Никколо Писанини. Проповедь будущего триумфа

От трудов древнегреческих философов и речей римских ораторов; от средневековых миннезангов и восточных философов; от бескрайних просторов поля поиска непознанной  «русской идеи» серебряного века и узких жанров 20 века к… К нашей с вами филистерской бытности, где логос, как венец любого творения, перестаёт имеет в себе крепкий стержень, а служит украшением весьма эклектичной архитектурной природы, способной воплощаться только в эйдетизме. С каждым новым десятилетием сложно объяснить даже самому себе, я уже не говорю о подрастающем поколении,  что до 18 века и во много даже до века 19 нет богатой мультимедийно истории с пёстрым фото-видео сопровождением. Нет у античности необузданного потока сознания в виде миллиардов страниц интернетовского текста. Нет могучего повседневного сетевого срача о том, должен ли быть разрушен Карфаген,  «быть или не быть…» или «камо грядеши»  не поводы для кучи спинномозговых  мемов, а окаменевшие в граните истории риторические вопросы. Нет у прошлых эпох железобетонной археологии, способной сегодня, кажется, вытащить из прошлого даже окаменелый помёт первой рибосомы.  Ничего нет. Значит сказанное когда-то слово – уже не правда, а миф. Мы скромничаем, когда называем какие-нибудь не имеющие документального подтверждения истории полулегендарными. Мы будто бы боимся дать истории умереть. И она всё равно умирает, даже документально подтверждённая. Все исторические архивы – это как медицинские карты, которые нередко теряются, а хранят их только пока владелец её жив. Но мы уже договорились, что история мертва. А живо только слово. Но живо по-иному. У слова теперь иная миссия.
Миссией слова  становится не воспитание поколений последующих, а сфера услуг для поколений нынешних. Слово в руках современного оратора служит мощной плёткой для «погонщика»,  уводящего каждый год в глубину тысячелетий очередного «мамонта», выхолащивая из него всё человеческое, отказывая ему во всём эстетическом.  У слова современного есть много оружия и приёмов, не меньше, чем у профессионального убийцы.
Самый новый приём, -  или удобней уже называть его оружие, - это культура отмены. И не торопитесь играть словами, называя культуру отмены отменой культуры. Нет-нет. Этот инструмент  не есть аутодафе, предание забвению или обесценивание, он значительно изощрённей. Культура отмены - инструмент широкого пользования, но, меж тем, очень избирательный. Поэтому культура отмены очень легко и хитро лавирует, чтобы не превратиться в отмену культуры. Это настоящий инвентарь  ювелира. А еще вернее сравнить его со скальпелем нейрохирурга. Никто, используя этот скальпель, не будет резать по Пушкину, поскольку А.С. и так во всех отношениях отмирает, ссыхается. Превращается в рудимент. И не верьте прекраснодушным лгунам, которые говорят, что это не так. Когда эти люди говорят, что Пушкин - наше всё, что он солнце русской поэзии, но не могут припомнить из него ни строчки - это значит, что он, хоть и очень постепенно и почти незаметно, всё таки нас оставил. За Пушкина уже можно не переживать.
Еще через поколение полностью уйдут от нас Высоцкий, Окуджава, а надпись «Цой жив!» смоют со стен старых домов, как грязь или разберут её вместе с этими старыми домами по кирпичикам. Но вот Сталин останется. Очень надолго. И с каждым новым поколением будет становиться свежее, бодрее, велеречивее. Вот за Сталина как раз и стоит цепляться и вгрызаться в его биографию, и политика тут совсем не причём. Тут нет ничего политического, религиозного, антирелигиозного. Здесь даже отсутствует всякая дихотомия.  Постмодернизм давно обесценил доброе и зло и поэтому уничтожение одних авторитетов и возведение иных в абсолют – это не плохо и не хорошо. Кроха  сын давно не говорит с папой про «хорошо» и «плохо», Кроха своей детской рукой с зажатым в ней помянутым скальпелем вырезал «хорошо» и «плохо». Пусть не умело и с кровью, но вырезал напрочь. По чёрно-белому телу из образовавшегося разреза, прямо из его дрожащих, пульсирующих неровных краев полилась радуга разнообразия. Сегодняшнему Крохе-сыну мало мнение одного своего отца на «хорошее» и «плохое». Ему нужнее мнения двух своих отцов. Мнения, которое как знаменитый двухщелевой эксперимент в физике, создаст из двух точек зрения настолько богатый интерференционный узор, что квантоволновой будет не только природа света, но и вся наша история от трудов древнегреческих философов и речей римских ораторов; от средневековых миннезангов и восточных философов; от бескрайних просторов поля поиска непознанной  «русской идеи» серебряного века и узких жанров 20 века. Иными словами, если не глядеть в эту тёмную коробку – мглу веков – то Слово будет не живо и не мертво, а как бы и живо и мертво одновременно. Слово теперь смазано. Округлые узоры букв слова «слово» словно потеряли привычный контур, убежали из фокуса. Теперь вглядывающийся в «слово» чувствует себя близоруким. Теперь читается не то «слово», не то «золото», не то «олово». А Сталин поможет нам найти в Слове и золото и олово. Режиссировать реальность. Покажите мне режиссёра, в котором нет ничего от Сталина, и я покажу вам плохого режиссёра.   
Скоро в Сталине окажется значительно больше гуманного, чем в личном психологе. Мы будем бежать от всех страстей и невзгод, от мирской суеты к своему личному внутреннему Сталину. К его горячему, даже  раскалённому серпасто-молотастому сердцу. Будем жалеть себя, как жалеем его за его тяжелое детство. Будем верить в себя, как верим в него на его тернистом пути арестанта и революционера. Будем страдать от каждого брошенного о нём всуе слова, или слова, сказанного на XX съезде.