Горный дубняк

Началось всё с того, что перед Новым Годом я купил в магазине бутылку водки. Она завлекла тем, что на этикетке была яркая реклама, повествующая о том, что сей божественный напиток был выдержан в дубовых бочках, и посему приобрёл неописуемый вкус и аромат, насладится которым могут только подлинные ценители. По правде говоря, основная масса народа не обращает на рекламу никакого внимания, так как имеет печальный опыт того, что яркая обложка обычно скрывает за собой исключительную гадость. Наоборот, как раз назойливое впаривание очередного суперпродукта и заставляет держаться от него подальше. Но, видимо, что-то неуловимое шелохнулось в самых дальних закоулках памяти, и бутылка оказалась в корзине с покупками. Вообще-то, у меня иногда возникают ностальгические позывы, и тогда я покупаю, например, современную свиную тушёнку, в беспросветной надежде найти ту, советскую, которую мы намазывали на здоровенные ломти свежеиспечённого деревенского хлеба. А если остановился на перекус в тайге, банку перед употреблением лучше всего сунуть в костёр ненадолго, и потом сидеть себе на поваленной лесине, вдыхая морозный воздух, сдобренный лёгким запахом масла и дизеля от заглушенной техники, и аппетитно чавкать самодельным бутербродом.
         Друг мой Родя, помнишь ли ты, как однажды весной в глухом лесу под Мегионом мы пили коньяк на берегу безымянного ручья, и закусывали его килькой в томатном соусе? Где ты, советская килька?
Вот сколько раз покупал в наши дни нечто подобное, выбрасывал банки сразу же после дегустации, не то. И ведь знаю отлично, что беру очередную лажу, что вернуть прошлого нельзя, но каждый раз так хочется верить, что свершится чудо.
            Не стал я откладывать дегустацию купленной дубовой водки в долгий ящик. Налил себе вечером полстакана, как в молодости, и жахнул без разбега. Первый же глоток новоявленной субстанции отдался во рту ядовитым ароматом сложно-химических соединений, усиленным лёгкой горечью с приятным дубовым привкусом жжёной резины, и я вспомнил!
            Второй студенческий колхоз нарисовался совсем неожиданно, когда мы уже проучились на втором курсе примерно месяц. Новость эту поначалу студенты восприняли с недоверием и сарказмом, ну никак не верилось, что учебный процесс будет прерван ради какого-то там колхоза. Реальность же оказалась горька. Сила коммунистической бюрократии легко победила разум и логику, ибо оказалось, что кроме студентов некому убирать картошку и ещё невесть что, выросшее в хмурых заброшенных полях Заволжья. Толпа обречённых второкурсников понуро подчинилась грубой силе, и двинулась на трудовые подвиги. К слову сказать, уже была явная осень, с её низкими тучами, дождём невпопад, и сырым пронизывающим ветром. Отъезд в «зеленя» теперь не сопровождался громом оркестра, как на первом курсе, и прошёл тихо и тускло. В колхозе народ расселили по домикам, которые больше походили на развалины бывшей турбазы, и без задержек направили в «поля» собирать картошку. Энтузиазма сельские власти не выказывали, забот и без городских навалом, поэтому просто сбагрили нежданную маету на начальство помельче. Местная природа тоже никак не могла пройти мимо шикарной возможности повеселиться, и от всей души угощала нас мелким дождиком, и обдувала разгорячённые молодые тела ледяным ветерком сельской глуши. На дорогах и полях простая и доверчивая деревенская грязь намертво липла к подошвам, и все ходили «на платформе», столь популярной у модников в то время виде обуви. Наши изнеженные музыкальные пальцы стыли на металле ручек ржавых вёдер, в которых мы таскали картошку с поля, чёрная грязь намертво въелась в кожу под ногтями, и уже не отмывалась, что крайне бесило девушек. Но самое хреновое было то, что высушить влажную одежду не было никакой возможности, в нашем летнем жилище отопление то не предусматривалось. Настроение портилось день ото дня, но вот наконец показалось солнышко, и жить стало намного веселей. Дороги просохли, мы тоже, и днём даже стало слегка припекать, что породило некоторое желание вздремнуть после обеда на помидорных ящиках.
          В один из таких пригожих дней меня и Лёху Годенко (он же Лёсик, Дядя) отрядили на работу грузчиками. Нельзя сказать, что мы сильно рвались к столь почётной должности, просто стояли рядом, когда бригадир ткнул в нашу сторону натруженным пальцем. Тяжело вздохнув, мы полезли в кузов машины, которая случайно оказалась рядом, и в нетерпении фыркала своим изношенным двигателем. Спорить с бригадиром было бесполезно, и нас тревожила только одна мысль, что грузить, и куда везти. Дело было во второй половине дня, и, как люди опытные, мы сильно озаботились возможной задержкой на работе, и, как следствие, потерей заслуженного горячего ужина. Он и так-то был мало съедобен, а уж холодный и подавно.
Грузить пришлось болгарский перец. Колхозные тётки, которые его собирали, сноровисто наполняли перцем здоровенные плетёные корзины, и подавали их в кузов. Тёток было много, так что мы с Лёхой слегка взопрели, мотаясь туда-сюда без остановки, рассыпая дары природы в кузове. На удивление, погрузились быстро. Кузов по самые борта был заполнен пахучим болгарским перцем, на нем мы и расположились, постелив для мягкости замызганные куртёхи под свои тощие задницы. Водила неспеша рулил по дороге, солнышко грело живот, что ещё нужно для счастья? Овощной заводик, к которому держал путь наш шарабан, был где-то недалеко, поэтому, когда машина остановилась, это оказалось несколько неожиданно.
- Чего это он? – спросил Лёха, поднимаясь с мягкого перечного лежбища.
Я, озираясь, последовал его примеру. Место, где притормозил водитель, было странным. Вроде не деревня, но, вроде, и не пустырь. Когда зрение сфокусировалось, а водила вышел из кабины и хлопнул дверью, всё встало на свои места. Рядом с машиной обнаружился серый невзрачный домишко, на котором красовалась потрёпанная вывеска «МагАзин». Деревенский магазин, это отдельная песня, в нём продавалось всё в кучу, от гвоздей до сахара.
- Ну что, студенты, покупать что-нибудь будете? – спросил водила, направляясь к дверям заведения.
Мы пощупали карманы. Сигареты ещё были, а так, вроде, ничего и не надо.
- Может зайдём? – лениво протянул Лёсик.
- Если только ради интереса, - ответил я, - Делать то всё равно нечего.
Мы спрыгнули с кузова на землю, и стали потягиваться, расправляя затекшие члены.
Из дверей магазина вышла понурая тётка, и подозрительно покосилась в нашу сторону. Из авоськи в её руках доносилось до жути знакомое позвякивание, и мы мгновенно навострили свои музыкальные уши. Естественно, призыв был услышан, и мы прошмыгнули внутрь магазина. Как собаки находят след на пустом месте? Точно так же, как мужики в магазине безошибочно находят полку с выпивкой. Несмотря на царящий полумрак, три пары глаз вонзились в нужное место. Почему три? Лёха не дружил со зрением, и носил очки, которые были легендой курса. Много доверчивых институтских балбесов проставляли пиво, проспорив, разобьются очки или нет, если упадут с носа на асфальт. Любой нормальный человек знает, что очки разобьются, примеров тому масса, и, естественно, спорил, веря в победу. Лёхины очки выдерживали и не такое. Стёкла в них были бронебойные, сантиметра два толщиной, поэтому регулярно приносили маленький гешефт своему хозяину.
На полке, отсвечивая тёмными горлышками, стояли бутылки с каким-то пойлом. Наш водила как раз рассматривал одну у прилавка, примеряясь, подойдёт она в подруги или нет.
- Ну чё там? – наши носы уткнулись в поллитровую ёмкость в его руках.
- «Горный дубняк», настойка, тридцать оборотов, - ответил водитель, - Два тридцать.
Мы переглянулись, и полезли в карманы.
Набрав кооперативно необходимую сумму, я реализовал местные товарно-денежные отношения, обменяв требуемые денежные знаки на пыльную тёмную бутылку. На этикетке серо-жёлтого цвета тускло отпечаталась ветка неизвестного растения, на которой висели странные плоды, слегка напоминающие жёлуди. Крепость напитка, правда, была напечатана чётко.
Мы взгромоздились обратно в кузов, водитель занял своё место за рулём, и шарабан неторопливо покатил дальше. Поначалу было желание привезти настойку домой, чтобы порадовать сотоварищей, и усугубить в знакомой атмосфере, но эта зараза на ухабах так аппетитно булькала в бутылке, что я не выдержал.
- Давай попробуем, что это за настойка, - стал канючить я, - Вдруг подсунули какую-нибудь отраву?
Лёха, недолго думая, согласился со столь серьёзными доводами, моментально вскрыл ёмкость, и приложился к горлышку. Сделав глоток, он тут же сунул бутылку мне, и лихорадочно зашарил руками по перцам. Я взял бутылку, и тоже приложился от всей души.
В детстве, как и многие из нормальных хулиганистых дворовых пацанов, я уже пробовал жёлуди на зуб, и немного помнил их вкус. Наш «Дубняк» ими не пах, и родственным, похоже, было только название. Первое, что пришло на ум, это слово «резина», после чего я как в лихорадке повторил все Лёхины движения, разыскивая перчик, чтобы закусить это дар гор. Ошарашенные первыми вкусовыми ощущениями, мы долго сидели в прострации, пытаясь табачным дымом скрасить горечь выпитого.
- Ну что, повторим? – спросил Лёха через некоторое время, - а то такое везти ребятам нельзя, прибьют.
Я отважно сделал полный глоток, и закусил перчиком. Адский привкус химии остался, но стал уже не таким сногсшибательным. Третий и четвёртый подходы к снаряду прошли ещё лучше. Горлышко бутылки, отполированное нашими натруженными руками, весело подмигивало тёмным стеклом, и даже этикетка стала намного ярче и привлекательней.
На обратном пути мы с удивлением обнаружили, что содержимого в бутылке оставалось совсем немного. Пришлось её допить, чтобы не попалась на глаза кому-нибудь из преподавателей, благо перчиков после разгрузки на заводе мы, оказывается, для этого процесса запасли. Ну а потом весь вечер друзья долго подозрительно косились на нас, разглядывая наши блаженные физиономии. К счастью, несказанный аромат резиновых сапог вкупе с болгарским перцем в выхлопе сбил с толку даже опытных бойцов, а то бы быть беде.
Вкус «Горного дубняка» ещё долго преследовал нас, и повторять опыт не было ни малейшего желания, но судьба распорядилась по-другому.
          Примерно в километре от наших домиков, в низинке, располагалась колхозная птицеферма. На мелком ручейке местные рационализаторы соорудили плотину, в результате чего образовался небольшой пруд, в котором резвились гигантские стаи гусей. Наши вечно голодные глаза с тоской наблюдали, как тучи пернатых бродят по загонам, и разного рода неприличные мысли то и дело будоражили неокрепшие студенческие души. Как тут не вспомнишь легендарного Паниковского с его шейкой и крылышком. Красть гусей было неприлично, и все стоически сопротивлялись соблазну, дабы не осрамить позором высокое звание студента. Всё бы и прошло мирно, но как-то раз группа наших безобразников, возвращаясь с работы, решила срезать путь, и необдуманно пошла напрямки мимо заповедного места. К несчастью путников и радости гусей, их выпустили из загона размять крылья, и побултыхаться в мутной водичке, в результате чего они заняли все доступное пространство на пути следования наших бедолаг. Попытки мирно обойти галдящее стадо не увенчались успехом, и ребятам пришлось прокладывать себе путь буквально прямо через живую стену. Гусям такое нахальство пришлось не по душе, они явно не желали уступать территорию каким-то двуногим, и выражали своё негодование не только громкими криками, но и ответными действиями. Известно, что гуси щипают довольно сильно, чем они и занялись для изгнания чужаков. Сплотившись под натиском превосходящих сил врага, наша группа товарищей пинками прокладывала себе путь среди негодующих пернатых. И вот, когда свобода была уже совсем близко, и гусиное стадо почти осталось позади, несколько особо нахальных гусиных особей кинулись преследовать отступающих, чтобы закрепить успех, и доказать своё превосходство.
Зря они это сделали.
Доведённый до отчаяния гусиными щипками футболист Сашка Хохлов не выдержал издевательства, остановился, и нанёс мощный удар ногой по ближайшему скандалисту. Говорят, раньше от ударов футбольного мяча ломались штанги ворот. Гусь был послабее штанги, а Сашка молод и горяч. От разящего удара гусь подпрыгнул, и повалился на землю, даже не крякнув. Все застыли, как вкопанные.
- Ты ж его убил! – заорал кто-то, - Тикать надо, а то увидят!
Все стали озираться, но в обозримом пространстве не было видно ни души. Гусь лежал недвижим, остальная стая успокоилась, и продолжила заниматься своими гусиными делами, не обращая ни малейшего внимания на потери.
Пять килограмм первосортного свежайшего мяса лежали под ногами, и народ не выдержал, видно чуточка Паниковского до сих пор живёт в каждом из нас. Сашка схватил поверженного гуся, прикрыл как мог своей курткой, остальные буквально прикрыли его своими телами, и плотная группа почти бегом покинула место преступления. Удирали, естественно, в сторону от жилья, пока не нашли небольшую котловинку, где и остановились.
- Ну и что с ним теперь делать?
Страсти разгорелись не на шутку. Одни предлагали бросить добычу, и спасаться поскорее бегством, другие справедливо рассудили, что раз гусь уже мёртв, то проще всего его съесть. Точку в споре поставил сам гусь. Очнувшись от громких криков спорящих, он сделал слабую попытку спастись бегством. Ни один хищник на планете не позволит добыче уйти. Наши охотники, у которых не было даже ножа, просто скрутили бедолаге голову, или задушили, что, по сути, теперь не важно. Поскольку назад дороги не было, гуся решили-таки съесть. Договорились пока сделать перерыв, и привлечь к проблеме проверенных друзей, которым и предложили поучаствовать в пиршестве.
Советчики, разум которых после услышанного уже был слегка омрачён видениями жареного гуся, ничего толкового предложить не смогли, поскольку никак не могли решить, как ободрать перья у птицы. По части готовки у нас было слабовато, но все помнили, что курицу мама приносила из магазина уже без перьев. Несмотря на такие мелочи, сошлись на том, что проще всего обмазать гуся глиной, и запечь на костре в яме в земле. Все видели по телевизору, как в клубе кинопутешественников дикие индейцы так готовят добычу. А перья потом спокойно отделяются с глиняной коркой. Оставалась малость, найти глину. Поскольку никто из нас глины в округе отродясь не встречал, решили обмазать гуся грязью потолще. С грязью было проще, до ближайшей лужи совсем недалеко. Хуже было с дровами. В нашем пустынном краю дрова были слегка в дефиците, а среди Заволжских полей и подавно, поэтому все сосредоточились на поисках горючего материала. Городские жители, что с нас возьмешь! Кто знал, что для задуманного потребуется уйма дров, первая, чтобы разогреть яму, и вторая, чтобы нажечь достаточно угольев. Нам же собранных дров показалось достаточно. Ближе к вечеру кое-как в твёрдой земле раскопали небольшую ямку, и разожгли в ней костёр. Заляпанный грязью гусь сиротливо лежал в сторонке, дожидаясь своей очереди. Шарик получился приличных размеров, и чья-то умная башка обратила на сей печальный факт внимание общества. Даже в полумраке вечера было видно, что приготовленная яма была явно мала для приготовленного колобка. Матерясь и чертыхаясь, мы убрали угли в сторону, и как смогли, углубили яму, помогая себе обожжёнными палками. Часа через полтора всем показалось, что углей достаточно, гусиный колобок торжественно поместили на положенное место, и засыпали углями. Похоже, телепередачу до конца никто не смотрел. Дрова закончились неожиданно быстро, и угли мирно догорали в наступавшей ночной темноте.
- Ну и долго он будет жариться? – жалобно прозвучало в ночи.
- Часа два, наверное, - неуверенно ответил голос, - только дрова кончились, надо ещё принести.
Легко сказать, тут днем то еле набрали, а ночью где искать? Ни топора, ни пилы.
- Так, идём и воруем всё, что горит, - Хохлов на правах убийцы гуся взял командование на себя.
- Через час проверим, как жарится.
- А как? – спросил самый умный, и все замолчали.
Костёр жадно пожирал всё, что ему приносили в жертву. Быстрее, правда, чем хотелось, но кто-то нашёл ящики из-под помидор, и дело пошло лучше. Оставалось только ждать, и народ ненадолго разбрёлся по округе. Сашка Хохлов упорно жарил гуся.
- Пойдём, Сова там сюрприз приготовил, - Лёха, осторожно озираясь, потянул меня за куртку. За домиками нас ждала небольшая компания, Лис, Сова и Гуревич.
- Ну где вы бродите, - недовольно просипел Сова, - Идём скорее.
Мы потихоньку протопали до одинокой лавочки, невесть как оказавшейся в степи у старого заброшенного колодца. Сова запустил руку за пазуху, и осторожно выудил нечто, напоминающее бутылку.
- Это что? – спросил я, насторожившись формой сосуда.
Сова сунул бутылку мне в руки. До восхода солнца оставалось часов восемь, луна где-то шлялась, а фонарей в степи отродясь не было. Пришлось доставать спички. В неровном огне с красной этикетки на нас таращился весёлый негр в шляпе, оседлавший иностранную надпись, что-то вроде «Ром Рио Негру». Ром для негров, в общем. Да, в то время мы ещё дружили с Кубой, и хитрые барбудос в обмен на материальные блага снабжали страну Советов первоклассной тростниковой гадостью.
Ром в ночи, это круто!
Бутылка была не полная, и каждому досталось по паре глотков. Когда пришла моя очередь, я почувствовал себя пиратом, прямо одиссея капитана Блада, только вот небо было явно не тропическое, и ветерок явно не пассат. Ром был и впрямь пиратский. Заглотив огненную жидкость, я чуть не отдал концы. Бабушка мне говорила, что в деревнях для крепости в самогонку добавляли табак и хрен. Какой в жопу «Горный дубняк»! Кубинское изделие точно гнали где-то на Барбадосе, а уж что добавили для крепости, одному самогонщику известно, и нам лучше этого не знать. В добавок ко всему, заботливый Лис сунул мне занюхать пиратский ром огрызком болгарского перчика, по незнанию специально припасённого для такого случая. Воспоминания о «Горном дубняке» моментально всколыхнулись внутри, просясь наружу.
Как бы там ни было, все подопытные мужественно перенесли негритянское испытание, тем паче, что в желудке сразу стало тепло, и настроение улучшилось.
Часам к десяти или чуть позже, стояние у костра стало совсем невыносимым, и самые нетерпеливые уже во весь голос призывали снять с гуся пробу, очень жрать хотелось. И так, подбадривая себя призывами к расправе с коварным врагом, помогая себе палками, мы достали засохший ком из почти прогоревшего костра. Он был очень горячий, что вселяло определённые надежды, но встал вопрос, а как его разбить. Жалкие потуги расковырять спекшуюся грязь принесёнными перочинными ножами потерпели фиаско. Оставалось одно – сильно грохнуть колобок о сухую степную землю, что и было сделано. Оголодавшие добровольцы с третей попытки подняли горячую «гусятницу», и с размаху трахнули ей об землю. Грязь это вам не глина. Субстанция не разлетелась на осколки, как положено обожжённой глине, а рассыпалась на куски, обильно сдобрив жаркое пыльными осадками. Как и предполагалось, часть перьев осталась на черепках, но часть и не думала расставаться с родным телом, крепко прилипнув к шкуре. Естественно, оказалось, что часть туши слегка обгорела сверху, где был сильный жар, и была несколько сыровата снизу. В тусклом свете догорающего костра такие детали были почти незаметны, поэтому приходилось действовать на ощупь, вернее, на зуб. Вдобавок оказалось, что о соли никто не позаботился, поэтому все обречённо жевали жёсткое полусырое мясо как неандертальцы в тесной пещере. Как бы там ни было, но от гуся скоро остались жалкие воспоминания и недогрызенные кости, которые вместе с перьями в целях безопасности аккуратно бросали в костёр в надежде замести следы.
Слава богу, на следующий день никто из участвующих в ночном пиршестве не занедужил животом, а остатки кострища Хохол рано утром ликвидировал как мог.
Гуся, естественно, на ферме никто и не хватился, их, как и цыплят, по осени считают, но всё равно, бздели мы долго.
              Зелёный болгарский перец после этого колхоза я совсем не ем, сильно хороша видно оказалась настойка из желудей с гордым названием и блеклой этикеткой, вкупе с негритянским ромом.   
А остатки водки, наверное, я повезу в Волгоград, Лёхе, пусть вспомнит былой вкус молодости.
Или, все-таки, самому допить?


Владимир Сухов
Декабрь 2020 г.