Глава 2. Возвращение отца Бакира из командировки

В доме вкусно пахло едой. Бакир разулся у порога и, стараясь не щёлкать замком, осторожно запер входную дверь и побежал на цыпочках по коридору мимо кухни в свою (дальнюю) комнату.
Мендеш, собиравшаяся осенью встретить шестой десяток, после трагической гибели невестки в автокатастрофе, случившейся ровно два года назад, не мешкая перебралась из Сарайшыка к своему сыну Мансуру в Алматы, помогать ему поднимать детей на ноги. И вот сейчас она заботливо хлопотала на кухне у плиты, готовила им ужин, ожидая сына к столу. В казанке что-то приятно, по торжественному громко шкворчало и, видимо, поэтому она не услышала, как с улицы вернулся внук.
Мансур, похоже, в это время находился в ванной: оттуда раздавались звуки льющейся из крана воды. Однако Бакир не обратил на это внимание. Он отвлёкся на хныканье маленькой Гули, уснувшей после долгого дня на кровати в родительской спальне. Малышке, очевидно, приснился плохой сон, и Бакир, устремившись к ней, бережно похлопал её по ноге.
Вскоре из ванной вышел Мансур. Взгляд его был усталым. Заметив в прихожей обувь сына, он заметно оживился и поспешил к нему.
— Сынок! — обнял он Бакира, находившегося уже в своей комнате. — Как же я по тебе соскучился!
Бакир прижался к отцу, обняв его в ответ, и Мансур продолжил:
— Ты знаешь… в последнее время… я много думал… и вот над чем…
Он говорил с расстановками, словно старался подобрать нужные слова, чтобы донести до сына какую-то важную информацию. Но Бакир воспринял это по-своему: затих, втянул голову в плечи, не сомневаясь, что бабка Мендеш, — как он бывало в сердцах, да и просто так, про себя называл её, — всё-таки нажаловалась на него отцу, и приготовился выслушивать родительскую тираду.
А Мансур просто улыбнулся мягкой, слегка виноватой улыбкой и произнёс:
— Мы ведь давно никуда вместе не ездили. Вот, хотел предложить нам всем отправиться в конце следующей недели в Сарайшык. Как ты на это смотришь?
— В Сарайшык? — задумчиво переспросил Бакир и, тут же быстро обронив: «погоди, сейчас кое-что покажу!», рванул к полке над компьютерным столиком, где среди разных диковинных сувениров и старинных безделушек, находилась, доставшаяся ему в память от матери, потрескавшаяся глиняная поделка в виде лодки, в которую он буквально минутой ранее положил свою серебряную находку.
— Ух ты! — искренне, даже как-то по-детски, удивился Мансур. — Так это же серебряный дирхем Тохтамыша! — и, принявшись разглядывать монету, добавил:
— Так и есть!.. И между прочим, весьма и весьма редкий, о котором в научной среде мечтают многие, но редко кому такие попадаются на раскопках... Но где ты его нашёл?
— На школьном участке, — самодовольно произнёс Бакир, так как не ошибся, когда говорил Зибе, что монета золотоордынская. — Лежала на земле недалеко от беседки, где мы тусуемся с ребятами.
При этом он ткнул указательным пальцем в монету и важно заметил:
— Кстати, видишь, вот тут, выбоину? Похожа от пули. Вот тут, видишь?
— Да, да, вот, вижу, — взволнованно закивал головой Мансур и задумчиво протянул:
— Интересно, интересно… а как она могла оказаться там?
— Сам задаюсь этим же вопросом, — пожал плечами Бакир и логично допустил:
— Может быть, кто-то когда-то обронил её там?
— А кто? И когда? — в той же задумчивости постучал Мансур кончиками пальцев по своему подбородку. — Знать бы ещё ответы на эти вопросы.
Он весело подмигнул Бакиру и произнёс:
— Но, ты молодчик! Ты, просто, молодчина, сынок! Если это и в самом деле подлинник, то это весьма редкий и бесценный экземпляр!
Бакир пуще прежнего засиял от радости (начав уже прикидывать в голове, сколько он сможет выручить за неё, чтобы хорошо вложиться в крипту) и Мансур, глядя на него, с воодушевлением продолжил:
— Нужно, конечно же, очистить дирхем от грязи и окиси, как положено взвесить, замерить. Да и, вообще, по-хорошему, не помешало бы отнести его ко мне на работу, в лаборатории нашего института окунуть в химикаты, обдать, как следует, электролизом… так сказать…
И, продолжая вертеть монету в руке, сказал:
— Вот тут, на аверсе, видишь, написано: «Хан Тохтамыш. Да продлится его правление». А на реверсе, к сожалению, из-за этой несуразной выбоины только год чеканки можно более-менее разглядеть. И, кажись, это год 790-й по мусульманскому летоисчислению…
Он снова постучал пальцами по подбородку и добавил:
— Если я не ошибаюсь, то в переводе на григорианский календарь это будет 1388 год нашей эры… а на этот год как раз приходится середина ханского срока Тохтамыша… правил-то он Золотой Ордой с 1380-го по 1395-ый годы… пока, после двух жестоких поражений от эмира Тимура на Кондурче в июне 1391 года и на Тереке в апреле 1395 года, не лишился престола…
— Пап, — вежливо перебил отца Бакир. — А откуда ты знаешь, что этот дирхем редкий и бесценный?
Мансур задумался, держа монету в ладони, словно на чаше весов, проговорил:
— Наверняка, ты обратил внимание на то, какой увесистый этот дирхем… или драхма, если по-гречески. Он, этот серебряный дирхем, думаю, весит не меньше двадцати граммов. А за это его можно назвать гигантом среди дирхемов. Царём или ханом над всеми ними! Это как, к примеру, если говорить о современных коллекционных монетах из драгоценных металлов, выпускаемых нацбанком, но очень ограниченными тиражами. Вот, в золотоордынскую эпоху, в частности, в годы правления хана Тохтамыша чеканились подобные серебряные дирхемы… для узкого круга людей, конечно же, и водились они лишь у богатой знати, среди известных в огромной степи биев и военачальников и, возможно, у отличившихся в кровопролитных боях храбрых воинов и отважных батыров. Такими, скажем, «памятными монетами» награждались лучшие из лучших… и поэтому, в наши дни, такой серебряный дирхем мечтают найти многие коллеги-археологи… да, что там мои коллеги, учёные с мировыми именами мечтают об этом! Сколько раскопок и средневековых городищ было объезжено и изучено на всём Шёлковом пути, но редко, очень редко подобные монеты попадаются на глаза нашей братие… а тут раз и подросток, в лице моего сына, находит его в обычном алматинском школьном дворе...
Явно распираясь от гордости за сына, Мансур громко расхохотался, наверное, представив изумлённые лица тех самых учёных с мировыми именами, и, вдруг враз сделавшись сосредоточенным, продолжил:
— А вообще, я понимаю к чему ты клонишь, сынок, со своим вопросом. И по этому поводу я думаю так!.. В первую очередь данный дирхем может относиться к культурной (археологической) ценности. А это значит, что по закону ты обязан передать его в собственность государства…
Услышав эти слова, Бакир слегка сник, — неужели план по скорому заработку инвестиционных денег провален! — но всё же продолжил слушать отца.
Мансур глянул на него и, улыбнувшись по-доброму, опять же с пониманием, добавил:
— Но есть в этом и хорошая новость… а это значит, что лицо, обнаружившее такую ценность, имеет право на получение вознаграждения в размере до пятидесяти процентов от её стоимости… но нужно будет обращаться к специалистам-оценщикам, нумизматам, и уточнять… так как в этом я, к сожалению, уже не силён!..
Бакир повеселел и произнёс:
— Ну а всё-таки, если говорить навскидку, то сколько бы ты отдал за этот дирхем?
— Хм, — озадаченно хмыкнул Мансур, немного подумав, ответил:
— Хотя монета очень и очень редкая, трудно так сразу назвать ее реальную цену. На ней имеются механические дефекты, множество царапин и сколов… и как ты сам ранее заметил, на ней также присутствует вот эта безобразная, но загадочная выбоина… то ли от пули, то ли ещё, чёрт его знает, от чего-то…
Мансур ненадолго умолк, словно размышляя о чём-то, а затем добавил:
—  Хотя, кто знает, кто знает, может оказаться и так, что эта выбоина несёт в себе столько истории… столько невероятно богатой истории и информации, — понимаешь? — что от этого может значительно повыситься ценность твоего артефакта… такое тоже бывает… крайне редко, но бывает… в общем, будем выяснять…
Он снова посмотрел на сына, снова с той же гордостью в глазах за него и, похоже, снова собирался расхохотаться, но Бакир, опередив его, спросил:
— А если бы ты когда-нибудь нашёл ту золотую лодку, о которой ты мне рассказывал раньше, что она, якобы, существовала в реальности и принадлежала ханской дочери, но до сих пор её никому не удавалось найти… ты бы смог или имел бы право запросить за неё свою долю?
Лицо Мансура вдруг сделалось печальным, словно он вспомнил о чём-то, о чём-то своём, о сокровенном, о чём, очевидно, никогда не делился с сыном; и он, как-то торопливо пожав плечами, ответил:
— Не знаю, я как-то об этом не задумывался…
— Эх, — весело вздохнул Бакир, не обращая внимания на внезапно сменившееся настроение отца, и тут же выпалил:
— А всё-таки, согласись, что было бы здорово найти её однажды на раскопках! Интересно, во сколько бы её оценили специалисты?.. — но, враз осёкшись, восторженно умозаключил, — а с другой стороны, зачем её оценивать-то, когда можно ведь сразу воспользоваться, чтобы попасть в прошлое и спасти маму!..
Мансур собирался сказать на это что-то сыну, но, увидев появившуюся в дверях комнаты мать, тут же умолк.
Мендеш сняла через голову передник и, складывая его в руках, мягким, но строгим голосом проговорила:
— Мансур, Бакир, вы скоро? Зову-зову вас, а вы не слышите! Идите есть, еда же стынет!
Мансур весело кивнул ей и, положив руку на голову сына, ласково потрепал его тёмные волосы.
— Поздравляю тебя с отличной находкой! — пожал он ему руку и, вернув монету, предложил:
— Если не против, давай сейчас поужинаем и будем отдыхать, так как, сам понимаешь, я с дороги и порядком подустал. А завтра утром неспеша обо всём с тобой обсудим и посмотрим, что делать нам с дирхемом дальше. Ну и с выбоиной разобраться тоже не помешает — от пули это, как ты говоришь, или от чего ещё.
Бакир не стал противиться отцу, положил монету на место и поспешил за ним на кухню.