведений, некоторые из которых были в двухтомном исполнении. Складывается впечатление, что он целыми днями не выпускал из рук ручки, хотя при этом, путешествуя, объехал полмира.
Умер русский писатель, путешественник, литературный критик, этнограф, выдающийся крымовед, общественный деятель и отменный художник Евгений Львович Марков от рака 17/30 марта 1903 года в Воронеже. Но по решению жены и сыновей похоронен в имении Патепник Щигровского уезда Курской губернии.
Его внук Анатолий Львович Марков о похоронах Евгения Львовича написал: «В городе он был очень популярен и играл видную роль в местном обществе. Его похороны имели самый импозантный характер, и все тогдашние газеты и журналы России поместили его обширные некрологи».
Что верно, то верно. В память об умершем писателе и активном деятеле Воронежской ГУАК в «Памятной книжке Воронежской губернии» на 1904 год была помещена статья В.В. Литвинова «Биография Маркова и библиография его произведений». В ней автор повествовал, что родился педагог, писатель, этнограф и художник в семье отставного подпоручика и члена свиты императора Александра I Льва Александровича Маркова и дочери суворовского генерала Елизаветы Алексеевны, урожденной Ган. Что род Марковых восходит к XVII веку. И никаких дополнительных сведений о родословной, уходящей корнями в XV век, не приводил. Зато много было сказано о его «участии в судьбах и делах многих местных просветительных, благотворительных и ученых учреждениях и обществах». И вообще статья была наполнена добрым отзывом о творческой и общественной деятельности Е.Л. Маркова
В этой же «Памятной книжке», вышедшей в 1903 году, была и статья В. Литвинова «Биография Маркова и библиография его произведений» с добрым отзывом о его творческой и общественной деятельности.
В 1903 году в «Новом времени» [№ 9714 от 21 марта (3 апреля)] В.В. Розанов опубликовал статью «Памяти Евгения Львовича Маркова», в которой среди прочего дал такую характеристику писателю из Щигровского уезда Курской губернии: «Марков никогда не был консерватором, а между тем на него усиленно наводились тени этого направления. Он был хорошим выразителем времени 81-94 годов, но без всяких подчеркиваний, без единой крайности, без всякого чувства мести (сильно в те годы разыгравшегося в литературе) по отношению к пережитому двадцатилетию 1861-1881 г. Точнее сказать, во все время царствования Александра III: спокойного и положительного отношения к родине, отношения уважительного, но без ослепления. Отсутствие нервности не сделало его первостепенным бойцом в которой-нибудь эпохе. Но от обоих он понес на себе спокойный и лучший свет».
В том же 1903 году вышла и биографическая работа С.А. Венгерова «Е.Л. Марков», отдельные абзацы из которой цитировались в данной главе очерка.
Заодно скажем, что о творчестве Е.Л. Маркова в разные годы писали И.С. Аксаков, В.Е. Денский, Н.К. Михайловский и некоторые другие известные в России писатели и литературные критики.
Теперь, по-видимому, стоит сказать несколько слов о ближайших родственниках писателя, составлявших его семью. Супруга Анна Ивановна Маркова, о которой весьма тепло пишет в книгах А.Л. Марков, в воронежский период жизни писателя была не просто его любимой женой, но и соратником по общественной деятельности. По данным В.В. Литвинова, она принимала активное участие в создании воскресных школ как в городе Воронеже, так и в губернии. Анна Ивановна Маркова пережила мужа на целых 15 лет и ушла из жизни в революционную круговерть 1918 года.
После ухода из жизни Анатолия Львовича (1855), Алексея Львовича (1860), Владислава Львовича (1905) и Евгения Львовича, в живых оставались их три брата – Лев Львович, Николай Львович и Ростислав Львович, из которых двое – Лев Львович и Ростислав Львович – имели отношение к литературной деятельности.
Возможно, в живых остались и все их сестры. Старшая  Варвара Львовна, по данным А.Л. Маркова, дважды выходила замуж. Второй муж пропил и проиграл большую часть имущества, и ей пришлось продать имение племяннику, а самой переехать в Щигры и здесь доживать свой век. В Щиграх жила и Валентина Львовна – возможно, средняя сестра. По данным Анатолия Львовича Маркова, она вышла замуж по большой любви, но муж оказался мот и пьяница. Остаток своих дней она доживала одна, иногда навещая внуков Евгения Львовича, которые ее не очень-то желали видеть. По данным А.Л. Маркова, умом не блистала, но была дамой с большими амбициями.  Младшая сестра, Людмила Львовна, учредившая школу в Потепках для крестьянских детей, по-видимому, всю жизнь прожила в этом имении родителей.
Что же касается сыновей Евгения Львовича, то старший сын, Лев Евгеньевич Марков (31.07.1862 – 10.11.1936), родился, как отмечалось выше, в Туле, но детские годы провел в имении деда Александровском Щигровского уезда. Затем были военное училище и Николаевская военно-инженерная академия, которую он окончил в 1888 году. До 1891 года служил в Туркестанском военном округе военным инженером. В это время к нему, по-видимому, приезжал отец Евгений Львович, позже написавший очерки о Средней Азии.
В период с 1903 по 1909 год, в соответствии с данными тульского краеведа Татьяны Башкиной, Лев Евгеньевич, находясь в отставке, вместе с семьей – женой Викторией Вячеславовной (урожденной Рышковой), сыновьями Николаем, Анатолием, Евгением и дочерями, – проживал в Туле. В частном доме на ул. Миллионной, 1. А затем, как сообщают уже курские краеведы, он жил в имении Александровском Щигровского уезда. В этот период времени принимал участие в земской деятельности Щигровского уезда. И избирался губернским и уездным предводителем дворянства. Имел награды:  орден Св. Владимира IV степени, орден Св. Анны II и III степени, орден Св. Станислава II и III степени.
Во время Февральской революции 1917 года подвергался аресту, но удачно бежал из-под стражи. Вместе с семьей перебрался в Крым. В Гражданскую войну военным инженером служил в белой армии (ВСЮР). Занимался строительством шоссейных дорог. Затем были годы эмиграции, скитания по странам Европы, участие в антисоветской борьбе. Умер 10 ноября 1936 года. Его сын Анатолий Львович (1893–1961) пошел по литературным стопам деда Евгения Львовича и написал книги воспоминаний «Родные гнезда» и «Записки о прошлом. 1893–1920», материалы из которых использовались как в этой главе, так и в предыдущих главах очерка.
Второй сын Евгения Львовича – Николай Евгеньевич Марков (02.04.1866–20.041945), известен в России как черносотенец, политик консервативного толка и один из руководителей «Союза русского народа». А еще он был депутатом Государственной Думе 3-го и 4-го созывов от Курской губернии и также издателем газеты «Курская быль», печатал в этой газете исторические произведения отца и дяди Владислава Львовича. В литературоведческих кругах известен как автор книг «Войны темных сил», «История еврейского штурма России», «Лик Израиля», изданных за границей.
О личности третьего сына писателя, Александра Евгеньевича, собрать информацию курские краеведы как-то не позаботились, и он остался в тени, в забвении.
Зато о дочерях Е.Л. Маркова, Екатерине и Елизавете, благодаря воспоминаниям внука писателя Анатолия Львовича, уже было сказано в данной главе очерка.
Возвращаясь к большому и замечательному во многих отношениях литературному багажу Евгения Львовича, отметим, что, в отличие от брата Владислава Львовича, его литературное наследие, пусть не все, но отдельными книгами, пользовалось популярностью и после смерти автора. Его книги о Крыме активно переиздавались до 1917 года. Публиковались они и в советское время. Правда, в курских городских, не говоря уже о районных сельских библиотеках, их не найти. Раритеты высшей пробы.
В дореволюционных Щиграх его имя носила уездная публичная библиотека, построенная на средства младшего брата – Николая Львовича Маркова (1841-1919), крепкого землевладельца, предпринимателя и земского деятеля Щигровского уезда.
Не забыт он и курскими учеными и краеведами. Так, уже не единожды упоминаемый нами доктор исторических и философских наук, профессор и преподаватель Курского медицинского университета С.П. Щавелев  дал такую характеристику писателю: «Е.Л. Марков – автор многих публицистических статей и беллетристических произведений. Публиковался в «Отечественных Записках», «Русском Вестнике», «Голосе» и других ведущих органах российской периодики пореформенной поры. Талантливо продолжил литературную традицию путевых очерков просвещённого путешественника. Его книги «Очерки Крыма» (1872), «Берег моря» (1880), «Очерки Кавказа» (1887), «Путешествие на Восток, Царьград и Архипелаг. В стране фараонов» (1890–1891), «Путешествие по Святой Земле» и особенно воронежский цикл экскурсионных заметок («Поездка в Дивногорье», «Червлёный Яр», «Хазарские городища», «Древний город Костёнск», «Белогорские пещеры», «Поездка к камню Буилу» и др.) содержат, помимо колоритных картин природы, описания историко-археологических памятников, многие из которых с тех пор оказались повреждены или вовсе утрачены; зафиксированы топонимы, к настоящему времени уже отсутствующие на картах юга России. Образцом чего может служить описание Е.Л. Марковым археологических памятников окрестностей Воронежа. Согласно оценкам современного археолога (А.Д. Пряхина), внимательное ознакомление с мыслями и наблюдениями этого автора «помогает ощутить колорит восприятия данного микрорегиона в те годы, когда последствия массированного антропогенного прессинга на природную среду здесь были куда менее масштабными, чем сейчас».
Имя писателя есть в Большой Курской энциклопедии и в Малой Курской энциклопедии. О нем говорится в учебном пособии «История и современность Курского края», рекомендованном для изучения в школах области. О жизни и творчестве Е.Л. Маркова охотно писали и пишут курские журналисты в местных СМИ, особенно его земляки из Щигровского района.
Словом, имя этого писателя курянами не забыто – и это отрадно. А вот что не отрадно, так это отсутствие книг писателя в городских и районных библиотеках. И с этим надо как-то бороться…

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. Курск, 2008. – С. 56-57.
Аксаков И.С. Где граница государственному росту России? (1884) // Интернет. Lib.ru: Классика.
Амоскин А.С., Белянский Ю.В., Некрасов В.А. Очерки по истории народного образования Курского края. – Курск, 2004. – С. 36-42.
Баскевич И.З. Е.Л. Марков //  Курские вечера. Литературно-краеведческие очерки и этюды. – Воронеж: ЦЧКИ, 1979. – С. 45-48.
Башкина Т. Тула. Дом Марковых на ул. Миллионной, 1. Интернет.
Бирюкова М.А., Стрижев А.Н. Евгений. Львович Марков (1835-1903). Библиография. Интернет: Проза.ру.
Бирюкова М.А., Стрижев А.Н. Евгений. Львович Марков (1835-1903). Материалы к биографии // Литературоведческий журнал ИНИОН РАН № 46 за 2019 год.
Бугров Ю. Марков Евгений Львович / Ю. Бугров // Литературные хроники Курского края. Курск: ИД «Славянка», 2011. – С. 279.
Венгеров С.А. Марков Е.Л. (1903). Справочник. Интернет
Девянина Г.Г. Курский писатель Е.Л. Марков (1835–1903). Очерковое творчество // Курский край. 2005. № 1–2 (64–65).
Денский В.Е. Полемика и логика г. Евгения Маркова (1881) // Интернет. Lib.ru: Классика.
История народного образования Щигровского уезда. Краеведческое биографическое исследование. – Щигры, 2023. – 40 с.
Карпук Е.С. Сибирская сага. – Курск, 2012. – С. 27-29.
Качмарский О.И. Кузены Блаватской. Статья в Интернете.
Клевинский М.М. Марков Евгений Львович (1932) // Интернет. Lib.ru: Классика.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района. Интернет.
Курский сборник. Вып. 1. – Курск, 1901. – С. 79.
Литвинов В.В. Биография Маркова и библиография его произведений // Памятная книжка Воронежской губернии на 1904 год. – Воронеж, 1903.
Марков А.Л. Родные гнезда. Интернет.
Марков А.Л. Записки прошлого. 1893–1920. // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М. : Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марков Е.Л. Барчуки. // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Е.Л. Учебные годы старого барчука // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Е.Л. Чернозёмные поля / Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Е.Л. Разбойница Орлиха / Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Е.Л. Марко Росс, он же Марка Толмач / Исторический вестник, 1902. Июль. Т. LXXXIX. С. 207 -- 218) // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Е.Л. Земля и человек земли. / Русь. № 13. – С. 27-37. // Интернет. Lib.ru: Классика.
Марков Евгений Львович. Биография. Русские писатели. 1800-1917. Т. 3. К-М. -- 1994. С. 526--528. // Интернет. Lit.ru: Классика. //
Михайловский Н.К.  Черноземные поля. Роман Е. Маркова. СПб., 1878 // Интернет. Lit.ru: Классика.
Михайловский Н.К. Литературные заметки (1879) Критические беседы Евгения Маркова. // Интернет. Lib.ru: Классика.
Пахомов Н. Совсем не банальный роман // Интернет: Проза.ру.
Пахомов Н. Шигровский край в литературе / Инернет: Проза.ру.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Евгений Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. первая. Они были первыми. – Курск, 2020. – С. 192-194.
Пахомов Н.Д. Пенькова А.Н. Курск: вехи пути. Эволюция власти и общества за тысячу лет. Сборник очерков по истории Курского края в 3-х книгах. Кн. 2. – Курск, 2021. – С. 378-383.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии / О.А. Печурин [Текст] // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
ПСЗ. Собр. 2. Т. XLI. Ст. 42353;  Там же. Собр. 2. Т. XLI. Ст. 42353; Собр. 3. Т. IX. Ст. 6198; Собр. 3. Т. XVI. Ст. 5643; Там же. Собр. 3. Т. XVI. Ст. 12777; Владимиров В.Н., Канищев В.В., Лазарева О.В., Силина И.Г., Токарев Н.В. Переселение крестьян Тамбовской губернии в Алтайский во 2-й половине XIX – начале XX вв.  // Интернетстатья.
Розанов В.В. Памяти Евгения Львовича Маркова // Новое Время, № 9714 от 21 марта (3 апреля) 1903 г. С. 3.
Русский биографический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. М.: «Эксмо», 2007. – С. 547.
Список населенных мест Курской губернии по данным 1862 года. – Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел. – Санкт-Петербург, 1868. – 174 с.
Центр хранения архивного фонда Алтайского края. Ф. 3. Оп. 1. Д. 741. Л. 1-6 об.
Щавелев С.П. Марков Евгений Львович (1832-1905). [Текст] / С. Щавелев // Историки Курского края. Курск: КГМУ, 2009. –  С. 178-179.




АВТОР НЕИЗДАННЫХ «ВОСПОМИНАНИЙ»

МАРКОВ
Лев Львович
 (1837 – 1911)

Родился Лев Львович Марков в 1837 году в имени отца Александровском Щигровского уезда Курской губернии в известной дворянской семье Марковых – Льва Александровича и Елизаветы Алексеевны.
В семье родителей был младшим братом Владислава (1831–1905),  Анатолия (1832–1855), Евгения (1835–1903), Алексея (ок. 1839–1860) и старшим для Николая (1841–1919) и Ростислава (1849–1919).
Лев Львович, как и его старшие братья, окончил Курскую мужскую классическую гимназию. Но, будучи еще гимназистом, по данным курских краеведов, стал заниматься сочинением стихов и прозаических произведений, которые, к сожалению, до наших времен не сохранились.
После окончания Курской мужской гимназии в первой половине 50-х годов XIX века учился в  Московском университете. Получив высшего педагогического образования, работал преподавателем зоологии в Тульской мужской гимназии, повторяя в этом путь брата Евгения Львовича, а затем – и во 2-й военной гимназии Санкт-Петербурга.
Далее из скудных и обрывочных сообщений о педагогической деятельности Льва Львовича и его жизни известно, что он работал инспектором Кутаисской губернской гимназии и Ставропольской классической мужской гимназии. Был директором училищ Ставропольской губернии. После чего, в период с 1874 по 1901 год, являлся директором Тифлисской 1-й классической мужской гимназии.
Такой географический разброс, смена Северо-восточной Прибалтики на Северное Причерноморье и Кавказ говорят либо о высоком профессионализме педагога Льва Львовича Маркова, когда в нем все нуждались, либо о неуживчивом характере педагога, заставлявшем его менять места работы и должности. Но в любом случае, активная педагогическая деятельность не только не мешала литературному творчеству, но и наполняла его специфической тематикой. По данным курских краеведов, он довольно часто печатался в «Отечественных записках» и газете «Кавказ». А в 1889 году отдельной книжкой в 27 страниц в Тифлисе вышла его работа «Педагогический отдел на Парижской выставке 1889 года».
О жизни и творческой деятельности Льва Львовича в период с 1901 по 1911 год, о его общении с родственниками, в том числе с младшим братом Ростиславом Львовичем, сведений нет. Известно лишь, что дослужился до звания действительного статского советника и был награжден орденом Св. Владимира II, III и IV степени.
А еще известно, что ему была посвящена книга Евгения Львовича «Очерки Кавказа. Картины кавказской жизни, природы и истории, изданная в 1887 году. Это косвенно указывает на то, что перед этим Евгений Львович гостил у Льва Львовича в Тифлисе.
Как сообщают курские краеведы, незадолго до своей кончины Л.Л. Марков принялся за сборник очерков «Воспоминания», но издать не успел. «Воспоминания» так и остались в рукописном варианте и, возможно, хранятся у кого-либо из потомков этого большого рода щигровских помещиков и писателей.
На долгую жизнь Льва Львовича, как и на жизненный путь его братьев, выпали важные государственные и родственно-семейные события. Например, русско-турецкая или же Крымская война 1853-1856 годов, когда не стало его брата Анатолия. Потом была неожиданная смерть брата Алексея, только что  окончившего в 1860 году университет. Следом подошла Крестьянская реформа 1861 года, отменившая крепостное право.
Он был свидетелем, а в какой-то мере, и исполнителем государственных реформ императора Александра II Освободителя, в том числе таких важных и значимых, как земская и образовательная, непосредственно касавшиеся его как педагога. Он также стал очевидцем культурного и промышленного подъема Российской империи. И очевидцем нарастающего в стране революционного движения. Особенно ярко это происходило в 1905-1907 годах, когда даже гимназисты, если вспомнить хотя бы курских, активно участвовали в революционных демонстрациях и брожениях. На его глазах происходило и бурное развитие политической жизни в России, когда начала действовать Государственная Дума, а его ближайшие родственники – брат и племянник – приняли в этом активное участие. Да, многое произошло на его веку… Можно также сказать, что он был настоящим русским интеллигентом из дворян: где-то добрым и мягким, где-то фрондирующим, где-то сомневающимся. Но кем он не был, так это помещиком-землевладельцем. Оторвавшись от родного корня и отдавшись полностью педагогической деятельности, он утратил связь с малой родиной и помещичьим землепользованием, а потому оказался самым безземельным среди своих братьев.
Из книги «Записки о прошлом. 1893–1920» А.Л. Маркова, доводившегося Льву Львовичу внучатым племянником, следует, что он был женат на Софье Михайловне (годы жизни не указаны), с которой автор книги встречался  в Тифлисе в 1918 году. В ту пору она проживала в доме покойного супруга, то есть Льва Львовича.
Не сыскав при жизни литературной признательности, имевшейся у братьев Владислава и Евгения, Лев Львович умер в 1911 году (точной даты его смерти, как, кстати, и даты рождения, к сожалению, нет) в Тифлисе. И там, по всей видимости, похоронен. После смерти Льва Львовича, как сказано в книге  А.Л. Маркова,  остались супруга Софья Михайловна, дочь Лидия Львовна (?–1930) и сын Борис Львович (годы жизни не указаны). Как пережили они грузинский шовинизм и сепаратизм 1917 года, годы Гражданской войн осталось неизвестным. Время было лютое, лиходейское – брат шел на брата, сын на отца…
А в роду Марковых-старших из братьев в живых остались Николай Львович – инженер-путеец, заводчик и депутат Государственной думы 3 и 4 созывов, и Ростислав Львович – еще один писатель этой литературной династии. Впрочем, о них рассказ в следующих главах.
До потомков, к сожалению, не дошли портреты Льва Львовича и его фотографии, которые, несомненно, были. И вообще сведения о Льве Львовиче, педагоге и писателе, весьма скудные. Возможно, поэтому о нем нет библиографической статьи даже в Большой Курской энциклопедии. И только неутомимый краевед и поисковик Ю.А. Бугров написал о Льве Львовиче несколько строк в своей книге «Литературные хроники Курского края».

Лит.: Бугров Ю. Марков Лев Львович / Ю. Бугров. Литературные хроники Курского края. Курск: Издательский дом «Славянка», 2011. –    С. 280; Интернет: Рувики.
Маркелова Л.К. Заметки к родословной Е.П. Блаватской. Интернет.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М. : Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920; Интернет.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии  // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Лев Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. первая. Они были первыми. – Курск, 2020. – С. 195.
Щигровский уезд Курской губернии. Краеведческий библиографический указатель. Составитель М.Н. Полякова. МКРУК «Щигровская Межпосленческая районная библиотека. – Щигры, 2024. – 71 с.




ЧЛЕН КУРСКОЙ ГУАК

МАРКОВ
Ростислав Львович
 (28.05.1849 – 2/15.09.1912)

Ростислав Львович, седьмой и самый младший сын Льва Александровича Маркова и его супруги Елизаветы Алексеевны, родился 28 мая 1849 года в отцовском имении Александровское Щигровского уезда Курской губернии. Правда, иногда местом его рождения в некоторых источниках называется  Богородское, но это неверно.
Как и все его старшие братья – Владислав, Алексей, Евгений, Лев, Николай и Анатолий – Ростислав по материнской линии состоял в родстве с писательницами Е.А. Ган, Е.П. Блаватской, В.П. Желиховской. И, как старшие братья, получил домашнее воспитание, включавшее в себя знание французского и немецкого языков.
Как проходило го детство в родительском имении – при няньках, гувернантках и гувернерах, – подробно и красочно описано в книге Е.Л. Маркова «Барчуки». Затем, получив предварительное домашнее воспитание и азы грамотности, идя по проторенной братьями дорожке, он поступил в Курскую мужскую классическую гимназию.
Окончив гимназию в середине 1860 годов, по-видимому, в университет поступать не захотел, так как сведений о получении им университетского образовании краеведами не добыто, а занялся хозяйственной деятельностью. Земельных владений у Марковых в Щигровском уезде даже после крестьянской реформы 1861 года было предостаточно. И не только в Курской губернии. Например, Евгений Львович Марков во время своей педагогической деятельности в Симферополе приобрел в Крыму значительный участок, который позже подарил старшему сыну Льву Евгеньевичу, о чем с небольшими вариациями писал его внук Анатолий Львович Марков в книгах «Родные гнезда» и «Записки о прошлом».
Кроме предпринимательской деятельности, связанной с сельским хозяйством, Ростислав Львович, надо полагать, занимался охотой. (По данным А.Л. Маркова, все его старшие родственники, в том числе и деды, были заядлыми охотниками.) Охотничьи походы и путешествия по родному краю, более тесное знакомство с его природой, ландшафтными и географическими особенностями, историей, естественным образом привели помещика к составлению заметок, очерков и рассказов. Да и пример старших братьев-литераторов – Владислава, Евгения и Льва – подталкивал к сочинительству и литературной деятельности.
Ведя речь о его внешности и характере, биографы отмечают, что «от отца Льва Александровича Маркова унаследовал плотное телосложение, большую физическую силу, а также крутой и властный характер. Но, несмотря на могучую и внушительную фигуру, Ростислав Львович обладал слабым здоровьем. Он всю жизнь страдал ревматизмом ног и мучился нарывами. К врачам не обращался, предпочитая домашнее лечение».
Совсем иную характеристику Ростиславу Львовичу дает внучатый племянник Анатолий Львович Марков в  книге «Родные гнезда»: «Рядом с Александровкой, отделённое от сада только рвом и забором, находилось имение другого нашего деда – Ростислава Львовича. В детстве нашем между дедами Евгением и Ростиславом произошла ссора, и мы, приезжая в Александровку, не имели права переходить рвы, разделявшие две усадьбы. В Александровке тогда всё было полно рассказов о грозном характере Ростислава Львовича и о его чудовищной силе, которая позволяла ему в минуту гнева делать вещи страшные. Однажды, играя в саду, мы не заметили, как подошли к решетке, разделявшей два владения, и здесь неожиданно для себя увидели стоящего, опершись о забор, деда Ростислава. В ужасе мы прыснули испуганной стайкой от него в глубину сада. Когда об этой встрече мы рассказали во время обеда, то к удивлению нашему получили выговор за свое глупое поведение и за то, что мы не поздоровались с дедом. В эту первую нашу встречу Ростислав Львович показался мне огромным и страшным, чем-то вроде Соловья-Разбойника или Ильи Муромца.
Впоследствии, когда семейная ссора была улажена, я два или три раза был в доме деда Ростислава, где за хозяйку нас радушно встречала милая брюнетка тетушка Соня. Деда в эти разы я рассмотрел лучше и убедился, что ничего страшного в нем не было, хотя сложением и видом он действительно напоминал былинного богатыря.
Ростислав Львович, как и его два другие брата, Евгений и Владислав, был талантливым писателем-самородком. Он сотрудничал в восьмидесятых годах с толстыми журналами, помещая в них время от времени рассказы из народной жизни. Его любовь к деревне и природе и неприязнь ко всему городскому очень напоминают мне судьбу и вкусы брата Коли, погибшего так нелепо в водовороте гражданской войны».
Примерно то же самое можно прочесть и в книге А.Л. Маркова «Записки о прошлом».  И здесь важно также то, что упоминается «милая брюнетка тетушка Соня», встречавшая гостей «за хозяйку». Возможно, это дочь Ростислава Львовича. Дело в том, что о его семье у курских краеведов сведений нет. Не интересовала их эта «малость» в жизни писателя, вот и затерялись данные о семьи.
Среди первых литературных работ Ростислава Львовича, опубликованных в курских газетах, курские краеведы называют рассказы «Карнаухий», «Бог дал», «Недавняя старина», «Забытая деревня». В них автор, по оценке все тех же краеведов, «дает целый ряд необыкновенно верных и правдивых картин деревенской жизни и природы, которые он удивительно тонко умел чувствовать».
А профессор С.П. Щавелев в своей биографической статье о писателе и самобытном историке Ростиславе Львовиче сообщает, что среди его первых работ исторической направленности были очерк «Курская сторона» по древним актам и по рассказам старых людей» и «Недавняя старина. Голубец на Красной Поляне». Оба произведения опубликованы в газете «Курский листок». Первый очерк – в  1889 году (со 2 марта по 15 июня), второй – 21 декабря 1899 года. Отдельной книгой в 1894 году вышла работа «О лесах и водах Курской губернии». (Кстати говоря, в этой же книге и статья его родственника В.И. Рышкова.)
Надо полагать, что Ростислава Львовича как человек знатного рода, крупный землевладелец, имеющий серьезное образование – выпускник Курской мужской гимназии – принимал участие в работе уездной и губернаторской земских организациях, что было свойственно многим представителям рода Марковых. Но краеведы об этом помалкивают. Зато они сразу после сообщения об окончании им Курской гимназии сразу переходят к сведениям о его участии в Курской губернской ученой архивной комиссии (КГУАК).
Как известно, Курская ГУАК была учреждена 23 апреля 1903 года. Среди ее учредителей, кроме губернских чиновников всех рангов, были Анатолий Алексеевич Танков (1856–1930), в то время учитель женской гимназии, журналист и общественный деятель, Николай Иванович Златоверховников (1865–1921) – секретарь Курского губернского статистического кабинета, Иван Иванович Дубасов (1843–1913) – с 1900 года директор народных училищ. В число почетных членов ГУАК вошли директор Санкт-Петербургского археологического института Николай Васильевич Покровский (1849–1917) и земляк курян, управляющий Московским архивом Министерства юстиции Дмитрий Яковлевич Самоквасов (1843–1911). Первым председателем ГУАК стал губернатор Николай Николаевич Гордеев (1850–1906), много сделавший для Курской губернии для развития в ней культуры и образования, учредивший в ней, кроме ГУАК, губернский историко-археологический и кустарный музей, который ныне известен курянам как Курский областной краеведческий музей. 
И с этого времени Р.Л. Марков был ее членом, причем весьма активным. Его научные труды по истории края, этнографии и археологии со вниманием были восприняты на заседании КГУАК. А все потому, что Ростислав Львович, как отмечают исследователи его творчества, прекрасно знал крестьянский быт, природу, историю родного края. В своих произведениях он талантливо и поэтично использовал мотивы курских преданий и легенд. К наиболее значительным научным исследованиям Ростислава Львовича, по мнению курских краеведов, относятся: «Аборигены Курского края» и «Голубец на Красной поляне». В очерке «Аборигены Курского края» проводится аналогия между обычаями и нравами «саянов», по его мнению, остатков древнейших славян-язычников. В очерке «Голубец на Красной поляне», опубликованном в 11-м выпуске сборника «Труды Курской губернской ученой архивной комиссии» (1911), Р.Л. Марков описывает битву, происшедшую в 1709 году на востоке от Курска с ногайскими татарскими отрядами Большого улуса. Кстати, «Труды КГУАК», начавшие издаваться в Курске вскоре после учреждения самой ГУАК, стали замечательным дополнениям к «Памятным книжкам Курской губернии», «Адрес-календарям», сборникам «Курск» и прочим изданиям Курского губернского статистического комитета, начавшим систематически выходить с 50-х годов XIX века.
Кроме этого, как сообщает Ю.А. Бугров в книге «Литературные хроники Курского края», Р.Л. Марков подготовил к печати и ряд других работ: «О курганах», «Языческая столица курской Северщины: город Ратман, летописный Ин-град», «Языческие игрища и жрецы славян», «Старинные народные игрища», «О старорелигиозном значении народных пиров, тризны, поминальных обедов», «Языческие храмы славян», «Лунные и солнечные праздники», «Мифология древних славян», «Следы былого нахождения языческих святилищ в курской Северщине». При этом Ю.А. Бугров не только перечисляет данные работы, и дает такие  комментарии: «Все эти работы, несомненно, оригинальны, но, к сожалению, не были опубликованы, хотя будучи представленными в КГУАК, вызвали большой интерес».
Отмечая положительные моменты в работе Р.Л. Маркова по популяризации археолого-этнографических наблюдений через публикации в газетах, профессиональный историк и философ С.П. Щавелев называет и отрицательные. Он пишет, что «наряду с отдельными меткими этнографическими наблюдениями и интересными для историка предположениями, эти работы писателя переполнены вполне фантастическими нелепицами, не находящими никакого соответствия в известных письменных и археологических источниках. Подобный жанр вненаучной фантастики на исторические темы процветает в наши дни под видом научно-популярной литературы о происхождении и образе жизни славян-язычников».
Среди «нелепиц» Ростислава Львовича не только профессор С.П. Щавелев, но и другие курские историки считаю исторический факт, описанный в очерке «Голубец на Красной поляне», неоднократно опубликованный автором в курских изданиях («Родная страна». 1906 и «Труды КГУАК», 1911).
Что же касается деятельности Ростислава Львовича как землевладельца и помещика, то по данным щигровских краеведов, «помимо проблем со здоровьем у Ростислава Львовича к 1887 году совсем расстроились финансовые дела. Шел разговор о продаже уже заложенного имения. И в 1890 году Ростислав Львович все же был вынужден мельницу, усадьбу и около 30 десятин земли, оставшихся от некогда обширных владений, заложить в дворянский банк.
2/15 сентября 1912 года, как сообщают краеведы, помещика, этнографа, историка края и литератора Ростислава Львовича Маркова не стало. Похоронен он был, скорее всего, в семейной усыпальнице Марковых в Патебниках; впрочем, мог быть похоронен и в своем имении. Точных данных нет.
Прожил самый младший из братьев Марковых, Ростислав Львович 63 года. И на этом жизненном пути было четыре российских императора – Николай I, Александр II, Александр III и Николай II, – несколько больший войн, навязанных России ее соседями, и пара важнейших внутрироссийских политических событий. Если говорить о войнах, то это Крымская война 1853–1856 годов, русско-турецкая война 1877–1878 годов и русско-японская война 1904–1905 годов. А важнейшими внутренними политическими событиями стали отмена крепостного права в 1861 году и революционные события 1905–1907 годов.
Последнее, то есть внутриполитические события, имело непосредственное отношение к Ростиславу Львовичу. После 1961 года он и весь их род остались без крепостных крестьян, но сохранили домашнюю прислугу. И тут, по-видимому, не лишним будет привести некоторые статистические данные о населении мест, которыми владели Марковы в Щигровской уезде. Так, по данным сборника «Список населенных мест Курской губернии», в 1862 году в деревне Крутое было 189 дворов, и в них проживало 1792 человека (843 мужского пола и 949 женского пола); в Озерной значилось 117 дворов и проживало 1383 человека (629 м.п. и 754 ж.п.), в Александровском числилось 7 дворов, в которых проживало 105 человек (56 м.п. и 49 женского пола).
А революционные события 1905–1907 годов ознаменовались не просто бурными выступлениями крестьян в Щигровском уезде, а созданием Щигровской крестьянской республики. Активными участниками создания республики были Михаил Александрович Меркулов (1875–1937) – уроженец села Стаканово и депутат Государственной Думы I созыва (1906), Илья Емельянович Пьяных (1865–1929) – уроженец деревни Васютино и депутат Государственной Думы II созыва (1906), а также несколько представителей интеллигенции и священнослужителей уезда.
Наиболее яркой фигурой из всех «создателей» в Щигровском уезде независимой крестьянской республики со своими законами, собственным судом и правоохранительными органами был И.Е. Пьяных, выходец из зажиточных крестьян, член эсеровской организации с 1903 года, деятель Всероссийского крестьянского Союза. Арестован осенью 1907 года. Демократическая пресса Российской империи окрестила следственно-судебный процесс «делом о Щигровской республике», а Пьяных – «Президентом Щигровской республики».
А рупором Щигровской крестьянской республики был М.А. Меркулов, ранее служивший в Курском губернском земстве помощником агронома по Щигровскому уезду, затем член редколлегии газет «Известия крестьянских депутатов», «Трудовая Росси» и «Голос».
По этому нашумевшему делу проходило около 200 человек. 4 июня 1909 года 96 участников процесса предстали перед Киевским военно-окружным судом, заседавшим в Курске. 22 июля 1909 суд осудил 68 обвиняемых, причём 9 человек были приговорены к смертной казни через повешение, в том числе два бывших депутата Государственной думы: М.А. Меркулов из 1-й и И.Е. Пьяных из 2-й.
Позже смертный приговор в отношении И.Е. Пьяных и М.А. Меркулова был смягчен. Его заменили пожизненными каторжными работами. Забегая вперед, сообщим, что оба каторжанина были освобождены в дни Февральской революции 1917 года.
Как реагировал Ростислав Львович Марков на появление Щигровской крестьянской республики и последующий судебный процесс над организаторами и участниками республики, неизвестно. Скорее всего, более спокойно, чем его брат Николай Львович и племянники от брата Евгения Львовича. А краеведы отмечают, что «народ безмолвствовал, никаких протестных демонстраций в Курске по поводу суда не было».
До потомков дошло фотографическое изображение писателя, но почему-то отсутствуют сведения и о его семье. После него из этого поколения братьев Марковых в живых остался Николай Львович (1841– 18.01.1919) и, возможно, сестра Варвара Львовна, ранее проживавшая в Знаменском, но затем переехавшая в уездный центр Щигры. Так как личность Николая Львовича Маркова в России известная, то коротко о нем.
Как и все братья Марковы, Николай Львович родился в Александровском, где прошло его детство. После окончания Курской мужской гимназии и Института путей сообщения в 1863 году поступил на службу в Киевский округ путей сообщения. До 1864 года работал на строительстве шоссе в Тульской губернии. С 1865 года работал на строительстве Курско-Киевской, Ряжско-Моршанской, Московско-Курской и Московско-Ярославской отделений железных дорог. В 1875 году – управляющий Ряжско-Моршанской железной дорогой.
По-видимому, в это время Н.Л. Марков приобрел 1800 десятин земли в Кирсаноском уезде Тамбовской губернии и, будучи семейным человеком – жена Наталья Ивановна, сын Николай, дочери Ольга, Наталья и Софья, – стал заниматься общественно-политической деятельностью. В 1876 году был избран гласным Моршанского уездного и Тамбовского губернского земских собраний, а также почетным судьей Моршанского уезда Тамбовской губернии и Щигровского уезда Курской губернии. (Кстати, в 1876 году Щигры были связаны телеграфной линией с Курском.)
До 1885 года Николай Львович был управляющим Московско-Рязанской и начальником Тамбовско-Саратовской железных дорог. В период с 1885 по 1888 год – председатель управления казенных дорог России. В 1888 году вышел в отставку и перешел на частную службу Председателя правления Курско-Киевской железной дороги. С 1906 года – председатель правления Юго-Восточной железной дороги и член совета Русско-Азиатского банка.
Дважды (1907 и 1912) избирался депутатом Государственной Думы от Тамбовской губернии. Входил во фракцию октябристов. Состоял членом комиссий: по военным и морским делам, бюджетной, по исполнению государственной росписи доходов и расходов, и по рабочему вопросу.
В дни Февральской революции находился в Тамбовской губернии, но 8 марта вернулся в Петроград. В мае 1917 года его тамбовское имение было разорено крестьянами. С августа этого года известия о его дальнейшей деятельности пропали, словно он растворился в бурных событиях этого года. Впрочем, по данным Ю.А. Бугрова, он умер 18 января 1919 года.
Со смертью Н.Л. Маркова завершилась эпопея этого талантливого поколения щигровских Марковых.

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. Курск, 2008. – С. 58.
Бугров Ю. Марков Ростислав Львович / Ю. Бугров. Литературные хроники Курского края. Курск: Издательский дом «Славянка», 2011. –    С. 280-281; Интернет.
Калинушкина Т.В. Марков Ростислав Львович  // Большая Курская энциклопедия (БКЭ). – Курск, 2004. - Т. 1.  Кн.2. Персоналии. – С. 58.
Калинушкина Т.В. Марков Ростислав Львович // Курск: краеведческий словарь-справочник. – Курск, 1997. – С. 228.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920. Интернет.
Малыхин А. Исследуем прошлое // Районный вестник. – 2009. - № 23-24. – 20 марта. – С. 6.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Ростислав Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. первая. Они были первыми. – Курск, 2020. – С. 199-200.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Щавелев С.П. Марков Ростислав Львович (1849-1912) [Текст] / С. Щавелев // Историки Курского края. Курск: КГМУ, 2009. – С. 76.
Щигровский уезд Курской губернии. Краеведческий библиографический указатель. / Составитель М.Н. Полякова. МКРУК «Щигровская Межпосленческая районная библиотека. – Щигры, 2024. – 71 с.




ПИСАТЕЛЬ И ДЕПУТАТ ГОСДУМЫ

МАРКОВ
Николай Евгеньевич
 (02/14.04.1866 – 22.04.1945)

Родился Николай Евгеньевич в Симферополе (по другим данным – в имении Александровском Щигровского уезда Курской губернии) в семье педагога и начинающего писателя Евгения Львовича (1835–1903) и Надежды Николаевны (?–1874) Марковых. Был вторым ребенком.
Его дедом по мужской линии был отставной поручик, член свиты императора Александра I и крупный землевладелец Лев Александрович Марков, а бабкой – дочь суворовского генерала Елизавета Алесеевна, урожденная Ган.
И именно Николай Евгеньевич публично утверждал, что род Марковых происходит от некоего Марка Толмача (Росса), который во времена великого князя Ивана III получил поместье в Московском княжестве, и что этот род на протяжении 400 лет служил московским государям.
Детство Николай Евгеньевич, как и его братья и сестры Лев, Александр, Екатерина и Елизавета (Елисавета) – провел в Александровском и Патепнике – родовых имениях деда и отца, славившимися своими прудами, березовыми и липовыми аллеями, фруктовыми садами. Располагались имения в окрестностях деревни Крутое (Крутая), знаменитой ландшафтом и природными условиями.
Получив хорошую домашнюю подготовку, учился в Курской и 8-й Московской гимназиях. В 1883 году окончил Московский кадетский корпус, а в 1888 – Санкт-Петербургский институт гражданских инженеров. После этого вместе с дядей (братом отца) Николаем Львовичем Марковым (1841–1919) несколько лет трудился в управляющих структурах на железных дорогах России. Являлся совладельцем одного из заводов в Туле.
Вот как об этом пишет главный биограф рода Марковых, племянник Николая Евгеньевича от его старшего брата Льва Анатолий Львович Марков, повествуя сразу об отце и о дяде: «На новой службе отец попал под начальство своего родного дяди ; Николая Львовича Маркова, впоследствии председателя правления Юго-Восточных железных дорог и члена Государственной думы от Тамбовской губернии. Одновременно с отцом на постройке той же железной дороги работали и другие его родственники-инженеры, а именно: младший его брат Николай, впоследствии член Государственной думы Марков 2-й, зять Димитрий Гатцук, строитель большого железнодорожного моста через реку Сейм под Курском, и свояк Николай Владимирович Бобровский ; муж сестры моей мамы, впоследствии председатель Земской управы в Щиграх, который также был помещиком нашего уезда. <…> К концу девяностых годов отец в компании со своим дядей Николаем Львовичем и братом Николаем Евгеньевичем купили в Туле большой чугунолитейный завод, после чего мы переехали в этот город, если не ошибаюсь, в 1899 году».
После смерти отца инженер-железнодорожник и совладетель Тульского чугунолитейного завода Николай Евгеньевич унаследовал участок земли (368 десятин) в селе Охочевка Щигровского уезда Курской губернии. И хотя Охочевка, стоявшая на правом берегу речки Большая Медведа,  находилась дальше от уездного города Щигры, чем Теребуж, Александровское и деревня Крутая, зато рядом с ним проходила железная дорога, на которой была станция того же названия. К тому же она, как и Крутое, относилась к Мелехинской волости с волостным центром Мелехино, некогда основанных крепостным крестьянином Марковых.
Что касается истории села Охочевка, то оно возникло после поселения в этой местности монастырских крестьян, охочих до свободного земледелия. И в начале ХХ века в селе  было около 300 домовладений, в которых проживало в 1902 году 2656 жителей, которые делились на три крестьянские общины – Охочевскую Марьинскую и Николаевскую. В селе, как сообщают краеведы, в это время находилось две помещичьи усадьбы (экономии), деревянная Знаменская церковь, построенная в 1859 году, две земские школы, две ветряные мельницы, две молочные и одна пивная лавки, крупорушка, маслобойка, шерстобитка и кузница.
Одним словом, Николай Евгеньевич не прогадал, приобретая имение и земли в Охочевке.
Занимался сельским хозяйством в Охочевке, он избирался гласным Щигровского уездного и Курского губернского земских собраний, членом Щигровской уездной и Курской губернской земской управы. Кроме того, с 1904 по 1908 год являлся попечителем одной из Охочевских школ.
В 1905 году Николай Евгеньевич Марков в чине коллежского советника оставил службу на железной дороге и включился в политическую деятельность. Будучи приверженцем монархии в России, стал одним из учредителей Курской народной партии прядка, которая позже вошла в Союз русского народа. Ярый черносотенец и антисемит. Активный участник дворянских съездов. Входил в комиссию по еврейскому вопросу при постоянном совете Объединенного дворянства.
В это время его старший брат Лев Евгеньевич Марков, как сообщает Д. Стогов в предисловии к книге «Думские речи. Войны темных сил», изданной в Москве в 2011, был предводителем дворянства Щигровского уезда.
Во время революционных выступлений учащейся молодежи курских гимназий, реального и землемерного училища, учительской и духовной семинарии в феврале 1905 года черносотенцы Н.Е. Маркова – дворники, лавочники, мелкие торгаши – приняли активное участие в разгоне мирной демонстрации. Кстати, в колонне реалистов был и будущий известный русский и советский поэт Николай Николаевич Асеев (1889–1963), которому после разгона демонстрантов приходилось скрываться от полиции.
С 1907 по 1917 год Николай Евгеньевич (младший), как и его двойной тезка Николай Львович Марков, был депутатом Государственной Думы III и IV созывов. С 1910 года – председатель совета черносотенного Союза русского народа.
Как сообщают некоторые биографы депутата и писателя, 20 июня 1908 года он вызывал на дуэль депутата от партии кадетов еврея Пергамента, но власти прознали про место и время дуэли и разогнали дуэлянтов. 
Освещая этот период деятельности  бывшего путейца и заводчика (завод в Туле был уже продан), Д. Стогов пишет: «Н.Е. Марков, как и его супруга Надежда Владимировна, являлся членом старейшей петербургской монархической организации «Русское собрание», был в числе членов-учредителей созданного известным правым политиком В.М. Пуришкевичем Всероссийского Филаретовского общества народного образования, созданного в 1914 году».
И здесь важно не то, где и кем состоял Николай Евгеньевич, а упоминание имени его жены, чего курские краеведы никогда не делали, чтобы не затенять творческую жизнь частной. Впрочем, в Рувики сведения о жене Н.Е. Маркова и их детях имеются. Жена – Надежда Владимировна, урожденная Бобровская (1868–1954). Венчание супругов Марковых состоялось еще в 1890 году. От этого брака у них родилось 5 дочерей: Надежда, Евгения, Татьяна, Лидия и Наталья.
В этот же период Н.Е. Марков, как сообщают его биографы, начал заниматься публицистической деятельностью. Издавал газету «Курская быль», в которой печатал свои статьи, а также очерки отца и дяди Владислава Львовича. Кроме того, с 1907 по 1909 год активно сотрудничал с правомонархической газетой «Свет», а несколько позже стал одним из постоянных авторов «Вестника Союза Русского Народа».
Печатался под псевдонимами, в том числе «Буй-Тур», «Гой» и «Муринов». С 1915 года был издателем столичной газеты «Земщина».
В годы Первой мировой войны участвовал в организации и финансировании лазаретов для раненых.
Политическая деятельность Николая Евгеньевича Маркова, которого в Думе называли Вторым, чтобы отличить от дяди, в большой степени носила антисемитский характер. В своих речах он постоянно указывал на «еврейскую угрозу», которая, по мнению политика, имела целью разрушение самодержавия.
В юности Н.Е. Марков был застенчивым человеком, но когда стал заниматься политической деятельностью, стал совсем иным. Давая характеристику его личности, курский губернатор Н.П. Муратов, по данным Д. Стогова, отмечал: «Это был, несомненно, умный человек с большим характером, твердой волей, убежденный, убежденный, искренний,, упорный в достижении цели, но не добрый, не мягкий,, а, напротив, злобный и мстительный. Политически развитый, с достаточной эрудицией, доктринер, как всякий парламентский деятель, но не сухой, а с большой способностью к концепции, хороший оратор, с иронией в речах, всегда умных, тонких, порой очень остроумных и всегда интересных, но при этом Маркову очень много недоставало. Строгий догматик – он никаких отклонений от догм не признавал: или союзник, или пошел вон, и не просто вон, а с заушением, с улюлюканьем. Формула, что все не сочувствующие СРН или не разделяющие его исповедание веры – левые или кадеты – было чем-то незыблемым, проводимым в жизнь с неуклонным упорством, достойным лучшего назначения».
После Февральской революции в России Николай Евгеньевич вел конспиративную работу, в связи с чем в мае-июне 1917 года был арестован на территории Финляндии и доставлен в Петроград для дачи показаний Чрезвычайной Следственной Комиссии. Но та не нашла состава преступления и отпустила его как депутата Государственной Думы.
После Октябрьской социалистической революции Н.Е. Марков – активный участник Белого антисоветского движения. При этом резко сменил вектор антигерманского направления, которого придерживался с 1914 по 1917 год,  и стал пособником немецких оккупантов. Летом 1918 года – обер-офицер для поручений Военно-гражданского управления в создаваемой германцами на оккупированных территориях северо-запада России русской добровольческой Северной армии. В 1919 году – в армии Юденича. Редактировал выходившую в Ямбурге газету «Белый крест», вскоре запрещенную генералом Александром Родзянко за монархическую ориентацию.
После поражения армии Юденича под Петроградом весной 1920 года уехал в Германию, где вскоре создал «Русское общественное собрание» с целью объединения правых монархистов. Редактировал журнал «Двуглавый орёл», издававшийся в Берлине  с 1920 по 1922 год и в Париже с, 1926 по 1931 год. В этом журнале опубликовал статьи антисоветской направленности, в том числе «Интернационал» (1920, 1921), «Ответ монархиста» (1921),  «Краткий доклад о конгрессе сионистов в Карлсбаде» (1921), «Письмо дворянину Павлову» (1922), «Русские деньги» (1926), «Равнение на Россию» (1926), «Иностранное вмешательство» (1927), «Русское в Германии» (1927), «Откровения язычества» (1928), «Как пишется история» (1928), «Собор Воскресения» (1928), «О «деловом» объединении»  (1928), «Книга В. В. Шульгина «Что нам в них не нравится» (1929). «Национал-реализм» (1929), «О Беседовском и пресмыкающихся» (1929), «Соединённые Штаты и возрождение России» (1930).
Кроме того, в Париже и Харбине в 20-е и 30-е годы им были изданы книги «Правда о смуте церковной» (1926), «Войны темных сил. Долой зло». (В 2 кн. 1928–1930), «История еврейского штурма России» (Харбин]: Наш путь, 1937),  «Отреченные дни Февральской революции» (Наш путь, 1938» и «Лик Израиля» (1938).
Белогвардейская, антисоветская и антисемитская суть души Н.Е. Маркова привела его в лагерь сторонников фашистского режима. Мало того, после прихода Гитлера к власти Н.Е. Марков стал  редактором антисемитского журнала «Мировая служба». На этом посту последний владетель старинного родового гнезда Теребуж умер в Висбадене 22 апреля 1945 года, когда воины Красной Армии штурмовали гитлеровский Берлина.
Естественно, в советское время книг Н.Е. Маркова в России не издавали и о нем и его литературно-публицистическом творчестве старались не упоминать. Молчали о нем и курские краеведы. И только в Большой Курской энциклопедии да в книге  писателя и краеведа Ю.А. Бугрова «Литературные хроники Курского края» появилась биографическая справка в семь коротких строчек. Из них-то и стало известно, что он издавал в газе «Курская быль» произведения отца и дяди Владислава.
С появлением Интернета база информации о политическим деятеле и публицисте Н.Е. Маркове значительно расширилась. Как отмечают современные литературные критики, «венцом литературно-публицистического творчества Н.Е. Маркова явилась его фундаментальная работа «Войны темных сил», состоящая из двух книг. В этом труде Николай Евгеньевич рассмотрел историю претворения в жизнь «иудейской мессианской доктрины», ставящей перед собой цель осуществления господства евреев».
Несколько слов о дочерях Н.Е. Маркова. После революции Надежда Николаевна Маркова, окончившая Петербургский педагогический институт, оказалась в Бессарабии. Работала сельским учителем, подвергалась психологическому прессингу за то, что была дочерью видного черносотенного деятеля
Евгения Николаевна окончила в Петербурге Бестужевские курсы. В годы 1-й мировой войны работала сестрой милосердия. Умерла в 1929 году в Севастополе, оставив сиротой годовалую дочь Магдалину.
Татьяна Николаевна Маркова также окончила Бестужевские курсы. В годы 1-й мировой войны находилась в Лондоне в составе русской комиссии. Там она жила до 1920 года, после чего воссоединилась с семьей в Берлине. Жила вместе с родителями до их смерти, после чего, по данным Рувики, заболев манией преследования, попала в одну из германских богаделен.
Лидия Николаевна Маркова, по данным Рувики, после революционных событий 1917 года  и Гражданской войны 1918–1921 годов не стала эмигрировать из страны. В Советской России она фиктивно вышла замуж, взяв фамилию Шишелова. Участвовала в «буддийской религиозной секте», увлекалась оккультизмом, была сподвижником Александра Васильевичем Барченко. Сотрудничала с ОГПУ СССР, в частности, с Глебом Ивановичем Бокием (1879–1937), который также увлекался буддистской мистикой, была лаборанткой Научно-энергетической лаборатории ВИЭМ. Арестована 26 мая 1937 года после ареста Г.И. Бокия и других сотрудников Спецотдела ГУГБ НКВД СССР. Расстреляна в «особом порядке» 30 декабря 1937 года. Реабилитирована посмертно в 1989. году.
Наталья Николаевна Маркова монархических идей родителей не разделяла. В раннем возрасте вышла замуж за большевика, в результате чего исчезла из семейной хроники.
Если о старшем брате Никлая Евгеньевича Льве Евгеньевиче Маркове (1862–1936) и их сестрах Елизавете Евгеньевне и Екатерине некоторые сведения дал биограф рода, сын Льва Николаевича Анатолий Львович в книгах «Родные гнезда» и «Записки о прошлом», то о младшем брате Николая Евгеньевича Александре сведений он не дал. (Кстати, в Рувики младший брат Н.Е. Маркова назван Ростиславом. Но, в любом случае, исчез из семейной хроники.)
У Николая Евгеньевича Маркова много было двоюродных братьев, но из этого поколения Марковых, в отличие от предыдущего, Львовичей, только он имел причастность к литературному творчеству. Из следующего же поколения щигровских Марковых творческой деятельностью в области литературы будет заниматься лишь Анатолий Львович Марков, о котором речь пойдет в следующей главе очерка.

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. Курск, 2008. – С. 587.
Башкина Т. Тула. Дом Марковых на ул. Миллионной, 1. Интернет.
Бугров Ю. Марков Николай Евгеньевич / Ю. Бугров. Литературные хроники Курского края. Курск: Издательский дом «Славянка», 2011. – С. 280; Интернет: Рувики..
Девянина, Г. Г. Марков Анатолий Львович / Г. Г. Девянина.—Текст : непосредственный // Большая Курская энциклопедия (БКЭ). – Курск, 2004. - Т. 1. - Кн. 2 : Персоналии. – С. 56.63
История народного образования Щигровского уезда. Краеведческое биографическое исследование. – Щигры, 2023. – 40 с.
Качмарский О.И. Кузены Блаватской. Статья в Интернете.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района. Интернет.
Марков А.Л. Родные гнезда; Интернет.
Марков А.Л. Записки о прошлом. 1893–1920. Интернет.
Марков Н.Е. Думские речи. Войны темных сил. Составитель и комментатор Д. Стогов. Ответ. Ред. О.А. Платонов. – М. : Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5.
Марковы // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Анатолий Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 кн. Кн. третья. Родились курянами. – Курск, 2020. – С. 37.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии / О.А. Печурин [Текст] // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Стогов Д.  Предисловие // Думские речи. Войны темных сил / Составитель и комментатор Л. Стогов, ответственный редактор О.А. Платонов. – М.: Институт русской цивилизации, 2011. – С. 5-47; (704 с.).
Русский биографический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. М.: «Эксмо», 2007. – С. 547.
 



ГЛАВНЫЙ БИОГРАФ РОДА МАРКОВЫХ

МАРКОВ
Анатолий Львович
 (28.12.1893 – 10.08.1961)
Прозаик, мемуарист.

Родился Анатолий Марков в деревне Озерне (по другим данным – в селе Покровском) Щигровского уезда Курской губернии в известном дворянском роду Марковых, предки которых в XVII веке, бежав из польско-литовских земель, стали подданными русского государя и обосновались на территории Курского края.
(Впрочем, существуют разные версии происхождения рода Марковых: и от молдавского дворянина Марко Росса, служившего при русском великокняжеском дворе с XV века, и от некоего Марка Толмача, служилого дворянина великого князя Ивана Васильевича III, часто отожествляемого с тем же Марком Россо.)
Что конкретно известно, так это то, что Анатолий Львович – прямой потомок подпоручика свиты императора Александра I  Льва Александровича Маркова (1799–1869), который доводился ему родным прадедом,  внук известного писателя Евгения Львовича Маркова (1835–1903) и сын Льва Евгеньевича Маркова (1862–1936) – выпускника  Орловской военной гимназии, Инженерного училища и Николаевской военно-инженерной академии (1888).
Матерью Анатолия Львовича была Виктория Вячеславовна (урожденная Рышкова) (ок. 1868–1909), выпускница Орловского института благородных девиц. В 1888 году она вышла замуж за Льва Евгеньевича Маркова.
Впрочем, вот как писал Анатолий Львович о знакомстве родителей друг с другом и первых годах их совместной жизни:: «Отец мой, Лев Евгеньевич Марков, сын известного писателя и общественного деятеля прошлого века, окончил Орловскую военную гимназию, Инженерное училище и Академию в 1888 году. В тот же год он женился на матери моей, уже за три года до этого объявленной его невестой. Знакомство их началось ещё в детстве – Марковы и Рышковы были соседями по имениям, – продолжалось и в школьные годы, так как мать моя окончила в Орле Институт благородных девиц. Встречались они на каникулах и дома. Озерна находилась всего в 12 верстах от Александровки, поместья Марковых, что по помещичьим понятиям того времени считалось самым близким соседством.
Дед не счел нужным дать состояния сыну, предоставив его собственным силам и способностям. Отец матери в свою очередь при замужестве дал ей лишь необходимое по понятиям того времени приданое в виде туалетов, серебра и тому подобного домашнего обзаведения, но имения также не выделил, завещав его пожизненно своей жене. По этим причинам отец мой, окончив академию и потому обязанный продолжать военную службу, принужден был принять очень далёкое по тогдашнему бездорожью назначение в Туркестан на постройку железной дороги из Ташкента в Оренбург.
Суровые условия в отсутствие необходимых жизненных удобств во время жизни родителей в Туркестане усугубились еще тем, что родившийся у них сын Женя умер через несколько месяцев, и мать о нем сильно тосковала. Все это вместе взятое заставило отца оставить навсегда военную службу, чтобы избавиться от возможности новой командировки на окраины, где тогда велись военно-инженерные работы».
И раз зашла речь о семье родителей героя этой главы очерка, то отметим, что в 1892 году у Льва Евгеньевича и Виктории Вячеславовны родился сын Николай, в 1893 – Анатолий, потом были дочь Софья (1895) и сын Евгений (1902).
Сам Анатолий Львович о дате и месте своего рождения писал в 1940 году в «Записках прошлого» так: «Божий свет мне суждено было увидать в рождественскую метель 1893 года в ночь с 28 на 29 декабря. Незаметное событие это имело место в деревне Озерне Щигровского уезда Курской губернии в имении отца моей матери Вячеслава Ильича Рышкова. В свое время семья деда была богатая дворянская фамилия наших мест, давшая имя станции Рышково в 10 верстах от Курска, где было их главное имение».
Действительно, род Рышковых был старинный. По данным автора «Исторической летописи курского дворянства» А.А. Танкова, представитель этого служилого рода Селиван Игнатов сын Рыжков упоминается в Курской десятне за 1636 год. Соседями Рыжкова в этом списке служилых людей с окладом в 200 чет были Пашковы, Мезенцевы, Мишустины, Малыхины, Крюковы, Асеевы и многие другие.
А вот так А.Л. Марков описывает родительский дом отца и деда: «Дом в Александровке был полон стариной, вывезенной из Теребужа: дедовскими портретами, строго смотревшими со стен на своих резвых потомков, затейливыми шкафами и шифоньерками красного дерева, с круглыми углами диванами-мастодонтами, изделиями крепостных мастеров, и часами-колонками, стоявшими по углам, которых в детстве мы почему-то особенно опасались. Мне лично казалось, что в сумерки в них открывались дверцы и в тёмные залы выходил кто-то страшный и таинственный…
Жуть навевала на нас, многочисленную родственную детвору, и одинокая могила нашей бабушки, урождённой Детловой, первой жены деда, умершей в молодости и поэтически похороненной в саду, на круглой площадке липовой аллеи. Здесь дед, писатель и публицист 80-х годов, любил писать свои произведения из старой помещичьей жизни. Детьми мы сторонились этого места по инстинкту живых существ перед тайной смерти».
После службы в Туркестанском военном округе, отец Анатолия Львовича, выйдя в отставку, трудился на строительстве железных дорог в Центральной России.
О данном периоде деятельности отца Анатолий Львович писал: «К началу текущего века по окончании постройки дороги отец стал уже обладателем хорошего состояния, которое при наличии двух наследственных имений, хотя временно и находившихся в руках бабушек, позволило ему оставить службу и начать с семьёй оседлую жизнь. К концу девяностых годов отец в компании со своим дядей Николаем Львовичем и братом Николаем Евгеньевичем купили в Туле большой чугунолитейный завод, после чего мы переехали в этот город, если не ошибаюсь, в 1899 году. На Стародворянской улице отцом был выстроен для семьи одноэтажный барский особняк с садом и электрическим освещением, что в те времена в провинции считалось большой роскошью. Лично для меня в это время наступил более сознательный период жизни, так что я вспоминаю нашу жизнь с этого года без значительных пропусков и провалов в памяти.
Стародворянская улица, на которой мы жили, вполне оправдывала тогда своё название, так как сплошь состояла из барских особняков с садами, принадлежащих дворянским семьям Тульской губернии. Ближайшими нашими соседями оказались графы Толстые ; одна из многочисленных линий этой многолюдной фамилии. Впоследствии в одной только Туле я знал три семьи Толстых, не имевших даже дальнего родства друг с другом, хотя и происходивших, несомненно, от одного семейного корня.
Важную информацию для потомков представляет и сообщение А.Л. Маркова о приобретении отцом «у своей тетки Варвары Львовны Шишкиной – старшей из многочисленных теток отца – ее имения Знаменское», располагавшегося в селе Покровском, в 35 верстах от родовых поместий Марковых – Александровки и Теребужа. Так как информация об этом весьма интересная с исторической точки зрения, то слово самому главному биографу рода Марковых: «Имение, как и следовало ожидать, оказалось сильно запущенным, и в нем, несмотря на изобилие дворни, не было налицо самого необходимого даже для продовольствия барской семьи. Еще более мрачными показались нам первые дни пребывания в Покровском, потому что многодневный дождь совершенно расквасил знаменитый курский чернозем, до того жирный, что пахота из-под тяжелого плуга выходила такая, что о ней говорили «выросло бы дитё, когда бы посадили».
Отца в первые деревенские дни в Покровском я не помню, а мать даже и не пыталась привести в порядок расстроенную хозяйственную машину, так как при всем своем добром желании она ничего в этом не понимала, будучи всю жизнь женщиной своего круга, со всеми достоинствами и недостатками институтки старого закала. Привыкшая к обеспеченной светской жизни, красивая и молодая, она жила, смолоду пользуясь всеми благами жизни, предоставив нас, пока мы были маленькими, заботам и попеченью мамок и нянек. Сделавшись в 30 лет хозяйкой и помещицей, она сумела, однако, не опуститься в деревне, как это почти всегда случалось с дамами, долго живущими по усадьбам, а сохранила вид и манеры светской женщины до конца своей недолгой жизни.
Покровская усадьба, в которой мне было суждено провести детство и юношество, была расположена в 7 верстах от небольшой железнодорожной станции Липовская, впоследствии переименованной в Черемисиново, на пути между Курском и Воронежем, в 25 верстах от уездного города Щигров.
Этот мой родной городок, один из ничтожнейших и беднейших уездных городов России, был создан указом Великой Екатерины из чисто административных видов. Стоял он на возвышенности между речками Щигрой и Лесной Платой, и даже через 100 лет после наименования его городом едва насчитывал всего две тысячи жителей. До 1779 года он был однодворческим селом и назывался Троицким на Щиграх. Зато уезд Щигровский был на редкость многолюден, обширен и замечательно плодороден.
По уставу станичной и сторожевой службы, составленному в 1571 году героем Казани князем Воротынским, при царе Иване Грозном отряды детей боярских и других служивых людей должны были выжигать Дикое поле – совершенно незаселённую степь по рекам Тиму, Тускари и Кшени, т.е. именно район Щигровского и соседнего с ним Тимского уездов. «А жечи поле в осенях, в октябре или ноябре по заморозам, и как гораздо на поле трава посохнет, а снегов не дожидаясь, а дождався ведреныя и сухия погоды, чтобы ветер был от государевых украиных городов на польскую степную сторону…».
При подъезде к покровской усадьбе со стороны железной дороги, т.е. с севера, перед глазами путешественника открывается уже описанная выше картина степного имения, и ему в голову даже не могло прийти, что барский дом стоит не на равнине, а над крутым обрывом реки. Усадьба стояла на берегу степной реки Тима, один из берегов которой был высоким, а другой луговым. Впечатление поэтому безмятежной и сливающейся с горизонтом равнины сохранялось у зрителя не только при въезде в усадьбу, но даже и при входе в самый дом. Только при выходе на другой его стороне на большую веранду, завитую сплошь диким виноградом, открывалась перед глазами широкая панорама пруда, мельницы, садов и заречных лугов, среди которых причудливо извивалась река. Река Тим являлась границей владения отца, так как луга за нею уже принадлежали большому и богатому селу Покровскому, делившемуся всё той же рекой на две части: собственно село Покровское и Заречье. В первом находилась волость и так называемая «старая церковь» во имя Покрова, в отличие от «новой», выстроенной в Заречье отцом, к приходу которой принадлежала вся наша семья.
Отцу не только пришлось постепенно перестроить дом и все службы усадьбы, которые ко времени вдовства Варвары Львовны сильно пострадали от времени и бесхозяйственности, но и вообще перестроить наново всё хозяйство. Инженеру по образованию, отцу не представляло больших затруднений хозяйственным способом привести все постройки в порядок. Имея среди дворни и в соседнем селе каменщиков, столяров, плотников и кровельщиков, не приходилось ему никого из специалистов выписывать из города, покупать и привозить со стороны строительные материалы. Лес был свой, кирпич для построек и кладок делался в самом имении, где был собственный кирпичный завод, по мере надобности периодически возобновлявший свою деятельность.
Года через три-четыре после перехода Покровского в руки отца всё было приведено им в порядок; службы, дом, конюшни и скотные дворы были заново ремонтированы или построены новые. Одновременно было реорганизовано и полевое хозяйство, до того находившееся при старухе помещице в первобытном состоянии. Для него были выписаны всевозможные сельскохозяйственные машины: сноповязки, сеялки и косилки, конные грабли и т.д.
В 1902 году был закончен постройкой и пущен в ход винокуренный завод, гнавший спирт из картофеля и свёклы. В удачные годы он давал один отцу до 12 тысяч в год дохода. С его открытием в мрачных комнатах нижнего этажа поселился винокур хохол-самостийник Шелест, человек маленького роста, но зато огромной амбиции, певший под аккомпанемент гитары тенором заунывные украинские песни. Много лет спустя, во время гражданской войны, на Украине он стал правой рукой батьки Петлюры, и надо полагать, хоть на короткий срок получил удовлетворение своему непомерному самолюбию.
Как уже отмечалось в предыдущих главах, в 1902 году у Льва Евгеньевича и Виктории Вячеславовны родился сын Женя, и на его крестины из Воронежа приехал дед Евгений Львович, который подарил внуку-тезке на «зубок» земельный участок в Крыму. На этом участке Лев Евгеньевич возвел двухэтажную дачу. В повествовании А.Л. Маркова это выглядит так: «Дед передал своё право на землю моему отцу, который в тот же год получил участок у села Геленджик Черноморской области на берегу моря. В пять лет отец привёл его в культурное состояние, разбил 8 десятин виноградника и выстроил двухэтажный каменный дом оригинальной архитектуры, рассчитанный на сопротивление не только свирепому ветру норд-осту, дующему здесь зимой, но и способный выдержать целое землетрясение».
Но возвратимся к рассказу А.Л. Маркова об усадьбе в Покровском.
«Одновременно с перестройкой усадьбы, – сообщает он в книге «Родные гнезда», – отец занялся и улучшением породы скота, в особенности же совсем запущенного после смерти Шишкина его вдовой конного завода. К началу войны отцу удалось этот завод поставить на твёрдую ногу, и весь его состав, за исключением рабочих лошадей, уже являлся чистопородными орловскими рысаками, сплошь вороными и не меньше двух аршин росту. Каждую весну на конские ярмарки в Тим, Щигры и Курск, а также на знаменитую Коренную кучера и конюхи Покровского выводили от пяти до десяти молодых лошадей на продажу. Мама положила начало, а мачеха, обнаружившая большие хозяйственные способности, затем развила в усадьбе крупное молочное хозяйство, ставшее перед войной лучшим во всей губернии. По вечерам, когда пригонялось с поля коровье стадо из 60 чудесных розово-белых симменталей во главе с могучим красавцем быком, начинали свою песню на всю усадьбу полдюжины молочных сепараторов, в унисон тянувших свою однообразную симфонию.
Для надобностей конского завода и улучшения крестьянских лошадей отец ежегодно держал у себя в усадьбе двух жеребцов-производителей из курского отделения Императорской государственной конюшни. Жеребцы эти были всегда: один – чистый орловец, другой – огромный першерон или клейдесдаль. Скрещивание последнего с рысистыми кобылами давало сильную и достаточно быструю в езде породу рабочей лошади. Обязательным атрибутом при казённом жеребце были сопровождающий его из Курска солдат-конюх, попона и ведро, украшенные государственным орлом.
По уставу государственного конезаводства жеребцов предоставляло правительство на частные конские заводы даром, за стол и квартиру, но кроме обслуживания жеребцом завода на его обязанности лежало также и улучшение породы лошадей округа. Для регистрации этих обязательных мезальянсов при жеребцах прилагалась особая тетрадь на гербовой бумаге, каждая страница которой представляла собой свидетельство о рождении будущего жеребёнка, а корешок являлся квитанцией уплаты за лошадиный брак. Цена случки колебалась в зависимости от качества жеребца от 5 до 25 рублей.
В результате этих разумных мер правительства порода крестьянских и помещичьих лошадей нашей местности в какой-нибудь десяток лет изменилась на моих глазах до неузнаваемости. Редкий мужик-середняк, имевший 2-3 лошади на дворе, не имел полукровного, а то и чистого жеребёнка орловских кровей, уже не говоря о богатых крестьянских дворах, где праздничный выезд на деревенское гулянье на рысаке считался своего рода вопросом самолюбия.
Бегами отец не интересовался и к увлечению ими относился отрицательно, справедливо считая, что они являются одной из причин разорения поместного дворянства. К моменту революции рысистый завод отца достиг более сотни лошадей различного назначения, как-то: заводских кобыл, жеребцов, ездовых, рабочих и молодняка, ещё ходившего в табуне.
Кроме лошадей и коров, в покровской усадьбе издавна разводились свиньи йоркширы и полукровки, число которых, насколько я помню, достигало до нескольких сот всяких размеров и калибров. Свинота эта занимала особые помещения, по туземному именовавшиеся свинятниками. Они составляли большую часть скотных дворов усадьбы. Длинные одноэтажные здания, построенные четырёхугольником вокруг «свинячьего двора», они до половины своих стен были завалены для теплоты соломой и навозом, политым извёсткой. Это обстоятельство в совокупности с постоянно лежавшим в корытах «месивом» для откармливания так называемых «кормных» свиней, служило тому, что в свинятниках водились сотни крыс, представлявших для меня в детстве предмет охоты. Охотничьи воспоминания в свинятниках были первыми в моей охотничьей карьере. Для соединения приятного с полезным отец подарил нам с братом малопульную винтовку «монтекристо» для избиения крыс и в виде поощрения платил нам по копейке за каждую убитую крысу. В дни удачи эта охота приносила нам до рубля в день, но зато требовала время от времени перерыва, так как крысы скоро нас узнавали и становились слишком осторожными.
Ежегодно за откормленными до неприличия свиньями в усадьбу являлись специальные скупщики. Неистово оравших толстух рабочие валили на телеги, по одной на каждую, привязывали верёвками, и затем длинная процессия вытягивалась по направлению к станции под непрерывный аккомпанемент хриплого свинячьего крика. Надо сказать, что свиньи, как это ни странно, скотина чрезвычайно нервная и в буквальном смысле слабосердечная, что, вероятно, объясняется их излишним ожирением. Иногда при слишком грубом обращении во время погрузки, в особенности в жаркие дни, свиньи помирали от разрыва сердца и волнения.
Продав имение отцу и переселившись доживать свой век в Щигры, бабушка Варвара Львовна до конца жизни не оставила привычек старой крепостной барыни, чему способствовало то обстоятельство, что она была независима в средствах, уважаема и жизнь её, тихо протекавшая в уездном особняке, мало чем отличалась от прежнего времени. При доме её, всегда изобиловавшем женской прислугой, жило постоянно с десяток девчонок, изучавших под руководством старых горничных тонкости службы в хороших барских домах, чтобы в последствии, войдя в года, поступить по рекомендации бабушки на самостоятельную службу в одно из помещичьих имений родственников или знакомых Шишкиных».
Служба отца была связана с постоянными перемещениями по железнодорожным веткам и путям.  Естественно, вся семья Льва Евгеньевича следовала с ним. Поэтому детство Анатолия Львовича Маркова стало богато на путешествия. Впрочем, слово самому герою очерка: «В зависимости от передвижения отца по службе мать с нами, детьми, переезжала время от времени вдоль строящейся линии, меняя место жительства. Жили мы последовательно по этим причинам в селах Охочевке, Озерне, городах Льгове, Брянске, Калуге и Туле. В связи с подобным кочевым образом жизни мы с сестрой и двумя братьями все родились в разных местах. Старший мой брат Николай увидел свет в 1892 году в помещичьем имении на станции Охочевка, я – в Озерне, там же в 1895 году родилась сестра Соня и, наконец, младший Евгений, отставший от нас на много лет, уже в имении отца – Покровском». (Покровское располагалось в 7 верстах от железнодорожной станции Черемисиново и в 25 верстах от Щигров.)
Так как отец Анатолия постоянно находился в разъездах, то воспитанием детей в основном занималась мать Виктория Вячеславовна. Владея несколькими иностранными языками, она обучала сыновей и дочь немецкому и французскому языкам.
Получив домашнее первоначальное образование, Анатолий Марков в 1905 году поступил в Тульское реальное училище, где уже учился его старший брат Николай. Но в 1907 году перешел в только что открывшуюся Тульскую дворянскую мужскую гимназию.
На время его учебы в этих образовательных учреждениях выпали революционные события 1905–1907 годов, к которым он отнесся резко отрицательно, хотя революционный порыв их щигровских владений не коснулся. Впрочем, собственные воспоминания А.Л. Маркова о том времени: «Тогда же в белой зале реального училища в Туле мы, детвора, впервые играли в революцию уже с соблюдением всех приличествующих сему аппарансов. Чёрные пели «Боже, Царя храни», красные ; «Марсельезу».
В Туле в 1904-05 годы городская мелкота вследствие революционной пропаганды вдруг почувствовала себя хозяевами жизни и приняла весьма агрессивный тон и поведение. Всё это, как в зеркале, в миниатюре отразилось и на малышах нашего училища».
А вот его размышления о революционных событиях в Щигровском уезде Курской губернии: «Аграрные беспорядки 1905-07 годов, охватившие всю европейскую Россию, почти не коснулись нашего имения и близ его лежавших мест. Помнится, что за всё время так называемой первой революции у нас сгорел лишь один стог сена на дальнем лугу, да и то причины этого остались весьма спорными: не то сожгли «забастовщики», не то просто пастушата, баловавшиеся с огнём. Между тем, нахождение во главе уезда либералов группы Щекина, конечно, не могло не дать своих результатов, и в 1905 году Щигровский уезд был ареной больших революционных событий.
Между тем, нахождение во главе уезда либералов группы Щекина, конечно, не могло не дать своих результатов, и в 1905 году Щигровский уезд был ареной больших революционных событий, – сообщает он в своих «Записках» не без язвительности. – Местные «освободители» во главе с членом 1-ой Государственной думы Пьяных – крестьянином соседнего с нами села Липовского ; успели даже, хотя и на короткое время, устроить Щигровскую автономную республику. Процесс этой «республики» через год имел место в курском военном суде и наделал в то время большой шум».
Не нашел Анатолий Львович добрых слов и для Тульского реального училища, в котором «первые впечатления, вынесенные из школьной жизни, оказались весьма неприятными». Значительно теплее он отзывался о Тульской дворянской гимназии.
Зимой 1907 года Льва Евгеньевича Маркова выбрали уездным предводителем дворянства Щигровского уезда Курской губернии, и он, оставив семью в Туле на попечении Виктории Вячеславовны, перебрался в Щигры. К этому времени отношения между ним и его женой были довольно натянутыми из-за его связи с их гувернанткой Марией Васильевной. (Виктория Вячеславовна даже пыталась покончить жизнь самоубийством - стреляла в себя из револьвера.) А осенью 1908 года, когда Виктория Вячеславовна с детьми переехала на зиму в Тулу, Лев Евгеньевич переселился в Курск, где жила Мария Васильевна, и в Тулу к семье наезжая лишь временами. Конечно, это не укрылось от глаз гимназиста Анатолия, вызывая в его душе боль и обиду за мать.
В 1909 году Виктория Вячеславовна трагически погибла во время пожара в здании одного из тульских кинематографов. Пыталась спасти своих и чужих детей. Похоронили ее «в ограде новой церкви в Заречье. Над могилой поставили памятник с белым плачущим ангелом». А в Покровском в скором времени в качестве хозяйки имения появилась Мария Васильевна, которую старая прислуга Марковых «встретила в штыки».
С переездом Марии Васильевны в Покровское все наши родные, а также и все знакомые дворянские семейства перестали бывать у нас в доме. Тем фактом, что отец открыто поселил у себя в семье свою любовницу, было оскорблено всё общественное мнение и в особенности негодовало дворянство, оскорблённое тем, что их предводитель, нарушая семейные начала, игнорирует все правила приличия. Отец, конечно, об этом знал, но в наших интересах не считал возможным вступить в брак с Марией Васильевной, пока мы ещё не вышли из детских лет. Он сам в юности имел мачеху и сохранил об этом обстоятельстве самые неприятные воспоминания. По отношению к общественному мнению он поэтому держался вызывающе, не позволяя никому мешаться в свои семейные дела. Из-за этого у него вышел однажды в курском дворянском собрании крупный скандал, окончившийся большими неприятностями для обеих заинтересованных сторон.
Во время дворянских выборов в великолепном зале курского Дворянского собрания отец вопреки всем обычаям и приличиям привёл и усадил на хорах Марию Васильевну на местах, предназначенных для дам дворянства. Эти последние, неожиданно увидев рядом с собой «содержанку» щигровского предводителя, возмущённо покинули хоры, и бедная Мария Васильевна, красная, как помидор, осталась в позорном одиночестве. Подобная вещь была, несомненно, вызовом всему дворянству и издевательством над всеми традициями своего круга, но к этому времени уже характер отца стал вообще неудобен в общежитии.

С годами, живя в своей усадьбе и уезде в качестве всесильного предводителя и состоятельного помещика, независимого от каких бы то ни было местных властей, отец постепенно стал терять чувство меры и перестал ограничивать свои взгляды и желания, считаясь в своих поступках только с самим собой. Годами видя кругом беспрекословное подчинение и страх перед ним, он дал волю своему и без того резкому и властному характеру, и скоро нрав его стал очень тяжёлым для семьи и окружающих. Перед революцией характер отца стал обнаруживать черты его предков, для которых не было другого закона, кроме собственной фантазии.
Уже не говоря об окрестном населении, с которым он обращался как с собственными крепостными, отец подчас был невозможен и с себе равными. Помню, что тётка Софья Вячеславовна Бобровская рассказывала мне однажды, что губернатор жаловался ей на невозможно вызывающий тон отца всякий раз, когда ему приходилось с ним разговаривать. Уж если с начальником губернии говорилось в таком тоне, то, что же было с остальными смертными?!
По переезде в Покровское отец окончательно разделался с заводом в Туле, причём продал за бесценок, чтобы как-нибудь развязаться с ним. Покупателями оказались бывший управляющий заводом Куликов и бухгалтер Усов, которые в своё время сумели воспользоваться неурядицами в семье хозяина и, что называется, не «зевали на брасах», составив собственный капитал.
Широкая жизнь, которую отец вел на три дома, отразилась на его материальном положении, и, переехав в деревню, папа вместе с Марией Васильевной усиленно занялся хозяйством для поправления пошатнувшихся обстоятельств. Надо отдать им справедливость, оба работали на совесть, вставая и ложась с петухами и проводя весь день в поле и на скотных дворах. Результаты сказались через несколько лет, и перед войной дела отца приняли цветущее состояние. В то время, как по всей России поместное дворянство поголовно разорялось и обезземеленное, оторвавшись от земли, переходило на положение чиновников, отец, благодаря своей энергии, упорной работе и помощи Марии Васильевны, богател, прикупал землю и перед революцией обладал состоянием больше миллиона рублей.
Как и все мужчины у нас в роду, отец был очень большого роста и широкий в плечах. Располнев к сорока годам, как и все Марковы, он стал более чем громоздким мужчиной внушительного вида и веса. В упоминаемое время он весил около шести пудов, оставаясь физически вполне здоровым и крепким человеком, отнюдь не чувствующим приближения старости. Это сыграло с ним однажды плохую шутку, когда, собираясь на охоту с борзыми, папа почему-то разгорячился и совсем по-молодому вскочил в седло, не учитывая своего веса. Кабардинский конёк под ним, видная и крепкая лошадка, не ожидавшая от своего седока таких энергичных действий, не выдержал сразу придавившей его тяжести и позорно завалился на бок, придавив при этой оказии ногу отцу. Мрачный, как туча, отец поднялся с земли, прихрамывая, ушёл в дом, и с тех пор уже ни разу не садился в седло.
Зато незаурядные таланты Мария Васильевна обнаружила по хозяйству, в особенности «по коровьей части». В течение нескольких лет она развела прекрасную породу коров-симменталей и поставила молочное хозяйство не только на широкую ногу, но и на большую высоту. Алексеева жена Лукерья и сам Алексей, к которым перешло в руки это дело после увольнения старых служащих, оказались её незаменимыми помощниками. Каждую осень и весну на выставках в Курске, Харькове и Москве наши коровы получали всевозможные награды и медали, которыми Мария Васильевна скоро наполнила целый шкаф в гостиной и которыми законно гордилась».
Вот такое описание своего детства на фоне семейной жизни и общественной деятельности отца приводит А.Л. Марков в книге «Записки о прошлом». А в следующем отрывке  он рассказывает о своей поездке в Крым, где после смерти деда Евгения Львовича за их отцом в качестве наследства значились земельный участок и дом (дача): «В конце лета отец неожиданно предложил мне съездить в Геленджик, который я очень любил, пользуясь тем, что туда ехал наш уездный следователь Иванов, который мог быть моим ментором. На семейном совете перед этим было решено, что зиму я пробуду дома, а экзамен в корпус буду держать только весной 1910 года прямо в пятый класс. Таким образом, спешить было некуда, и я мог пробыть на Кавказе до конца сентября, когда у следователя кончался отпуск.
Кроме нас с Николаем Ивановичем и исправника, через неделю наша колония пополнилась дядей Бобровским, приехавшим с сыном Юрой. У дяди на Тонком Мысу тоже была своя дача, большая и очень оригинальной постройки, так как он, будучи инженером, сам выстроил её из пустотелого кирпича, бывшего в то время новинкой. Мы с Ивановым жили в имении отца, но не в доме, мрачном железобетонном здании крепостного вида, а в домике управляющего Ивана Григорьевича. Отцовский дом со дня его постройки стоял без всякой обстановки и мебели и в нём ещё никто не жил.
…Лет за пять до войны Геленджик и его окрестности, благодаря прекрасному и очень здоровому климату летом, стал расти и участки земли дорожать с каждым годом. В 1913-14 годах цены на землю стали уже чисто спекулятивными, квадратная сажень доходила до 25 рублей золотом. Усадьба отца размером около 9 десятин достигла, таким образом, полумиллиона рублей. К этому времени всё побережье геленджикской бухты на расстоянии десятка вёрст представляло собой уже сплошной ряд дач и садов, а Тонкий Мыс, где мы жили, стал модным курортом Солнцедаром, с гостиницами, санаториями и купальнями».
Эти выдержки из книги приведены потому, чтобы у современного читателя сложилось более полное понимание о жизни как «старых барчуков», так и новых барчущат перед революционными событиями 1917 года.
В 2010 году Анатолий Львович, окончив Тульскую дворянскую гимназию, поступил в Воронежский кадетский корпус, учебу в котором завершил в 1913 году. Затем год учился в Николаевском кавалерийском училище, из которого вышел корнетом в 1914 году. В эти годы время от времени наезжал в Щигровский уезд, где занимался охотой, приемом гостей, встречами с девушками-дворянками из соседних поместий.
«Не обошлось и без поездки в Щигры, весёлых балов, обедов и т.д., – рассказывает он об одном из таких посещений малой родины, попутно давая некоторые сведения о своей сестре Софье. – Сестра Сонюша, окончившая весной 1916 года институт с золотой медалью, с осени училась в Москве на курсах французской литературы, совместно с кузиной Алей Гоголь, которая избрала себе специальностью английский язык. В Москве сестра вращалась в литературных и художественных кругах Белокаменной, так как жила на квартире у артистки Художественного театра Книппер-Чеховой».
А вот службу выпускник Николаевского училища начинал в 12-м драгунском Стародубском полку. Отсюда был переведен в Ингушский конный полк Кавказской туземной дивизии. В ее составе принял участие в сражениях 1-й мировой войны. Имел ранения, травмы, контузии и боевые награды.
В 1916 году, мотаясь с контузией головы по военным госпиталям Крыма, познакомился с супругой поручика Станислава Ченгери Евгенией Константиновной, служившей медсестрой в одном из госпиталей. Между ними возникли любовные отношения, которые привели к тому, что Евгения Константиновна развелась с мужем и стала женой Анатолия Маркова в 1917 году. 
Вот как А.Л. Марков пишет о своей встрече с будущей женой: «В начале октября 1916 года в лазарет к нам прибыл контуженный на фронте поручик 17-го Туркестанского стрелкового полка Ченгери с молодой женой-врачом. Он был тяжело контужен под Саракамышем в начале войны, долго лежал в госпитале и, едва оправившись, сделал предложение ухаживавшей за ним докторше. Хотя свадьба их была всего несколько месяцев тому назад, уже было видно, что семейный очаг Ченгери начинал чадить. Брак оказался неудачным. Евгения Константиновна своего молодого мужа не любила и вышла за него, сама не зная почему. Ни красоты, ни материального обеспечения у Ченгери не было, хотя он принадлежал к хорошей семье и был добрый человек. Вероятнее всего, в этом браке сыграла роль, с одной стороны, бабья жалость к покалеченному человеку, с другой стороны, преданная любовь поручика. С первых же дней приезда четы Ченгери в Аббас-Туман мы взаимно почувствовали с Евгенией Константиновной влечение друг к другу. Этому способствовало то обстоятельство, что сам Ченгери скоро уехал в Кисловодск, а я стал проводить все дни с его женой».
А вот так о Евгении Константиновне в предисловии к книге А.Л. «Записки о прошлом» пишет дочь Анатолия Львовича Евгения Львовна: «Моя мать, Евгения Константиновна фон Эггерт, после окончания гимназии во Владивостоке училась на медицинском факультете в Санкт-Петербурге и была отправлена врачом на фронт. Мама была награждена Георгиевским крестом за спасение раненых с поля боя. Родители встретились во время «Великой войны» в 1916 году, вместе прошли гражданскую в рядах Добровольческой армии, и никогда не расставались до конца своих дней».
Последний раз Марковы собрались в Покровском в 1917 году. В изложении А.Л. Маркова это выглядит так: «Масленица 1917 года, проведённая в родных местах, была самой веселой за всю мою жизнь. В Покровское съехалось множество родных, в особенности молодежи обоего пола, и дни проходили сплошным праздником. Были веселы и старики, так как война оживила сельское хозяйство. Отец с мачехой были прекрасными хозяевами и работали в течение последних лет, не покладая рук, над нашим благосостоянием. Они привели отцовские имения в такое цветущее состояние, что Мария Васильевна по секрету как-то поделилась со мной, что их капиталы давно перевалили за миллион».
В годы Гражданской войн Анатолий Львович Марков был на стороне Белой армии. В звании ротмистра воевал в рядах офицерского конного полка Добровольческой армии на юге России. Вновь имел ранения и награды. Когда деникинцы дорвались до Курской губернии, его в их рядах не было: он умудрился быть то в Крыму, то на Кавказе, то в Киеве, то снова в Крыму. Участвовал в облавах на коммунистов и подпольщиков, которых его подручные безжалостно, без суда и следствия, убивали.
Пока А.Л. Марков находился в Причерноморье, на его малой родине в Щигровском уезде произошли веховые, знаковые события, связанные с Февральской и Октябрьской революциями и установлением Советской власти. И жители деревни Крутое активно участвовали в революционной борьбе.
Согласно данным местных краеведов, «после установления Советов в Щиграх в селе Крутое тоже создается народная власть. Создается Мелехинский волостной исполнительный комитет (в состав которой входило и село Крутое), он был избран в  феврале 1918 года. На волостном съезде Советов, которые вначале созывались каждый месяц, затем 1 раз  в три месяца, было принято решение, что Волостной съезд Советов являлся высшим органом власти  на территории волости».
Позже, когда для организации бедноты и успешной борьбы с кулачеством Декретом СНК от 11 июня 1918 года был создан комитет деревенской бедноты – «комбед», в селе Крутое в него вошли активисты: Безгин Василий Дмитриевич, Першин Василий и Ф.И. Поздняков Они, как сообщают краеведы,  сыграли большую роль в деле распределения конфискованных земель, в деле снабжения продовольствием рабочих центров и Красной Армии.
Свои изменения в жизни населения Щигровского уезда, в том числе и деревни Крутое, некогда крепкой вотчины помещиков Марковых, внесла и Гражданская война 22 сентября 1919 года Щигровский уезд был оккупирован белогвардейцами Деникина. Но уже в период с 21 по 29 октября в результате боев отрядов Красной Армии с деникинцами сопротивление белогвардейцев было сломлено. Как установили щигровские краеведы, 9  стрелковая дивизия получила приказ наступать на Курск и Щигры. 10 ноября был дан приказ выйти на рубеж Ново – Николаевка, Никольское, ст. Охочевка, Крутое, Лозовка. В ожесточенных боях 13 ноября Крутое были освобождено. А в декабре 1919 года вся территория Курской губернии была полностью очищена от деникинских войск. Их остатки покатились обратно на юг России.
После поражения белогвардейского движения 22 февраля 1920 года А.Л. Марков с женой Евгенией Константиновной (урожденной фон Эггерт) и маленькой дочкой Евгенией эмигрировал из Новороссийска в Египет, где с 1922 года по 1952 год служил в англо-египетской полиции.
Его отец Лев Евгеньевич Марков, послужив в Белой армии на строительстве фортификаций и дорог, также стал эмигрантом. Жил в Сербии. Участвовал в антисоветском движении эмигрантов. Умер на чужбине в Египте в 1936 году. Похоронен на греческом православном кладбище в Александрии. Еще раньше его умерла его вторая супруга Мария Васильевна.
Старший брат Николай, исключенный в 1909 году из Воронежского кадетского корпуса, был сторонником Белого движения. Но в 1919 году, заболев сыпным тифом, умер в Покровском. О младшем брате Евгении, учившемся в 1913 году в Воронежском кадетском корпусе, сведениями А.Л. Марков не поделился. О сестре Софье бегло сказано, что в годы революции и Гражданской войны жила в Москве, в 1917 году хлопотала перед А. Керенским об освобождении отца, арестованного в Щиграх как представителя «старого режима». Дальнейшая ее судьба неизвестна. 
Проживая в Египте, Анатолий Львович Марков, помимо службы в полиции и параллельно с ней, занимался журналистской и литературной деятельностью, публиковал под псевдонимом Шарки исторические очерки, воспоминания, рассказы в русских эмигрантских изданиях «Новое время» (Белград), «Русское время», «Возрождение» (Париж).
В 1940 году 18 ноября, он завершил «Записки о прошлом», во многом повторяющие другие его произведения – «Люди древнего благочестия», «Забытая старина», «Кадеты и юнкера», – но с издательством этого автобиографического проекта ему при жизни не повезло. И оно с его коротким предисловием: «Эти воспоминания о прошлом я посвящаю с любовью и уважением другу и жене моей, верному спутнику на жизненном пути – Евгении Константиновне Марковой», – долгое время хранилось в архиве его семьи.
В 1952 году за ряд статей по истории Византии, опубликованных во французской и греческой прессе, был избран почетным членом Византийского института в Мадриде.
В 1958 году после смены политического режима в Египте Анатолий Львович переехал с женой в США. Здесь продолжил журналистскую и литературную деятельность. Публиковался в таких изданиях, как «Общее дело», «Россия» (Нью-Йорк), «Русская мысль», «Наш путь» (Шанхай), «Военная быль», «Новое русское слово», «Наши вести», «Часовой».
В августе 1961 года он, по воспоминаниям его дочери Виктории, закончил свою книгу «Кадеты и юнкера», которая была издана уже после его смерти стараниями его однокашников-кадет и эмигрантов в том же 1961 году.
Умер последний представитель большой литературной династии Марковых на Щигровской земле Курского края Анатолий Львович Марков (второй) 10 августа 1961 года в Сан-Франциско и похоронен в этом городе. Как сказано в БКЭ, к этому времени в его творческом багаже уже были книги «Люди древнего благочестия» и «Забытая старина». А после смерти писателя стараниями его дочерей Евгении и Виктории в 1962 году увидела свет книга «Родные гнезда», в которой А.Л. Марков под напором ностальгических чувств по малой родине описывал курские места.
Естественно, в советское время этих книг в России не издавали по идеологическим причинам. И только после смены политического строя на новых конъюнктурных волнах книга «Кадеты и юнкера» в 2001 году была переиздана в Москве небольшим тиражом. Поэтому ничего удивительного в том, что до курских читателей она не дошла, нет. Но есть Интернет, благодаря которому, можно прочесть все эти книги, а если и не все, то самые известные – «Родные гнезда» и «Записки о прошлом»..
Чем они хороши, так это информативностью, в том числе о роде Марковых и в описании природных, культурных и бытовых моментов Щигровского уезда и Курского края в целом конца XIX – начала ХХ века. Например, уездный город Щигры гимназист Анатолий Марков запомнил и позже описал таким: «Щигры, наш уездный городишко, представлял собой один из тех крохотных глухих городков, которых немало в черноземной полосе России. Несмотря на то, что он стоял уже более 20 лет на железной дороге из Курска в Киев, население его едва достигало двух тысяч человек, т.е. он был меньше многих сел своего собственного уезда. Между тем Щигры были административным центром богатейшего уезда Курской губернии, считавшейся по качеству земли лучшей во всей России. Крохотная тенистая речушка, именующаяся полупрезрительным именем Щигорчиха, не спеша, пологим изгибом течет по городу. Над ней – кое-где редкие, наклонившиеся к воде ракиты, на мостках, сверкая здоровенными икрами, бабы яростно бьют вальками мокрое белье, звонко перекликаясь друг с другом. На тихой осенней воде гогочут гуси, размахивая белыми крыльями. На берегу в пыльных лопухах и крапиве мирно роются свиньи. На сваях вихрастые босоногие мальчишки удят рыбу. По пустынной широкой площади, где круглый год не просыхают лужи, бредет красная одинокая корова и, зайдя в речку напиться, смотрит на стучащую по мостику нашу телегу, задумчиво пуская слюни.
Посередине города на площади по нескольку раз в год шумит ярмарка вокруг местной достопримечательности – огромной и глубокой лужи, по которой даже в июльскую жару плавают утки. В старые николаевские времена жители, по рассказам стариков, промышляли тем, что за хорошие деньги вытаскивали из грязи завязшие в ней помещичьи экипажи. Вокруг площади, как полагается во всех провинциях, расположены все присутственные места города и поповка. Здесь же живут по зимам представители уездной аристократии из тех помещиков, которые не покидают для столиц свои родные местности. Среди них наши родственники Рышковы, Бобровские и Шишкины. Здесь же в собственном доме зиму и лето живет не раз поминавшаяся выше бабушка Валентина Львовна Поликарпова, в доме которой помещается канцелярия предводителя дворянства, т.е. отца».
Что ж, и сюжетная картинка дана, и чувства показаны, и образность присутствует, и в ироничности не откажешь. Все имеется. Но считать Анатолия Львовича Маркова патриотом Отечества, как об этом пишет учительница краеведения Озерской школы Щигровского района Г.Н. Дрынова в интернетстатье «Родные гнезда. А.Л. Марков – русский офицер, писатель, журналист», вряд ли стоит. Особенно в свете современных военных событий на Украине, когда на стороне бандеровского, нацистского киевского режима, возмечтавшего о победе над Россией, находятся все страны НАТО во главе с США, страны ЕС и прочая антирусская, антироссийская нечисть, возжелавшая реванша за нашу победу в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Исходя из посыла Г. Дрыновой, патриотами надо признавать нынешних беглецов за границу, охаивающих Родину и русский народ, а не воинов, сражающихся с необандеровцами и европейскими неофашистами на полях Донбасса, Новороссии, да и на Курской земле в Суджанском районе.
К тому же неплохо бы вспомнить, что в рядах Красной Армии, разбившей белогвардейцев и их союзников из стран все той же Европы, Америки и Азии, сражались кадровые офицеры бывшей императорской армии. И их было в два раза больше, чем в Белой армии. Вот их и стоит считать патриотами Отечества, а не Юденичей, Врангелей, Колчаков и Марковых-белогвардейцев.
Неплохо было бы вспомнить писателя Николая Николаевич Асеева (1889–1963), родители которого были дворянами. А род Асеевых на Курской земле обосновался в конце XVI или в начале XVII века. У Аркадия Петровича Гайдара–Голикова (1904–1941) мать также дворянка, дочь офицера. И у курского педагога и писателя Юрия Александровича Липкинга (1904–1983) родители из старинного дворянского рода. В 1-ю мировую войну его отец был генералом, а после революции и Гражданской войны преподавал военное дело красноармейцам-пограничникам. Но эти земляки курян по заграницам не бегали, а в годы Великой Отечественной войны защищали Отечество и художественным словом, и делом, не жалея жизни.
Но о том, что А.Л. Марков входил в число представителей литературного поля Курского края, знать все же стоит, как стоит и прочесть его произведения. Лишним это не будет, ибо знания никогда лишними не бывают, карман не тянут, плечи не отягощают, хотя печали множат… К тому же в них история края, в том числе история развития литературы, что весьма ценно для краеведов.
А вот за организацию в Озерковской школе музея рода Марковых, своих земляков, среди которых были писатели, художники, ученые все педагоги, принимавшие в этом участие, заслуживают уважение и слова искренней благодарности курян.
Что же касается города Щигры и Щигровского уезда в конце XIX века, то из интернетстатей, претендующих на официальный статус, следует, что по данным Всероссийской переписи 1897 года  численность населения уезда составляла 150 030 человек (72 475 мужчин и 77 775 женщин). В городе Щигры проживало 6061 человек. При этом площадь уезда составляла около 2903 квадратных верст или 3303 квадратных километра. Правда, в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона приводятся иные данные: в уезде проживало 150 585 жителей, а в Щиграх – 3329 человек. Но в любом случае Щигровский уезд считался одним из самых слабонаселенных уездов Курской губернии. При этом 99,8 % населения составляли русские и православные. (В России по переписи крестьяне составляли 97 % населения, мещане и купцы – 1,5 %, духовенство – 0,5 %, а дворяне – только 0,3 %.)
Как следует из официальных документов того времени, по состоянию на конец XIX века, общее количество населённых пунктов Щигровского уезда – 420, в том числе городов  – 1 (Щигры), сел и деревень – 230, селец, усадеб, хуторов и прочих малых поселений – 189. Наиболее крупные из них значились Покровское (5000 жителей), Карандаково (4000), Нижне-Гурово (3800), Красная Поляна (3300), Липовское (3200), Ясенки (3200).
Что же касается такой важной части жизни уезда, как здравоохранение и образование, то на начало XX века в Щигровском уезде насчитывалось 4 врачебных участка, 3 земских больницы, 1 приемный покой. В медицинских учреждениях работало 4 врача, 8 фельдшеров, 4 акушера. Примерно то же самое было и других уездах, например, Льговском и Дмитриевском.
На начало XX века в уезде было 90 школ, из них земских – 46, церковно-приходских – 11 и начальных школ грамоты – 33. Общее количество учеников – 4853 (3988 мальчиков и 865 девочек).
О промышленности в Щиграх в энциклопедическом словаре 1904 года сказано следующее: «Его промышленное и торговое значение ничтожно. Многие жители города и пригородней слободы занимаются земледелием и свиноводством. Город похож на большое село, плохо обстроен. В нем 4 завода, из них более значительная крупорушка, где работает 9 рабочих».
И в этом А.Л. Марков не погрешил.
В феврале 1920 года, когда А.Л. Марков отправлялся в эмиграцию, то на территории его малой родины в Щигровском уезде по решению советских властей были созданы волости, в том числе Мелехинская – по названию волостного села. И на территории Мелехинской волости, как установили краеведы, было создано 15 сельских советов, в том числе Крутовский, 1-й Патепский, 2-й Патепский и Куначинский. При этом на территории села Крутое было 486 домохозяйств, на территории первых Патепок находилось 147 домохозяйств, на территории вторых  Патепок – 73 домохозяйства, на территории Кунач – 132 домохозяйства.
Об имениях Марковых, скорее всего разграбленных, никто в сельсоветах не вспоминал. С глаз долой – из сердца вон…

Лит.: БКЭ. Т. 1. Кн. 2. – Курск, 2008. – С. 56.
Башкина Т. Тула. Дом Марковых на ул. Миллионной, 1; Интернет: Проза.ру.
Бугров Ю. Марков Анатолий Львович / Ю. Бугров // Литературные хроники Курского края. – Курск: Издательский дом «Славянка», 2011. – С. 278; Интернет.
Бугров Ю.,А., Лагутич М.С.  Курская книга памяти РККА. – Курск, 2013. – 52 с.
Печурин О.А. Династия Марковых в Курской губернии / О.А. Печурин [Текст] // История и современность Курского края: региональное учебное пособие. – Курск, 1998. – С. 260-266.
Девянина Г.Г. «Курский» писатель Е.Л. Марков (1835–1903). Очерковое творчество // Курский край. 2005. № 1–2 (64–65).
Блинков А. К родным поместьям // Российская газета. – 2005. – 17 июня. – С. 7.
Малыхин А. Исследуем прошлое // Районный вестник. – 2009. - № 23-24. – 20 марта. – С. 6.
Панов Ф. Строгая мораль Якова Стечкина // Курская правда. – 2008. - № 48. – 2 апреля. – С. 4.
Дрынова Г.Н. «Родные гнезда». А.Л. Марков – русский офицер, писатель, журналист» // Интернет.
Куркулев А. Немного из истории деревни Крутое Щигровского района. Интернет.
Курские мемуары. № 1. – Курск, 2004. – С. 26.
Маркелова Л.К. Заметки к родословной Е.П. Блаватской. Интернет.
Марков А.Л. Родные гнезда. Интернет.
Марков А.Л. Записки прошлого. 1893-1920. Интернет.
Пахомов Н., Домашева М. Марков Анатолий Львович [Текст] / Н. Пахомов, М. Домашева // Писатели соловьиного края. В 5 книгах. Кн. третья. Родились курянами.– Курск, 2020. – С. 37.



ПОСЛЕСЛОВИЕ

Вспомнили же об Анатолии Маркове и его «родовых гнездах» в постперестроечные годы, когда вдруг на волнах «либерализации и демократии», большей частью придуманных на Западе, чтобы развалить ненавистный им Советский Союз, и подхваченных доморощенными «перестройщиками», стало модно говорить о представителях Белого движения, ярых антисоветчиках.
Но прошло время, и пена, поднятая волнами Горбачевской и Ельцинской перестройки, сошла на нет. А в голом остатке оказались и положительные моменты. Из советского полузабвения на божий свет выплыли замечательные произведения трех поколений писателей Марковых из Щигровского района, значительно расширившие литературные горизонты края. Впрочем, не только литературные горизонты, но и историю Курского края, многие страницы которой раньше были либо вырваны, либо сильно замараны. И на этом фоне на второй, а то и третий план отошло то, что кто-то из дворянской династии писателей Марковых был на стороне Белого движения. История  и литература, как и общественная культура в целом, намного важнее, ибо они – незыблемая константа, а все другое – мелкие детали при константе.
К тому же династия писателей Марковых – явление знаменательное не только для литературы Курской губернии или области, но и для литературы России. Четыре писателя в первом поколении и по одном – во втором и третьем. Такого даже в династии писателей Аксаковых не наблюдалось, не говоря о других российских литературных династиях как XIX века, так и XX. И не важно, что кто-то из династии щигровско-курских Марковых был более успешным на литературном поприще, а кто-то – менее. Их общий вклад в литературу значителен и ценен. А потому память о них не должна подвергаться коррозии времени.