Суровой Павел Сказ про Пыню Проныру, или Как торба

 
Сказ про Пыню Проныру, или Как торба стала трона весомей

 В Тридевятом Царстве, в Тримутном Государстве, жил-был человечек. Ни то важный, ни то мелкий, ни то вообще случайный прохожий. Звали его Пыня Проныра. Где тут имя, а где фамилия — никто уж не помнил. Сам он, бывало, поморщится, плечами пожмёт, дескать, мол, запутался в себе — и дальше крадётся, как тень по стенке.
А правил в тех краях царь Барбос Ёлкин-Палкин. Горько пил, громко вещал, да путал слова с буквами. Его-то и выбрали править богатеи да торгаши — потому что при нём хорошо шло кому барыши, а кому бардак. Народ роптал, но из кустов — чтоб не слышал кто важный.
Царь Барбос, хоть и был с виду хмельной да вихлястый, войну затеял с абреками — народом гордым, клокастым и упрямым, что по ущельям скакал и слов на ветер не бросал. А у Пыни тогда была должность неприметная — торба. Вернее, он сам с ней сросся — с губернаторской, пыльной, кожаной, вечно перетянутой ремешком и закованной в бумажки. Ходил с ней, будто с клятвой, по глухим местам, что звались За-Туманом, а управлял там некто Собакин — злой на язык, но по службе ласковый: если кого кусал, то только по приказу.
Вот с того и начинается сказ — с торбы, с царя и с тумана.
Пыня Проныра был невысок ростом, но чрезвычайно цепок. Если вцепится в табурет — табурету крышка. А если в бумажку с печатью — считай, будет вечным.
Ходил он с той самой торбой по уездным углам да надзирательным закуткам. Смотрел, кто как живёт: у кого куры клюют, а у кого — сапоги чиновничьи пылятся. И везде нос совал, будто бы от царя послан. А на деле — сам по себе приладился: “Я, — говорит, — представитель твёрдости власти в условиях расплывчатости границ!”
А царь Барбос Ёлкин-Палкин тем временем правил широко, но мимо — одной рукой пьёт, другой указы пишет, третьей — машет советникам, чтоб те не лезли с докладами. И всё ему мерещилось, будто трон его шатается. А трон, между прочим, старенький, шатается он и без заговоров — по привычке.
И вот однажды, на совете великом, когда бояре уже уснули под речь Министра Поисков Врагов, Пыня поднял торбу и сказал:
— А давайте-ка мы укрепим Царство! Я знаю как. Надо строгость усилить, шептунов пересчитать, а болтунов — пересадить. И вообще, я готов подмогнуть царю, раз уж никто из вас не шевелится!
Сказал — и замолчал. А торба на столе — бух! — как древняя реликвия легла.
Бояре глазки протёрли. Министр Поисков аж икнул от зависти. А Барбос на него уставился и говорит:
— А и правда, Проныра… Глядишь, с тебя бы и получился заместитель! Временно. Пока я… этого… ну, знаешь, отдохну от дел. В баньку, что ли.
И стал Пыня вроде как никем, а уже почти всем. Сидит сбоку, но бумажки через него. Указы от имени царя — а текст его. Да так ловко пишет, что царь потом сам не поймёт, подписывал ли он это или ему просто показалось.
А случилось сие диво-дивное в день Явного Парения, когда царь Барбос Ёлкин-Палкин, устав от тяжёлых царских размышлений (а размышлял он в основном — как избавиться от размышлений), отправился в баньку с особо приближёнными веничниками.
— Напарь меня, — говорит, — так, чтоб аж мироздание встряхнулось! — и хлоп по лавке.
А веничники-то старательные. Один лоб парит, другой затылок, третий ведро кипятку на камни — и пошёл туман, как в думских речах. И сидит Барбос, парится, благоухает, как заплесневелый лавровый лист, а потом — бац! — и сознание у него соскочило с полка.
Словом, угорел государь. Не насмерть — но почти на выворот. Вернулся в чертоги — и пошло у него всё невпопад. Подписывает указы задом наперёд, путает печати с лепёшками, с портретом собственного двойника в шахматы играет — и то проигрывает.
А тут как тут — Пыня Проныра. Скромен, вежлив, торбу не роняет. Глядит на царя с участием:
— Барбос Егорыч, может, отдохнёте вы малость от бремени державного? А я пока тут приберусь, пыль с престола сду;ну, да народ усмирю ласковым словом и грубой грамотой.
А царь, сидит, глазами хлопает, и голос у него тоненький стал, как у дворцовой канарейки:
— Пыня… А давай… Ты будешь вместо меня! Ну, как бы временно. А я… на печь. На печи мне думать легче.
И выдал царский указ, написанный на сыром бересте (а печать на нём — след от котлеты). С тех пор и пошло по царству зычно: Пыня — преемник! Да не простой, а с торбой, с опытом и с волей пронырливой!
Народ, правда, сперва не понял, кто это и откуда вылез. А потом посмотрел на новых стражников, на свежий налог с воздуха и запрет на спонтанные мысли — и сразу вспомнил, что, оказывается, Пыня всегда где-то был. Просто сидел тихо — да ждал, пока трон прогреется.
Стал Пыня Проныра царствовать, да не просто — а так, чтоб никто ни с кем не спорил.
— С чего начинается власть? — размышлял он в кругу своих чиновных рептилоидов.
— С любви к начальству! — сказали рептилоиды хором, склонив чешуйчатые головы.
Так и повелел Пыня создать Кружок Всенародного Единогласия. Не партию, не фронт, не совет — а кружок. По его мудрому выражению:
— Чтобы народ сидел по кругу, и каждый смотрел не туда, куда хочет, а на соседа — не дай бог, тот вдруг не согласен.
И повелось по Царству Тридевятому: каждый, кто на улице хмыкнет или бровью поведёт — сразу в кружок! А там уже, в кружке, ему всё объяснят — с любовью, но дубинкой.
Появился даже новый чин — Согласователь Главный, с правом молчаливо одобрять любой приказ и с умением не моргать три дня подряд.
Пыня тем временем вещал с башни из слоновой торбы:
— Мы стоим на пороге величия! Осталось только дверь заколотить, чтоб никто не вышел и не испортил момент.
А царь Барбос тем временем сидел на печи, обложенный пуховиками, и писал мемуары под названием «Как я угорел и полюбил стабильность». Иногда он звал Пыню на чай, но Пыня присылал вместо себя телевизор — на нём он сам, в записанном обращении, кивал и одобрял всё, что скажет Барбос. Очень удобно, особенно если сказать нечего.
И был у Пыни тайный советник — Великий Молчальник, человек в чёрном балахоне, лицо закрыто, имя забыто, но слух о нём — везде.
Молчальник ничего не говорил. Никогда. Просто стоял за спиной. И если кто спорил, или задавал неудобный вопрос — Молчальник вынимал зеркальце.
Кто в него глянет — тот сам себе всё объяснит, сам себе изменит мнение и ещё извинится.
Так шло время. Люди перестали здороваться — мало ли, как это воспримут. Вместо “здравствуй” теперь говорили:
— Слава Тому-Кто-Есть!
— А Он ещё есть?
— А как скажут — так и будет!
Царь Барбос всё хрипел на печи, чесал шапку невидимку и повторял:
— Что-то мне тяжело быть светилом… Темнеет, ей-богу.
 А Пыня Проныра тем временем не скучал. Он знал: трон сам в руки не лезет — надо ему дорожку простелить. И не ковровую, а дымовую.
И вот однажды, на исходе Четвёртого Тумана, палаты людские — где всякие голоса да мнения толпились — рванули. Так, что аж башенка у мэрии приподнялась, покрутилась в воздухе, и аккуратно села на новый фундамент из страха и ошарашенности.
— Кто это?! — заорали в народе. — Кто посмел?! Кто взорвал наши надежды?
А Пыня уже тут как тут. Выходит в телеокно, смотрит строго:
— Это всё абреки. Точнее, главный из них — Шах-Аббас Бородатый. Собакин докладывал: видел, как тот бегал по горам с мешками “дикого сахара” и шептал зелье заклятое. Не иначе как диверсия!
— А сахар-то чей? — робко спросил один безвестный песец.
— Ах ты что, агент? — строго глянул Пыня, и Молчальник за его спиной слегка поправил зеркальце. Песец мигом осознал вину и сам себе выписал штраф.
И понеслось по Царству: тревога, труба, трибунал!
Пыня выступает с речью:
— Настало время всё переосмыслить. Взять меч, факел и микрофон! Мы, друзья, встали с колен — теперь ползём вперёд!
Народ опять ничего не понял, но понял, что лучше поддержать. Тем более, сахар в лавках исчез, а солдаты пошли в поход.
Так началась Вторая Священная Война с Абрекстаном. Первую, говорят, никто не помнит, но это не мешало второй быть вдвое священней.
А царь Барбос, услышав о победах по новостям, обрадовался, вскочил — и… помер. Тихо, с чашкой сбитня в руках и с мыслями о вечной стабильности. Похоронили его под памятником ему же, который только что открыли.
И вот тут Пыня собрал бояр, народ, стражу, статуи, идущие по зомбо-каналу, и сказал:
— Царство не должно оставаться без царя! Кто будет вести нас через смуту и рассвет?
И все (по уставу и заранее разосланному списку) ответили хором:
— Ты, Пыня!
Он сделал вид, что колеблется. Поднял торбу, посмотрел в неё, как в священный жребий, и выдохнул:
— Ладно уж. Если народ просит — не могу отказать. Буду, значит, Пыня Первый, Проныристый.
И так он стал царём. Без династии, без прав, без совести — но с колоссальной торбой доверия.

А Пыня Проныра тем временем не скучал. Он знал: трон сам в руки не лезет — надо ему дорожку простелить. И не ковровую, а дымовую.
И вот однажды, на исходе Четвёртого Тумана, палаты людские — где всякие голоса да мнения толпились — рванули. Так, что аж башенка у мэрии приподнялась, покрутилась в воздухе, и аккуратно села на новый фундамент из страха и ошарашенности.
— Кто это?! — заорали в народе. — Кто посмел?! Кто взорвал наши надежды?
А Пыня уже тут как тут. Выходит в телеокно, смотрит строго:
— Это всё абреки. Точнее, главный из них — Шах-Аббас Бородатый. Собакин докладывал: видел, как тот бегал по горам с мешками “дикого сахара” и шептал зелье заклятое. Не иначе как диверсия!
— А сахар-то чей? — робко спросил один безвестный песец.
— Ах ты что, агент? — строго глянул Пыня, и Молчальник за его спиной слегка поправил зеркальце. Песец мигом осознал вину и сам себе выписал штраф.
И понеслось по Царству: тревога, труба, трибунал!
Пыня выступает с речью:
— Настало время всё переосмыслить. Взять меч, факел и микрофон! Мы, друзья, встали с колен — теперь ползём вперёд!
Народ опять ничего не понял, но понял, что лучше поддержать. Тем более, сахар в лавках исчез, а солдаты пошли в поход.
Так началась Вторая Священная Война с Абрекстаном. Первую, говорят, никто не помнит, но это не мешало второй быть вдвое священней.
А царь Барбос, услышав о победах по новостям, обрадовался, вскочил — и… помер. Тихо, с чашкой сбитня в руках и с мыслями о вечной стабильности. Похоронили его под памятником ему же, который только что открыли.
И вот тут Пыня собрал бояр, народ, стражу, статуи, идущие по зомбо-каналу, и сказал:
— Царство не должно оставаться без царя! Кто будет вести нас через смуту и рассвет?
И все (по уставу и заранее разосланному списку) ответили хором:
— Ты, Пыня!
Он сделал вид, что колеблется. Поднял торбу, посмотрел в неё, как в священный жребий, и выдохнул:
— Ладно уж. Если народ просит — не могу отказать. Буду, значит, Пыня Первый, Проныристый.
И так он стал царём. Без династии, без прав, без совести — но с колоссальной торбой доверия.
Послал Пыня своё войско на абреков — гордых, клокастых и весьма ловких. Абреки же на конях, по скалам, по ущельям — как вельможа по лазейкам. Не успели пынины вояки добраться до первой засады, как уже с трёх сторон по шоломам получили. Да так, что многие шоломы в тазики перековались, а воевода Главком Седозадый вернулся пешком и с дубиною абрекской вместо скипетра.
Пыня зарычал, потопал ножкой, торбой об пол хлопнул — но понял:
“Дело пахнет жареным, а я предпочитаю варёное. Лучше откупиться — да с умом!”
А деньги-то у него — водопадом пошли. Брагу варили смерды на его заводищах такую, что от одного глотка у лошадей глазки начинали светиться, а у телег — копыта расти. Крепкая была, гадина, но весёлая. Называлась просто — “Царёв Узвар Стабильности”.
И пошла та брага по всей державе. Пили её в думе, в бане, на стройках и в протоколах. Вместо законов стали писать рецепты, вместо гимна — тосты, а военный парад однажды провели на телегах, запряжённых бочками.
А потом — о чудо! — приехали чужеземцы из-за Бугра. Смотрят, слушают, пригубливают — и говорят:
— А у нас за горами, у народа хантов, имеется источник бурдомахи позабористее. Там вода не течёт — а гудит. Один ковш — и ты либо пророк, либо генерал. Зависит от дозы.
Пыня мигом распорядился: отправить делегацию, привезти бурдомаху, подписать с хантычами Договор о Духовной Скрепе. Назвали то чудо “Святая Жижа Вечной Поступи”, а варить её стал Особый Орден Перегонщиков-Отшельников при Академии Поддатых Наук.
На абреков он бурдомаху и пустил. Сам не пошёл, войска не послал — просто отлил сто бочек, да под видом дани на мулы нагрузил. Абреки сперва фыркнули, но потом…
Попробовали. Задумались. Улыбнулись. И как-то так внезапно… согласились на перемирие. Даже Шах-Аббас личный свой кинжал подарил пыневскому торговому атташе.
С тех пор война утихла. А Пыня в летописи записал:
"Победа достигнута! Средствами экономико-алкогольного давления!"
Когда бурдомаха пошла по свету — ахнули даже англо-ваксы.
Попробовал один слабоумный маркиз — и с балкона врезал речугу в честь “восточной стабильности”.
Другой барон в парламенте хрюкнул, потом хрюкнул ещё раз — и ушёл в Пыню верить.
Так и пошло: покупают, платят, подписывают. А Пыня на золотце сидит, ножкой в ритм постукивает.
Сидит, значит, на троне обитым, торбу рядом положил — чтоб не забыть, откуда всё пошло. А к нему послы абрекские заходят — в черкесках, с усами, глаза сверкают, но в руках цветы и грамота.
— Мы, — говорят, — шептались в ущельях, совещались под водопадами, решали между собой — и постановили:
Ты, Пыня, не просто царь. Ты — Отец Народа, не наш, конечно, но так уж вышло.
— Ещё мы, — говорят, — плясать готовы. Лезгинку! В твою честь, хоть каждый четверг.
И подарили ему кинжал обрядовый — в ножнах из кавказского пластика, с выгравированной надписью:
“Дорогому Спонсору. От народа, который понял.”
В ответ Пыня подписал Великий Договор о Молчаливом Согласии.
По нему:
    • абреки обязуются:
        ; не шуметь,
        ; не нападать,
        ; не вспоминать, кто начал,
        ; и называть Пыню не иначе как «Дедушка Стабильный»,
        ; и по праздникам — плясать, пока музыка не кончится.
    • а Пыня, в свою очередь, обязался:
        ; денежки капать — регулярно, щедро и без пересчёта,
        ; бурдомаху поставлять,
        ; и в случае чего сделать вид, что всё по-дружески.
А чтобы никто не проболтался — вписали в договор особый пункт:
“Любое упоминание правды считать недружественным поступком.”
Так и утвердилось в Тридевятом Царстве правило новое:
"Кто молчит — тот союзник. Кто пляшет — тот патриот. Кто торгует — тот министр."
И стал Пыня — не просто царь. А главный поставщик Мира во всём ущелье.
Сидит на тро;не, торба рядом, кинжал с надписью в руке, а в зале министры под лезгинку стучат каблуками — кто по сценарию, кто от страха.
Жил по соседству с Тридевятым Царством братский народ — дружественный, обнимающийся, но независимый. Государство называлось Равноправия Сияющего Копья, а в народе просто — Соседия.
В Соседии жили свободно: кто хотел — пел, кто хотел — думал. Даже выборы у них были настоящие, а не нарисованные художником из МИДа. Пыне такое, конечно, резало мозг.
— Они что, — прищурился он как-то утром, когда чай с бурдомахой тёплый был, — сами решают, кто у них главный? Без торбы? Без Молчальника? Без кружка Единогласия? Без бочки под столом? Это, простите, уже враждебная модель мироздания!
А тут ещё несчастье — в Соседии вышел новый учебник по истории, где было сказано, что Пыня — никто, и звать его никак. Ни царём, ни отцом, ни даже дядей времён перестройки.
Пыня так и поперхнулся. Затрясся, позвал совет тайный, где собралось семеро особо мрачных бояр и один диктор с гладким лбом.
— Обидели, — сказал он. — Наши чувства попрали. Нашу торбу не признали! Учебник — это агрессия. А если у них ещё и песни про свободу — значит, вторжение уже идёт.
И подписал указ:
О Превентивном Освобождении Братского Народа от Самого Себя.
Войско пошло. С торжеством, с лозунгами, с песнями:
“Мы несём вам свет! Хоть вы его и не просили!”
А соседний народ смотрит — и не верит:
— Это что же? Мы ж вместе в футбол проигрывали, вместе фильмы про киборгов смотрели, вместе бурдомаху на фестивалях глушили! А теперь — освободить нас решили?
А Пыня не слушает. В его дворце уже развешены карты освобождённых территорий — на каждой красный флажок, а внизу подпись: “Пока спорят — мы уже победили.”
Но тут — щелчок по носу.
Соседия оказалась не промах. Народ встал стеной. Танки — обратно, дроны — вверх, флажки — в мусорку.
А союзники Пыни, бывшие, дружеские, прищурились и молча выставили забор повыше.
А с заборов — бинокли, телескопы, микрофоны и санкции.
Сидит Пыня, посреди зала. Торба рядом. Кинжал абрекский — в ножнах. Бурдомаха пенится.
А в окно дует ветерок глобального одиночества.
Он шепчет:
— Все против. Даже вчерашние друзья.
Но Пыня улыбается:
— Не страшно. Главное — внутри всё стабильно. А снаружи… как получится.
Как только война с дружелюбной Соседией пошла не по плану, Пыня почуял, что одной торбой с деньгами тут не отделаешься. Народ начал задавать вопросы шёпотом.
Песцы писарские перешли на шифр.
Даже Молчальник, говорят, один раз покачал капюшоном — что считалось внутренним бунтом.
И вот тут, с облака дымного, как гром небесный, появился он — Жрец Главный, седобородый, глазки масляные, голос — как варенье из мёда и угроз. Пришёл, постучал жезлом об пол, и молвит:
— Ведомо мне, кто мы и откуда. Столица у нас — мать городов наших, а у них там — мачеха непутёвая!
У нас летопись, у нас рукопись, у нас “История ВКП(б)”, и сказание про Печенюшку Святую, которой чужие правители народ развращали!
И продолжал Жрец вещать — да не просто, а на все каналы, порталы, телепанели, а также в ухо тем, кто спал.
Сказал он:
— Говорите ложь, да пожирнее! Чтобы аж язык прилипал от сладости! Кто будет врать — тот патриот. А кто правду шепчет — тот предатель, подкопщик и агент варягов.
А народу так и объявили:
— Истина теперь под надзором. Зафиксирована. Проверена. Утверждена. Не подлежит сомнению без специального разрешения.
А чтоб страх закрепить — Пыня выкатил Царь-Пушку, что хранилась в подвале Генерального Бреда. Огромна, дымна, с табличкой "Секретно, но знайте".
На ней было написано грозно:
"Сие орудие — последнего слова! Оно не стреляет, а предсказывает. Если надо — перемелет весь земной шар в бурдомашный пепел. А если не надо — тоже может, но тише."
И так грозили, и так щёлкали затворами, что соседи приуныли.
Но не все. Некоторые — кто ещё уцелел от лжи и лезгинки — стали Соседии помогать.
Кто — броню, кто — бинты, кто — просто честное слово переслал.
И тут Жрец заорал:
— Кто поможет тем, кого мы освобождаем, того мы… тоже начнём освобождать! У нас любовь — она такая: до последнего кирпича!
А если что — Царь-Пушка рядом. Она уже прогревается.

И стоял Пыня на своём троне, среди дыма, зеркал и свитков.
Рядом Жрец крутил кадило и листал учебники задом наперёд.
А по телеку шла прямая ложь — с повторами, нарезками и смехом в записи.
А народ в Тридевятом Царстве — он, как ни крути, народ смирный. То ли боялся, то ли привык, то ли просто уши давно зарыли в землю.
Но как войско Пынино стало назад телегами в мешках катиться, да не на конях, а в гробовиках чёрных, да с табличками "Туда-сюда", — тут даже самые глухие вздрогнули.
Да и как не вздрогнешь?
Отсылают туда — живым, возвращают обратно — упакованным и опечатанным.
А родичам — радость:
— Вот, мол, ваш герой!
Три мешка репы, сухарь почётный и грамота с печатью царской канцелярии:
"За вклад в освобождение неизвестно чего, от неизвестно кого, во имя неизвестно зачем."
И стояли вдовы на ветру,
в ватниках, с узелками,
а рядом дети — кто в гимнастёрке, кто в папином берете,
и все наперебой:
— Вот, глянь, што за твого папку дали!
Репа — государственная, из Фонда Возвращения.
Бражка — патриотическая, с портретом Пыни на этикетке:
"100 грамм — за победу над собой!"
И сидят, пьют, радуются:
— Не зря погиб! Теперь у нас три мешка. А соседи — два.
Лепота!
А по телекам с утра до вечера:
— Побеждаем! Побеждаем!
Мы уже почти дошли до географии!
И Пыня стоит, гладит подбородок, глядит в бинокль на карту, где всё кругом уже в сером цвете.
А Жрец Главный поддакивает:
— Царство растёт! А народ у нас — теперь бессмертный. Ну, в смысле — идёт и идёт, хоть даже и в ящиках.
И вот, в самый разгар Победы над Разумом, в Тридевятом Царстве собрали Великий Парад.
Царь Пыня в новом кафтане с позументами,
смотрит со своей башни, а под ним — площадь.
На площади — танки, гробовики, тракторы с прицепами, барабаны с портретами.
А за барабанами — Репа Нарядная, государственная.
Выстроили её ровными рядами, как прежде новобранцев.
На каждой — ленточка, а на главной — надпись:
"За Отца Царства! За Бурдомаху! За Бряцание Вселенское!"
Сначала пошли орлы двуглавые, да только шаг у них — вбок да назад.
Следом — пехота шатающаяся, вся в лаптях и с тостами:
— За Пыню! За Правду! За лживую победу, как она есть!
А за ними катили телеги чернявые, с табличками:
"Урожай подвигов: осень — 300 мешков, зима — 500, весна — само собой."
В каждой — по герою, упакованному в целлофан и славу.
И тут появился Он.
Царь Бумеранг.
Сначала никто не понял. В небе что-то засвистело, да высоко.
А потом взвыло, развернулось — и назад!
И кто узнал — так те побелели:
— Так это ж... он же! Сам! Царь Бумеранг,
что возвращается туда, где лгали, стреляли и с бражкой тост поднимали "за правду"!
Он пролетел над трибунами — и раз! — по пафосу.
Два! — по телевидению.
Три! — по башне, где Пыня стоял в мундире с чужими орденами.
Башня — шлёп,
мундир — дым,
Пыня — в землю лицом,
а жрецы в рассыпную да в сторону Швейцарского Монастыря — спасать активы духовные.
И глас с неба (вещь редкая, но в сказках позволительная):
— Кто людей обманывал, того репа и бражка не спасут.
Кто войну за правду выдавал — тот в бочку. С гвоздями. И под откос.
А кто плясал лезгинку за медяки — тому на бис! Но уже перед зеркалом.
И народ на площади огляделся...
Тишина.
Бочки — остались.
Гробовики — стоят.
Репа — крутится на ветру.
А один старик пробормотал:
— Нет Пыни — нет царства… Может, с этого и начинать надо было?

Когда всё бахнуло, брызнуло, осыпалось,
и Пыня Проныра исчез в клубах бурдомашного пара,
народ в Тридевятом Царстве долго чесал в затылке.
— А что это было? — спрашивали одни.
— Да это… сказка, — отвечали другие.
Жрецы потихоньку сменили шапки и выдали новую инструкцию:
— Было недоразумение. Но зато теперь у нас — духовное возрождение!
Мы строим Царство Светлого Принуждения. По старинке, но с обновлением!
А бражка, говорят, испортилась.
— Не бражка, а тоска, — вздыхали смерды.
— Лицо Пыни исчезло с этикетки — и градус упал.
Телевизор заменили на зеркало.
И теперь, когда кто-то норовил соврать — зеркало морщилось.
А если уж совсем начинал “за Родину” да “мы правы всегда” —
зеркало плевалось бурдой в лицо.
Гробовики превратились в клумбы.
Посадили в них репу, но она не росла.
Говорят, прокисла земля от лжи и ракетного дыма.
Дети, что носили погоны, стали играть в поваров.
— Лучше уж котлеты лепить, чем к царю в ящик идти, — решили они.
И придумали новую игру:
— Кто честнее скажет, тот и победил.
А сам Царь Бумеранг вернулся на небеса,
шлёпнул по облаку и сказал:
— Сказку закончил. Глядите теперь сами.
И остались на земле —
вопросы, клумбы, зеркало и надежда,
и больше в сказку про Пыню никто не захочет.