Миссионеры

       М.Сократов
                Миссионеры
               
                ГЛАВА       ПЕРВАЯ
 
— Итак, исходя из вашего донесения, господин посол, нынешняя обстановка в Хартуме требует нашего незамедлительного вмешательства, - рассудительно проговорил мистер Лайонел Гарвей, вдохнув свежий аромат крепкого индийского табака, предоставлялвшего ему огромную почву для дальнейших размышлений и умозаключений. Когда же он тщательно осознал все сказанное им, он приподнялся со стула и, пройдясь несколько раз по кабинету, обставленному изящными греческими скульптурами и бюстами, остановился возле «Юлия Цезаря» и устремил свой взгляд на стоявшего напротив посланника.
— Всё верно, сэр, - отвечал посол, продолжая упорно стоять на одном месте и нисколько не желая присесть, словно был готов в ту же минуту удалиться из зала, - Ситуация оказалась столь сложной, что без принятия решительных мер с нашей стороны не обойтись. Вопрос лишь в том, сэр, каким образом наше правительство посчитает целесообразным поступить. Как показывает нынешная ситуация, дипломатия, как говорится, omnimo impotens est.
Мистер Гарвей, будучи в совершенном недоумении, прикусил губу и вновь уселся; худое лицо его приняло странное выражение. Своим «великим европейским» умом он никак не мог уразуметь, отчего дипломатия могущественной Британской Империи оказывается бессильной перед африканскими «кочевниками», у которых нет ни своего флота, ни боеспособной армии, ни высокоразвитой индустриальной мощи. У него возникли большие сомнения в непобедимости британской дипломатии, которой в последнее время охотно бравировала вся политическая элита, от рядового члена парламента до придворных его величества, короля Георга.
— Каковыми же были меры дипломатического урегулирования ситуации? Неужели они отказались нам их выдать даже при очевидной возможности вторжения?
Посланник тут же поспешно достал из кармана кафтана документ и, протянув его мистеру Гарвею, промолвил:
— Извольте прочесть.
— Что это? – озабоченным тоном спросил мистер Гарвей.
— Предоставляю вам сведения, полученные от наших разведчиков в Хартуме. Информация, как вы понимаете, секретна.
Лайонел кивнул, взял письмо и, раскрыв, поднёс к свету.
В адресованном ему же послании было сказано о том, что тамошний правитель Хартума издал указ о необходимости запретить всякую деятельность «неверных», ибо они в нарушение их веры занимаются вредительством, разобщая «единый дружный народ Судана», который волен поклоняться и чтить всемогущего Аллаха, но никак не Христа.
Теперь же всех посланников Божьих приказали подвергать преследованию.
Кроме того, в письме подробно описывался инцидент, связанный с арестом группы проповедников под руководством преподобного Иэна Годуэра, прибывшие с особой миссией, но которых не только не поняли, но и обрекли на всенародное поругание.
— По словам агентов, - продолжал посланник, - истязания преподобного отца были сравнимы с мучениями Иисуса: ворвались в дом, вытащили на площадь и прилюдно закидали камнями.
Внимательно выслушивая всё это, Гарвей в беспокойстве постукивал пальцами по столу.
— И что же? – спросил он, призадумавшись, - никаких ответных мер наше правительство не сумело принять. Неужели дипломатическое разрешение кризиса не удалось?
Посланник в ответ развёл руками:
— Увы. Все попытки провалились из-за чрезвычайно резкой позиции правителя. Все наши дипломаты были высланы из страны под угрозой смертной казни.
И, сказав это, он с выжидающим любопытством стал глядеть на Лайонела; мол, каковы будут ваши дальнейшие соображения.
Мистера Гарвея между тем охватило ещё большие гнев и тревога. В какой-то момент он, закашляв, встал со стула и, деловито пройдясь по кабинету, поднял свой указательный палец; в его голове уже родилась великая мысль, с которой он непременно желал поделиться с посланником.
— Ну, раз эти ироды отказываются идти по мирному пути, то нам ни что не мешает принять крайние меры.
Посол озабоченно кивнул ему.
— Что ж, в наших силах – оказать давление на правительство султаната и принудить их к капитуляции. Но стоит брать в расчёт также и нынешнее геополитическое положение в Европе.
— Разумеется. Однако вы видите, во что были обращены наши попытки просветить народ магометанский. И проблема, я бы даже сказал, слабость нашей дипломатии, мой друг, как раз и кроется в том, что мы пытаемся пролить луч света там, где он совершенно не нужен. Ну и зачем мы должны безмолвно наблюдать за тем, как наши усилия предают жестокому бичеванию? Зачем, когда мы можем отплатить им той же монетой.
Эти грозные слова произвели на после чрезвычайно сильное впечатление:
— То есть, вы хотите…
— Да, - подтвердил его догадки Гарвей, - послать в Нубию наш флот и сровнять их государство с землёй. Тогда, быть может, они пойдут нам на уступки, хотя я не особо верю в то.
— Что ж, я передам вашу просьбу его величеству, - спешно проговорил посол, - сегодня же. Будьте уверены, что она будет исполнена.
С этими словами он поспешил к выходу.
— Непременно передайте! – крикнул ему напоследок Лайонел, - нам нужны беспощадные конкистадоры, и тогда – victoria erit nobiscum.
Когда посланник, захлопнув за собой дверь, удалился прочь, мистер Гарвей, поразмыслив ещё раз над своей идеей, с восхищением вдохнул ещё раз аромат индийского табака.
— Что ж, пожалуй, стоит освежить свой ум, - произнёс он и, также покинув кабинет, вышел на террасу.
 
 
 
                ГЛАВА      ВТОРАЯ
 
Рассвет… тёплый атлантический бриз и отдалённые крики чаек. Окружённое бескрайними океанскими просторами судно «Миссионер» одиноко проплывало вдоль Бискайского залива, огибая скалистые возвышения Пиренейского полуострова. Хотя никаких препятствий на своём пути корабль ещё не встречал, перемещался он неторопливо и неспешно, раскачиваясь на несущихся навстречу ему волнах.
Всё потому, что этот огромный великан вёз груз из пятидесяти живых душ с запасом провианта на целых три года; это было не жалкое торговое судёнышко, которые частенько встречаются в этих краях, а самый что ни на есть настоящий, лучший представитель военных парусных фрегатов. Истинный морской лев, которому подвластны все известные человечеству моря и океаны. Ему не страшны ни яростно бушующие волны в грозный шторм, ни снизошедший с небес ливень (кара Божья за все грехи людские), ни даже налетевшая из тумана пиратская флотилия. Прекрасно зная о своей участи, фрегат «Миссионер» не спешил однако достигнуть берегов Красного Моря, ибо предстояло преодолеть ещё две тысячи морских миль.
Когда солнце наконец достигло зенита и осветило своими яркими лучами воды Атлантики, капитан Лигетт, руководивший всем этим предприятием, сложил подзорную трубу и, убедившись в безобидности нынешнего состояния погоды, с воодушевлением принялся расхаживать по палубе, оглядываясь по сторонам и прищуривая правый глаз от яркого дневного света.
Как уже было сказано, Джозеф Лигетт возглавлял экспедицию, и потому на нём лежала ответственность не только за все пятьдесят душ, что пребывали на корабле, но и за успешное проведение карательного похода, предпринятого британским правительством и его величеством, королём Георгом. Задачи, поставленные перед ним вышестоящим руководством, несомненно отложили на характере капитана неизгладимый след: уже с виду было понятно, что этот низкорослый человек с впалыми зоркими глазами, высоким лбом и бульдожьей челюстью – истинное воплощение дьявола на земле. Причём признавали это не только заклятые его враги, каковых было немало, но и товарищи по плаванию; моряки, которые в лицо никогда не осмелились бы ему заявить об этом, иначе бы просто лишились достойного существования и были бы обречены на вечные страдания.
Неудивительно, что там, где у командования находился капитан Лигетт, все ходили по струнам, и ни разу от него не было никаких пререканий. Любое ослушание он не просто не выносил, но и пресекал всеми возможными методами, от угроз сбросить за борт до прямого расстрела. А если добавить к этому и его прихрамывание на правую ногу, отчего ему приходилось ходить с костылём в руках, то невольно вырисовывается достаточно полный профиль, позволяющий судить о нём как о прошедшем через многие испытания в жизни вояке и в совершенстве знающего военно-морское ремесло. Именно военно-морское, ибо по признанию самого Лигетта, служба на каком-нибудь английском торговом судне его отягощала и раздражала до невозможности. Всё это казалось ему уделом людей, не сведущих ничего в масштабных государственных делах и политической стратегии.
— Заниматься мелкими сделками с иностранными купцами – значит продать свою жизнь за бесценок и посвятить её обывательщине! – неоднократно утверждал он.
Теперь же его мечта сбылась: ему была доверена должность капитана целого фрегата, которому, правда, суждено затеряться в далёких морях Африки.
 
                ГЛАВА     ТРЕТЬЯ
 
Состав экипажа «Миссионера» был самым разнообразным из всех когда-либо существовавших: присутствовали здесь как молодые неопытные юнги, едва прошедшие обучение и обладавшие незначительными познаниями в морском деле, так и закоренелые, прирождённые мореплаватели, не раз участвовавшие в подобных экспедициях. И всё же поскольку судно это было исключительно миссионерским и направлялось с целью учинить «суд праведный над грешниками и иноверцами», большинство участников этого долгого и затяжного путешествия были глубоко верующими людьми, готовые стоять за дело миссии. Ни у кого, даже у самых неискушённых малых, не было и капли сомнений в праведности предстоящего. Впрочем, обсуждение сути морского похода было чрезвычайной редкостью в кругах служащих фрегата «Миссионера». Быть может, у кого-то и были свои соображения на счёт того, каким образом будет проходить операция и является ли она полностью оправданной, но никто не горел желанием выносить это на всеобщую дискуссию, дабы не превратить «Миссионера» в оплот сплетен и слухов, которые, по их искреннему верованию, только накликают беду, которая поставит под угрозу все планы команды и, что самое важное, непременно погубит их чистые души.
Не прошло и двух месяцев с плавания, но ни у кого не возникло желания скорее завершить дело и вернуться на Родину: несмотря на все невзгоды, настроение в целом оставалось непоколебимо бодрым и приподнятым. Вечера в каютах проходили весело и с шумом, характерными для суши: игра в карты и шахматы, распевание старинных средневековых баллад, вдохновлявших моряков на совершение подвигов во имя долга и чести; сюда же, в обширный круг развлечений, входили и всякие морские байки, которые частенько рассказывали старики юным любителям приключений, и танцы, и музыка, и многое-многое другое. Так что в целом, времяпровождение на судне отличалось особой оживлённостью и безмятежностью.
И лишь один из всех участников похода был как будто отдалён от всего происходящего вокруг. Вся эта суета и шум казались непонятными, странными для его сознания, чуждыми его пониманию окружающей реальности. Он был одинок и тих, явно выбиваясь из общей массы, оттого все считали его нелюдимым и не особо его любили. Единственным, кто этого не замечал, или хотя был делал вид, что не замечает, был капитан Лигетт. Хотя ему и положено этого не замечать, ибо его волновали совершенно иные вопросы, никак не личного характера.
Так вот, речь идёт о Грегори Даймонде, простом скромном священнике из северной Англии, уже долгие годы служащем на флоте и потому успевшем привыкнуть к этой буйной атмосфере. Внешне это был чрезвычайно худой, высокий ростом молодой юноша, лет двадцати от роду, с не совсем крепким телосложением (в отличии от других своих товарищей), но и не дохлый. Его отличительной особенностью были светло-голубые глаза, гармонично сочетающиеся с морской стихией. Взгляд его был проницательным, с глубоким смыслом, и эта черта привлекла в своё время капитана Лигетта, когда тот набирал экипаж для плавания.
Свои дни на корабле, как уже нам стало ясно, он проводил не в мирских заботах и весельях, а наедине с собой и ангелом-хранителем, который каждый день позволял ему обращаться к Всевышнему за помощью. Он редко выходил из своей маленькой тесной каюты, только при крайней необходимости подышать свежим морским воздухом либо исполнить очередной приказ Лигетта. Основной его задачей было, как у всех «рабов Божьих», наставление команды поучениями из Библии и благословление членов экспедиции перед грядущими испытаниями. Он не желал признавать отдых и в том случае, если этого не делал, а просто общался с Господом.
— Quies est otiositas, otiositas autem est peccatum grave, - рассуждал он каждый раз в ответ, когда его пытались упрекнуть в том, что он ничем дельным не занимается по службе.
О его происхождении практически ничего никому не было известно; по крайней мере, в среде миссионеров. Кем были его родители, где они жили, чем занимались, где учился их сын и получил духовное образование – всё это было окутано сплошным туманом тайны. Это ещё более отдаляло его от остальных соратников, которые видели в нём «не своего, а случайно оказавшегося здесь по воле обстоятельств». И единственным другом его, скажем так, спутником жизни, был ценнейший экземпляр Вульгаты с переводом текста Библии на латинский язык, выполненный преподобным Иеронимом Стридонским ещё в пятнадцатом веке. С ним он никогда не разлучался, читал по ночам, заучивая новые латинские фразы, которые он активно применял в своей разговорной практике.
 
                ГЛАВА         ЧЕТВЁРТАЯ
 
Однажды с этим персонажем произошёл курьёзный случай, который заставил других ещё более недоброжелательно относиться к нему.
Человек (а звали его Боб), обычно нёсший вахту на фрегате, вдруг почувствовал сильное недомогание, и капитану Лигетту пришлось искать замену. Выбор пал на Грегори, ибо у него, как думалось Лигетту, свободного времени было и так в достатке. В итоге капитан поручил ему нести вахту все те дни, пока бедняга проходит лечение в своей каюте.
И всё же мистер Даймонд понимал, что вряд ли ему удастся справиться с этой задачей, ведь его мысли постоянно занимало нечто более возвышенное, приближенное к Богу, нежели какие-либо задания на корабле. Но от приказаний отходить он вовсе не желал, и потому пытался отвлечь себя от Вульгаты.
И всё бы прошло бесследно, если бы не подслушанный им разговор между капитаном и одним из матросов. Обсуждали они в то время резкую перемену в погоде и вероятность шторма в ночь, что может сильно сказаться на длительности плавания.
— Пресвятая Дева Мария! – вскрикнул было Лигетт, - в таком случае, неспроста прихватило старину Боба. Недуг, как известно, лучший предвестник катаклизма!
На этих словах он громко расхохотался, несмотря на то, что для Грегори это забавным не звучало. Он мгновенно позабыл о своей обязанности и поспешил в каюту зачитывать вслух молитву о спасении грешных, и просидел так, как выяснилось, целый вечер. А уж на следующее утро капитан в строгом порядке собрал всех членов экипажа и бросил негодующий взгляд на Грегори, держащего в руках Вульгату.
— Позвольте вам задать вопрос, уважаемый мистер Даймонд, - его голос нервно задрожал, что бывало с ним, когда он был в совершенном гневе или безумии, - Что помешало вам исполнить свою обязанность? Хочу вам напомнить, что я вам наказывал нести вахту. И что же я лицезрел сегодня?
— Но ведь вчера вы говорили о приближающемся шторме, разве нет? – спокойно возразил Грегори, продолжая смотреть вдаль, дабы убедиться в том, что никакого шторма не предвиделось.
«Очевидно, что по милости Божьей» - размышлял тем временем он.
Тут вперёд выступил один молодой юноша, примерно его лет, и задорно воскликнул, прервав его мысли:
— Да известно что, сэр. Изучение латинской орфографии!
Все находившиеся в толпе тут же залились отчаянным смехом.
Все, кроме угрюмого капитана, который тут же призвал всех к тишине, грозя своим покрасневшим кулаком.
— Позвольте вам надоумить, что ваша религиозная деятельность должна совмещаться со службой на фрегате. Вы не в монастыре, а на флоте, здесь есть свои обязанности и устои, и будьте добры их смиренно принимать, в противном случае, вас ждёт это, - и он направил указательный палец в сторону левого борта.
Все замолкли и приняли совершенно мертвенное выражение лица, зная о характере своего предводителя и о последствиях, к которым могут привести противоречия его воле. Эту зловещую тишину нарушил голос штурмана, оповестившего о приближении корабля к Гибралтарскому проливу.
— Всем занять свои места! – громогласно произнёс капитан Лигетт и, позабыв о Даймонде и инциденте, произошедшем с ним, удалился.
Грегори, несколько опустошённый после произошедшего, тем не менее поблагодарил Создателя за спасение.
«Воистину ты велик, ибо подвластны тебе все стихии природы».
Что же касается юноши, ловко подшутившем над стараниями Грегори, то он после выговора капитана Лигетта принял несколько пренебрежительный вид, словно гордясь тем, что смог осмеять поступок святоши. Что ж, это поведение было весьма свойственно ему, ведь он считал, что обладает наибольшим авторитетом в команде, что было отчасти правдой. Известен он как Трэвис Боллард, сын прокурора суда, разбиравшего не одно скандальное дело; благодаря этому он смог снискать большое уважение со стороны своих соратников и самого капитана Лигетта. Сказать откровенно, его мало что роднило с тихим Грегори Даймондом: оба были довольно высокого роста и, как уже говорилось, примерно одного возраста.
Однако характер его был абсолютно противоположен характеру Грегори: Трэвис отличался реалистичным подходом во всём, любил суету и веселье, был завсегдатаем всяких развлечений на фрегате, и даже сам их организовывал.
Говорят, что любовь к морю ему привилась ещё с детства, и он, одушевленный мечтами стать капитаном огромного судна, добился успеха в морской карьере, чего нельзя было сказать о Грегори.
Всё это не могло сказываться на отношениях между ними: Боллард с пренебрежением воспринимал Даймонда, считая его «слабохарактерным несносным малым, не обладающим достаточной силой духа и вообще не способным нести службу», и эта мысль его подтвердилась в тот день, когда Лигетт при всех отчитал молодого священника.
В свою очередь Даймонд, чувствуя это, опасался встречи с Трэвисом и всегда стремился избегать прямого столкновения с ним. Вот почему он не стал вступать с ним в конфронтацию, сдержав обиду на него в недрах своей души и припоминая также наставление капитана Лигетта.
Помимо прочего, Боллард был ярым сторонником похода на «неверных», одобряя призывы капитана Лигетта к полному истреблению «кочевников».
— Вы совершенно правы, - приговаривал он, - Им не помешало бы рабство!
Более того, как сын судьи, он ощущал себя неким обличителем пороков погрязшего в грехах общества. Эта идея ему была весьма по душе, поэтому с ней он вставал и засыпал на протяжении всего плавания.
«И пусть мне суждено погибнуть или оказаться в неволе у варваров - думал он, - Но свой долг я вынужден сдержать до последнего!».
 
                ГЛАВА       ПЯТАЯ
 
Между тем, фрегат «Миссионер», достигнув побережья Гибралтара, по милости своего капитана остановился передохнуть в бухте, расположенной недалеко от губернаторского дома, где Лигетт и планировал остаться на один день, дабы пополнить запасы провизии. И пока Джозеф проводил время у его превосходительства с целью разъяснения цели своей экспедиции, он предварительно освободил всех членов команды от обязанностей, предоставив им судно в полное распоряжение.
Пожилой губернатор добродушно встретил гостей из Англии и проводил капитана Лигетта в свою усадьбу, где одновременно проживал и занимался государственными делами.
— Меня уже успели заблаговременно оповестить о вашем прибытии, так что можете быть покойны, - говорил он, усаживаясь вместе с капитаном за большой мраморный стол, украшенный изящной позолотой, - Что же, собственно, вас привело к нам, позвольте поинтересоваться?
— Вы наслышаны об аресте Иэна Годуэра и его последователей в Судане, я надеюсь? - сказал капитан, закурив трубку.
Он пристально посмотрел на губернатора, который задумчиво провёл рукою по своей седине.
— Как же, наслышан. Из заявления его высочества, короля Георга. Стало быть, вы направляетесь в Нубию?
— Всё так, - вежливо улыбнулся капитан Лигетт, - в ближайшее время их должны приговорить (по их законам) к смертной казни, чего мы, конечно, допустить никак не смеем. Уже третий день пребываем в плавании.
— Понимаю, сэр, - озабоченно заявил губернатор, - но, может, вам следует остаться на ещё один день, что, полагаю, вам не повредит, а уж после двинетесь в путь? В любом случае, вы можно всецело рассчитывать на меня: я окажу вам всю возможную поддержку.
— Благодарю вас за ваше беспокойство, но я всё же склонен не медлить с отправкой. К тому же нам ещё нужно осилить проход через Красное море, - на лице капитана появилась надменная улыбка, - Если хотите знать, уважаемый, я в полном нетерпении застать этих варваров врасплох и предать Христову правосудию всё их разнородное племя!
Губернатор от этих слов рассмеялся.
— В вашей победе нет никаких сомнений, капитан. А в случае какой-нибудь непредвиденной ситуации (чему я никак не желаю произойти), я могу прислать подкрепление. В моём распоряжении – двести парусных фрегатов по двадцать человек в каждом, вообразите!
— Что ж, буду признателен вам, - ответил Лигетт, подвинув ноги ближе к горевшему камину, - Лично я считаю, что состав нашего судна вполне годен для победы. Пятьдесят живых душ, и из них большинство – старые морские волки, причём моей школы, хе-хе. И все – послушные ребята. Я их хорошо ставлю на место, можете быть уверены: так, что ни у кого не возникнет желания мне перечить. И результат – полная боевая готовность, хе-хе!
Будучи старыми друзьями, губернатор и капитан провели весь день, сидя у огня и выпивая по бокалу шампанского. Затем губернатор повёл Лигетта на широкую террасу, с открывавшимся видом на гавань, где и находилось судно «Миссионер».
— Не прошло и дня, а уже успели от рук отбиться, проклятые щенки! - воскликнул капитан Лигетт, разглядывая в подзорную трубу свой фрегат и видя, что на палубе никого нет, - Ну ничего! Скоро их ждёт жестокое испытание, и они быстро опомнятся!
Губернатор в ответ ничего не сказал, прислушиваясь к голосам торговцев и моряков, наблюдая за суетливыми их движениями в порту. На него почему-то вдруг напала такая тоска, что он ничего, кроме тяжелого вздоха, не мог произнести.
— Что с вами, уважаемый? - спросил его капитан, собираясь вернуться в дом, - Бьюсь об заклад, что вам нездоровится.
Губернатор действительно стал покашливать, но было это, вероятно, не от болезни, а от слишком частого потребления табака.
— Благодарю, капитан, но я совершенно здоров. Позвольте, мы с вами продолжим беседу у меня дома.
И они медленно прошли в гостиную, где только с часу назад сидели и разговаривали о своих делах.
— Ваши слова, признаться, натолкнули меня на очень печальную мысль, - заговорил губернатор с грустью в глазах, - Я, когда стоял сейчас с вами, припомнил как-то свои младенческие годы. Отец мой покойный также стоял на балконе с одним лордом, а я ещё был юн и служил на галеоне. И кто знал, что я снова буду стоять тут, но уже с вами, капитан. А вы уже управляете целым фрегатом «Миссионер», и плывёте невесть куда, в Нубийские земли. Сколько времени прошло! Как долго мы не виделись! И вновь расстаёмся…
— Верно, сэр, - с серьёзностью подтвердил капитан, - да что прикажете делать? Долг перед Отчизной зовёт, не сам я туда отправляюсь, известно. Не могу ничего обещать заранее, но всей душой верю в наше возращение. При первой же возможности вас навещу всем составом. А пока…
Он вдруг обернулся к окну и заметил, что уже изрядно стемнело, а значит, день подошёл к концу.
— Пора отбывать, ваше превосходительство. Напоследок хочу выразить вам глубокую признательность, что изволили меня пригласить к себе.
— Будьте на страже своего корабля! Мне будет искренне не хватать вашего присутствия. Но вы правы: долг, и ещё раз долг! Так что прощайте, капитан. Sanctus auxiliator vos adiuvet.
И губернатор, проводив капитана до гавани, крепко пожал ему руку и поспешил обратно в дом, прикрывая свою голову треуголкой от усилившихся порывов ветра.
 
                ГЛАВА       ШЕСТАЯ
 
Утром на рассвете Грегори Даймонд почувствовал, что кто-то стоит возле него и испускает своё тёплое дыхание прямо ему в лицо. Очнувшись после долгого и тяжелого сна (ибо Грегори как обычно читал на ночь Новый Завет), он в недоумении огляделся вокруг и увидал перед собой Джеймса Роббинса, старшего помощника капитана Лигетта. Он в исступлении смотрел на Даймонда и на то, как он зевнул, неохотно поднимаясь с лежака.
— Что-то случилось? – спросил он вялым голосом.
— Видно, что крики на палубе до вас никак не дошли, - раздражённо проговорил Джеймс, продолжая следить за его неторопливыми действиями, - Судно-то наше уже подплывает к берегам Нубии.
И Даймонд, услышав это известие, тут же согнал с лица своего сонливость и, схватив свою Вульгату, протёр глаза и обратился к Роббинсу:
— Уже?! Ох, право, я не мог знать! Сообщите капитану, что я сейчас выхожу.
— Нет, сэр, извольте со мной пройти наверх, - категорично возразил Джеймс, подумав заодно: «Хорош крот! На приличную глубину зарылся!»
На судне расхаживал капитан Лигетт, с грозным лицом раздавая приказания засуетившимся матросам.
— Прямо по курсу – порт Массауа, - раздался звонкий голос штурмана.
— В таком случае, не теряйте время даром и отдайте приказ, чтобы спустили британский флаг, иначе наш ковчег потопят - в бешенстве сказал капитан Лигетт, вновь покраснев, - И что опять стряслось с этим святошей, чёрт его подери! А, замечательно, вот и он, - обратился капитан к Джеймсу, только прибывшему вместе с растерявшимся Даймондом.
— Доставлен по вашему распоряжению, сэр, - с лёгкой насмешкой проговорил Роббинс.
— Прошу прощения за опоздание, - начал было Грегори, смутившись, - Я просто…
— Ну, довольно! – гневно прикрикнул на него капитан, - Я бы с удовольствием преподал бы вам хороший урок, но сейчас, как видите, времечко не подходящее для купания в море, учитывая, что здесь обитают крокодилы. Но обещаю, что в следующий раз, столкнувшись с подобной ситуацией, я прикажу вас отправить прямиком к ним. А пока будьте любезны, подняться на мачту и помочь тем господам снять флаг, - он указал наверх, в сторону канатов, по которым уже взбирались двое.
— Артиллерию, пушки, ядра? – спросил Роббинс.
— Погодите с этим! – отрезал Лигетт, - Сейчас нам достаточно притвориться обыкновенным торговым судёнышком и прибыть к причалу, а там уже перейдём к активным действиям.
— Как прикажете, сэр, - отозвался старший помощник и бегом  направился к штурвалу.
Вдалеке уже были видны очертания гавани и расположенной у подножия песчаных холмов каменной крепости с башнями, увенчанными отлитыми из золота месячными куполами.
Огромный форт располагался у самого входа в портовую часть. Над ним величественно возвышалась мечеть. Всё это архитектурное великолепие произвело приятное впечатление на команду капитана Лигетта, который, будучи опытным мореплавателем, впервые за все свои годы плавания бывал в Африке и видел такие могущественные оборонительные сооружения.
И всё же городок этот был сравнительно мал: площадь его территории ограничивалась фортом и находящимися рядом небольшими зданиями, в которых, очевидно, жили торговые люди. Жизнь здесь кипела постоянно: каждый день сюда прибывали самые разные суда и корабли, как правило, купеческие. Поэтому капитану Лигетту и пришлось пойти на военную хитрость, убрав символ вторжения с флагштока, заменив его на белое развевающееся полотно, напоминающее флаг.
— Неужели всю эту красоту затмит тёмная туча войны? – размышлял Грегори, глядя с палубы «Миссионера» на город, - Неужели она неизбежна, Боже?
Он обратил свой взгляд к небу, ясному и безоблачному. Солнечные лучи ярко освещали пустынную землю.
Что предстоит застать ему в этих краях? Выйдет ли он отсюда живым или отдаст свою душу Господу на упокоение? Этого Грегори не мог знать сейчас, и оттого его ещё больше оплетали сомнения в правильности и гуманности всего задуманного. Ему не хотелось убивать людей, кем бы они не были: христианами или нехристями. У них ведь есть своя вера, которую они будут упорно отстаивать. И неужели нельзя договориться с ними? Нет, он не желал думать теперь ни о чём, а хотел лишь молить Бога о пощаде…
— Эй, всем построиться! – послышался оглушительный крик капитана Лигетта, - Помните, что мы не на осмотр местных достопримечательностей собрались! Нас ждёт жёсткая схватка с нечистью!
От этих слов у Грегори пересохло во рту, и он стал нашёптывать молитву о призвании ангела-хранителя.
«Пожалуй, рай только на небе, а на земле его нет. С этим ничего не сделать».
Капитан Лигетт, удостоверившись в том, что вся команда в сборе, объявил следующее:
— Ну вот, мой Джеймс, теперь и настало время для артиллерии, пушек и ядер. И где же они?
— В трюме, ваше превосходительство, - ответил лейтенант.
— Так быстрее за ними! А остальным занять свои позиции и следовать моим указаниям, ясно? Но перед этим помолимся за наши души грешные.
И Грегори, поняв, что приказ этот был отдан ему, раскрыл свою книгу и, оглядев всех, начал медленно, с придыханием читать:
— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле; хлеб наш насущный даждь нам днесь ; и прости нам долги наши, якоже и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого; Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков.
—Аминь! – дружно воскликнули все.
— Аминь, - тихо произнёс Даймонд.
— Аминь, - громовым голосом промолвил капитан Лигетт.
 
                ГЛАВА        СЕДЬМАЯ
 
После прошедшего крестового хода, совершенного Грегори, капитан Лигетт повторил свой приказ, призвав спустить паруса.
Фрегат уже вплотную подплыл к порту. Возле причала стояли два рослых араба, вооружённых саблями. Завидев поблизости незнакомое судно, да ещё и с иностранцами на борту, они не теряя ни минуты направились к форту, дабы доложить коменданту крепости о странных посетителях.
— Во имя Аллаха, что за судно приближается к нашим берегам? – спросил он стражников, только ворвавшихся к нему в смотровую башню.
— Понятия не имеем, уважаемый, - отвечали те, запыхаясь, - но оно вызывает у нас подозрения: таких огромных торговых кораблей мы ещё не встречали.
— А вы точно уверены, что это именно торговый корабль? – озадачился комендант, поглядывая на приближающийся фрегат «Миссионер».
— Во всяком случае, - докладывал один, - флаг у них белый.
Комендант решил самостоятельно удостовериться в этом и вышел из башни.
Заметив, что на корабле – европейцы, он мигом бросился к стражникам с восклицанием:
— Проклятие! Да это чужеземные враги под видом торгового корабля проникли в наш город! О, мой султан! Каким образом они смогли сюда добраться!?
— Какие будут от вас приказания?
— Зарядить все пушки и приготовится к бою, разумеется! – крикнул комендант и спустился вниз, дабы оповестить всех в форте о вторжении.
Тем временем на фрегате уже вовсю стали готовить артиллерию.
— Знаете ли вы, господа, что мы сейчас делаем? – торжественно обратился он ко всем, - Мы творим историю! Мы вершим правосудие! Мы открывает путь к столице Хартум, где скрываются безбожники. Ибо нет иной праведной веры, кроме нашей! Да прибудет с нами Иисус Назарей! Да свершится то, что должно было случиться рано или поздно!
— Да будет так! – единогласно прокричали солдаты.
Тут, из смотровой башни показался сам комендант в сопровождении двух воинов. Осмотрев внимательно позицию противника, он поднял правую руку (подавая тем самым сигнал к боевой готовности), и затем обратился к капитану:
— Ваше судно и ваш экипаж осмелился вторгнуться на нашу территорию без разрешения на то великого султана Фунджа Рашида аль Абдуллаха. Соотвественно, мы вынуждены оказать вам достойное сопротивление, чтобы вам, врагам нашего народа, было совестно незаконно пересекать чужие границы.
Лигетт в ответ лишь усмехнулся, подняв свой грозный взгляд к форту. Он словно говорил: «Что ж, я принял ваш вызов».
И после этого раздался первый выстрел из пушки. Ядро пролетело мимо башни, слегка задев разливающийся на солнце золотой месяц.
— К оружию! – крикнул комендант, - За нашего могущественного правителя!
В этот самый момент всё обрело совершенно другие краски: былое спокойствие и размеренность, с которыми город встречал миссионеров, резко сменились оглушительными взрывами, криками и восклицаниями, лязгами орудий, выстрелами из пушек и арбалетов.
Крепость целые сутки подвергалась жесточайшему артиллерийскому обстрелу, но несмотря на это, оборона форта продолжалась всё так же убедительно, как при первой атаке.
— Больше заряда, больше! Не жалейте! – взывал капитан Лигетт, наблюдая с подзорной трубой за происходящим зрелищем, - Разрушить их логово до основания, слышите!
А что в то время делал Грегори? Как священнику, ему не было положено носить при себе оружие и принимать непосредственное участие в битве, но капитану Лигетту пришлось обойти этот закон, разрешив, и даже настоятельно потребовав от него взяться за оружие, что и сделал он.
Грегори, как и другие, не боялся смерти. Ему даже хотелось уйти из этого мира, чтобы встретиться с Всевышним. Там не будет ни войн, ни сражений, ни конфликтов. Только покой и умиротворение.
«Отдать жизнь за дело Родины – дело благородное, ничего не скажешь - проносилось у него в голове, - Однако всё же тяжело так! Мы причиняем друг-другу вред и губим всё созданное Творцом. Надо бы это как-то прекращать. Но как? Если ты всего лишь раб Божий, и не в состоянии владеть судьбами всего мира? Спаси душу! Сохрани её, ради всего святого!»
Между тем сражение затянулось на гораздо большее время, чем того ожидал капитан Лигетт: ему думалось, что разгромить силы форта удастся за несколько часов, но защитники сдаваться не собирались. От этого он был вне себя, и готов был броситься к крепости врукопашную.
Повреждения судна были несущественными: удалось лишь пробить носовую часть и верхушку мачты, но сам фрегат стойко держался.
А вот у противников дела обстояли куда хуже: одна из башен просто обрушилась от выстрела из главной пушки. Пожар стал окутывать оборонительное сооружение.
— Нам нужно подкрепление! – говорил один из воинов, - уважаемый, боюсь, мы не справимся без подкрепления.
— Что ж, ты прав, - заметил комендант, - Эй, Халим! – обратился он к одному молодому военнослужащему, - Даю тебе особое поручение: отправляйся в Хартум к султану и доложи ему об обстановке…
Договорить он не успел, потому что тут же раздался очередной выстрел, и на этот раз ядро попало прямо в башню, пробив стену. Находившегося рядом комендант с силой отбросило назад от разрыва снаряда. Слуги, подбежав у нему, стали с испугом осматривать его окровавленную руку и ногу.
— Не забудьте про мой приказ, - ослабшим голосом сказал он и тут же потерял сознание.
— Отнести его вниз, - скомандовал один из оборонявших.
Когда приказ его был выполнен, они продолжили оборону.
 
                ГЛАВА       ВОСЬМАЯ
 
Длительная осада форта оказалась столь усиленной, что окончательно изнурила оборонявших, которые ещё вдобавок лишились командующего. Таким образом, было принято срочное решение о капитуляции.
Вскоре над одной из уцелевших башен поднялся белый флаг, и выстрелы из крепости прекратились.
— Сдались, сэр – радостно воскликнул лейтенант, - Они сдались!
— Я вижу, - капитан Лигетт горделиво сложил свой бинокль и стал вглядываться в сторону форта, - Спускать якорь!
Капитан Лигетт в окружении нескольких солдат (среди них был и Трэвис Боллард) вступили на испепелённую землю и двинулись к крепости, из которой вышли четверо воинов. Они молча шли им навстречу, склонив свои головы, что свидетельствовало об истощённости их армий.
Они сложили всё имевшееся у них оружие и сказали что-то по- арабски.
— Что они говорят? – спросил с недоумением капитан.
— Они говорят, что готовы предоставить крепость в наше распоряжение, а сами готовы сдаться в плен, но при условии, если мы не станем убивать их, - пояснил переводчик.
— Превосходно! – вырвалось у капитана Лигетта, - С вами, господа, нам ещё предстоит разобраться; ну, а что касается коменданта? Я желаю видеть его!
Защитники форта сообщили через переводчика, что командующий тяжело ранен, и в настоящее время он не может прийти сюда, а подкрепление из столицы ещё не пришло.
Теперь, порт Массауа, ранее принадлежавший султанату Фундж, находился под полным контролем команды «Миссионера». Местное население, узнавшее о случившейся беде, было ужасно потрясено этим известием, но ничего не могло сделать. Они верили, что армия султана скоро прибудет и вернёт утраченную власть над городом.
Пока что особых планов насчёт этого порта у капитана Лигетта не было: он считал, что Массауа – лишь опорный пункт, благодаря которому суждено пробраться по реке в столицу либо с применением сухопутных войск. Здешних арабов он не хотел отдавать в рабство; он раздумал их использовать для дальнейшего продвижения к Хартуму.
В ожидании следующего дня, фрегат решил сделать временную стоянку в порту.
— Итак, господа, - обратился Джозеф ко всем собравшимся для обсуждения плана, - В настоящее время мы имеем полуразрушенную крепость, а также пятерых пленных, один из которых возглавлял оборону. Что будем с ними делать? Думаю, для начала стоит их отправить в трюм, а после решим. Сейчас важнее другое: нужно набрать здесь по-больше запасов, с ними мы двинемся к Хартуму. Там и начнём нашу главную миссию.
— Может, дождёмся подмоги? – вмешался Трэвис, - Нам не помешали бы ещё два таких же фрегата.
— Ну, это смотря по обстоятельствам, - покачал головой капитан, - Если это понадобится, в чём я не уверен, то тогда, конечно, потребуем. Но не уверен я в том потому, что прекрасно знаю способности этих воинов: у них своего флота даже нет, соотвественно, принудить их к капитуляции не будет представляться сложным и невозможным…
Между тем наступил вечер. Над бухтой и портовым городком поднялась бледная луна. Волны тихо бились о скалы и песчаный берег.
Грегори с тяжёлым предчувствием бродил по палубе корабля, не силясь совладать со своими внутренними страхами и опасениями. Лёгкого ранения в правую руку он будто не замечал; его тревожили другие мысли: о будущем. О своей судьбе, о судьбе его команды, о судьбе даже тех пленных, которые сейчас находятся в трюме.
Он слышал стоны раненого коменданта… и он хотел ему помочь. Он гневался на себя за то, что не может переступить через какие-то формальные условности, мешающие ему оказать помощь умирающему человеку.
«А что будет, если капитан лишит меня жизни, сбросит в воду на съедение морским тварям?»
В его сознании происходил огромный душевный переворот. И наконец он, решив рискнуть, спустился в трюм. Там он застал истекавшего кровью коменданта. Сначала он не заметил вошедшего Грегори, но когда тот подошёл к нему и дотронулся до его раны, заключённый приподнялся и с подозрительным любопытством уставился на него.
— Не тревожьтесь, - сказал Даймонд, - я, конечно, не врач, но могу помочь вам. Видите ли, я всего лишь священник, и меня здесь считают за «раба Божьего». Что ж, так оно и есть. Позвольте, я вас отправлю к нашему хирургу; он вас исцелит.
И Грегори подхватил пленного за руку. Тот, не разобрав ничего из того, что сказал Даймонд, но осознав, что он хочет помочь ему, поддался, и они потихоньку вышли.
Но вот к несчастию, их заметил Джеймс. Увидев, что Грегори идёт с пленником, он позвал капитана, и тот с негодованием и яростью кинулся на Даймонда.
— Что же это вы решили сделать, а?
Грегори испуганно посмотрел на капитана, и ответил:
— Я всего-то хочу доставить его до мистера Уоша. Вы же видите, он истекает кровью, душа может покинуть его тело.
— Да, я это вижу, и что же? Если он сгинет, станет нам от этого хуже? Думаю, нет. А от вас я требую прекратить это своевольство и бросить его туда, откуда вы изволили его вытащить. Или вы хотите занять его место?! Ишь, нашёлся всеобщий благодетель!
— Что ж, это ваше мнение, но мой долг как приближенного к Господу, дать жизнь даже тому, кто вроде как в ней и не нуждается. Хотя каждый человек имеет право на жизнь. Так говорит религия, так говорит Библия. Стало быть, так говорит Бог.
Капитан Лигетт, потеряв окончательно терпение, громко кашлянул и сказал:
— Ладно, хорош мораль мне читать. Если уж вы так упекаетесь за ничтожную жизнь этого мавра, то я так и быть, дам ему возможность жить у нас в трюме. Мистер Роббинс, извольте позвать Оливера.
— Есть, сэр! – утвердительно воскликнул старший помощник и ушёл в каюту доктора.
— Ну, довольны? Ваш друг будет теперь жив. Ему сделают операцию на ногу, и довольно с него!
Оливер Уош, служивший на флоте судовым хирургом, без промедлений прибыл к месту назначения и, подхватив вместе с помощниками пленного коменданта, увёл его к себе.
Тут капитан быстро подошёл к Грегори, что привело того в сильный испуг. Глаза Лигетта засверкали не то злобой, не то каким-то блаженством.
— Вы, как я погляжу, самый дерзкий малый из нашего сборища! Прекрасный борец за жизни врагов и неприятелей! Признаться, я был совершенно иного мнения о вашем характере. Мне думалось, вы, как священник, будете сидеть в углу и покорно выполнять свою обязанность. А вы тут принимаете сомнительные решения: кого освободить, кого – оставить в живых. Может, вы хотите занять моё место на фрегате, а? Что вы приуныли, мистер Даймонд? Если да, только свистнете. И я к вашим услугам, капитан Даймонд!
Грегори стоял и не понимал, хотел ли сейчас он покончить с ним, либо просто издевался над ним, пытаясь выставить не в лучшем свете. Но всё это стало как-то безразлично Даймонду.
— Хотите знать, сэр, я считаю, что карательная экспедиция – не самый лучший способ уговорить правителя пойти на компромисс с нами.
Капитан Лигетт приподнял бровь и щёлкнул языком, решив, что Грегори просто сошёл с ума.
— Нет, вовсе нет, сэр, - продолжал он, словно прочитав мысли капитана, - Я вижу это. Так мне говорит Всевышний. Если бы не он, я бы ни за что вам бы не стал это раскрывать.
— Раскрывать? – голос капитана Лигетта захрипел, - Да что ты такое несёшь, чёртов поп! Тебя мне что, за шиворот стащить с борта, а? Нет, господа, вы поглядите на этого безумца: он возомнил себя каким-то посланником Божьим, который смеет командовать мной, что правильно делать, а что нет. Хорошо, у меня к тебе такой вопрос: какого чёрта ты здесь тогда находишься? На судне, которое было предназначено для борьбы с иноверцами! Если уж ты так защищаешь их интересы, то и не нужно было сюда соваться! Или, быть может, ты чей-то шпион!? В таком случае, я клянусь, что в эту же минуту тебя задушу своими же руками!
Он был уже готов наброситься на бедного Даймонда, но тот отстранился и отошёл в сторону.
— Вы, очевидно, меня неправильно уразумели, - добавил Грегори, - Я совершенно не против нашего похода, да я об этом и не говорил. Вот вам крест, - и он трижды перекрестился, и при этом зачитав какую-то молитву, - Я всего-то предлагаю другой метод разрешения конфликта: не военный, а дипломатический, без лишних и ненужных потерь, от которых страдают и они, и мы.
Подобное изъяснение заставило капитана остановить свой пыл и призадуматься. Но злость с его лица по-прежнему не сходила, и он недовольно хмыкнул.
— Грегори, вы являетесь дипломатом?
— Нет, сэр.
— Тогда не надо рассуждать о том, что не входит в ваши компетенции, понятно? – с новой горячностью выпалил капитан.
«Нет, этот негодяй сведёт меня в могилу» - решил он.
Долго ещё капитан глядел на Даймонда, стуча зубами.
— Понятно. Но я настаиваю на том, чтобы вы позволили мне провернуть одно дело, которое должен совершить каждый миссионер.
— Какое такое дело вы хотите провернуть? – капитану даже стало смешно от этой фразы.
— А вот какое: вы даёте мне время на то, чтобы я мог добраться до столицы их султаната, и там я бы смог переговорить с правителем и, возможно, убедить его в неверности выбранного им пути вражды с нами. Мы выдвинем такое условие: мы снимем осаду с порта Массауа и отступим только в том случае, когда его величество освободит заключённых проповедников, в том числе, и Иэна Годуэра. По моим расчётам, это должно сработать.
Капитан Лигетт не спускал глаз с Грегори, думая, довериться ему или нет. С одной стороны, как полагал капитан, он несёт полный бред, и вместо того, чтобы его слушать, не лучше ли его предать наказанию за ослушание. С другой стороны, в этом плане что-то есть. Всё же он священник, этакий пацифист, выступающий за мир во всём мире. Более того, по его требованию спасли коменданта, а это может помочь найти новые точки соприкосновения с правителем и не накалять конфликтную ситуацию. Но этот Грегори ему порядком надоел, и ему даже больше хотелось от него избавиться. Поэтому капитан решил заявить так:
— Хорошо. Если вы так уверены в своих способностях убедить их пойти на уступки нам, я буду только рад вас отпустить туда. Посмотрим, что из этого выйдет путного. Но предупреждаю! Если вы по истечении срока (а даю я вам два дня на разрешение вопроса) не вернётесь, и от вас не придёт никаких сведений, и ваша голова будет отсечена, то не обессудьте: мы непременно начнём обстреливать Хартум, и добьёмся своей первоочередной цели; тут уж вины моей не будет!
Пройдя в каюту доктора Уоша, Грегори и капитан были заверены в том, что операция прошла успешно.
— Ну-с, теперь вам пора, - объявил капитан Лигетт, - К рассвету, надеюсь, прибудете в Хартум.
— Постойте, - перебил его Даймонд, - мне кажется, что не следует мне отправляться туда одному. Может, вы пошлёте меня с сопроводителем.
Капитан Лигетт лукаво улыбнулся.
— Своих ребят я вам не отдам, поскольку они ещё пригодятся здесь, на судне: а сопроводителем твоим будет этот пленник, - и он указал на коменданта, с благоговением глядевшего на Грегори как на своего спасителя, - он тебя доведёт до столицы, и переводчиком будет. Так что не тратьте время впустую, и держите курс на Хартум. Благословляю тебя и твою миссию.
И с этими словами он вышел из каюты, оставив Даймонда наедине с арабом и доктором Уошем.
— Вы уверены, что он вполне готов?
— Да, абсолютно, - сухо сообщил Оливер, - отныне его жизни ничего не грозит. Небольшое ранение осколком. Жив будет.
Убедившись в этом, Грегори повёл за собой пленного. Он хотел было попрощаться со всеми, но никого, в том числе и капитана, уже не было.
 
                ГЛАВА     ДЕВЯТАЯ
 
С собой в путь Даймонд взял совсем небольшой инвентарь: книгу с заповедями, мешок, полный английских золотых монет, и маленький пистоль (но сложил его по-глубже в карман, прикрыв камзолом, дабы не вызвать подозрений у правителя Хартума и его придворных).
Безоружному коменданту вернули его саблю, и тем самым позволили ему обороняться на случай беды. Фактически, как заявил Лигетт, он пленным уже не мог считаться; остальных же капитан не счёл нужным отпускать на волю, но наказал доктору Уошу обследовать их и обеспечить необходимым лечением.
Грегори, в последний раз оглядев весь корабль, в тишине с ним расстался и, сойдя вместе с комендантом с палубы, отправился прочь, по направлению к городу.
Смотрящий ему вслед капитан Лигетт ненароком прищелкнул языком.
— Будь что будет, - порешил он, - Быть может, в его плане и есть какой-то толк. Всё равно двух дней нам хватит сполна на пополнение запасов. Ежели его казнят, то меня это уже не будет особо волновать: сам попросился, голубчик!
Возле него стоял Трэвис: вглядываясь в темноту, он искал Грегори и его спутника, но их уже и след простыл.
— Знаете, капитан, - начал он с некоторым равнодушием, - Мне кажется, что ваше решение не совсем разумно. Кто знает, что сбредёт в голову этому попу. Может, он решит пойти на большее.
— Что вы имеете в виду, мистер Боллард? – обратился к нему капитан, продолжая смотреть на город.
— То и имею, капитан, что Даймонд может стать заложником их политических игр, а это нам не на руку.
Капитан Лигетт небрежно махнул своей крепкой косматой рукой.
— Будьте покойны. Ему это вряд ли сойдёт с рук. А отпустил я его потому, что иного выхода не вижу: в любом случае, мы не смогли бы продвинуться к утру. Наши запасы уже подходят к концу. У него есть время исправить ситуацию, хотя я не особо верю в это. А его гибель может стать толчком для более решительных действий, понимаете?
Трэвис мрачно взглянул на капитана, чуть скривив уголок рта.
«Так всё же вас одолевают сомнения, капитан?» - говорил он про себя.
Джозеф Лигетт, которого уже клонило ко сну, потянулся и зевнул.
— Извольте, Трэвис, разойтись по-раньше. Природные часы подсказывают, что уже за полночь.
И он неторопливо зашагал к своей главной каюте.
— Могу ли я сегодня остаться нести вахту? – поинтересовался Боллард.
— Отчего бы и нет, - ответил Лигетт, усмехнувшись, - Ступайте тогда. Семь футов под килем!
Трэвис не отходил от борта, всё глядя на берег. Ему очень хотелось бы проследовать за Грегори, чтобы выяснить, не замышляет ли он чего-нибудь недоброжелательного.
«Не спеши, - уговаривал он себя, - посмотрим».
Что же происходило с Даймондом и его новым другом? Они тем временем шли по пустынной безлюдной дороге вдоль  улицы, по направлению к торговой площади, надеясь отыскать там перевозчика. Им оказался араб в преклонных летах, прибывший в город с караваном горбатых верблюдов. Он тут же узнал бывшего коменданта и, улыбнувшись ему, поспешил с ним заговорить. На Грегори он поглядывал с опасениями, но судя по всему, комендант сумел убедить его в безобидности чужестранца.
— Куда ты сегодня спешишь, Хабиб? Не в Хартум ли?
— Как раз туда и держу свой путь, почтенный, - отвечал ему торговец, - И вам, значит, нужно в столицу?
— Да, - комендант кивнул, - Мы должны прибыть ко дворцу султана к рассвету. Окажи милость.
Немного подумав, купец согласился доставить их до Хартума, добавив также, что всегда готов служить коменданту.
Грегори хотел было вручить ему свои пять золотых, но торговец отрёкся от них, обосновав это тем, что не желает взимать плату за услугу своему старому другу, каковым он считал коменданта.
Так и продолжили свой долгий ночной путь, при ярком освещении луны, Грегори и купец с военачальником.
Комендант проникся большой благосклонностью к Даймонду: в нём он видел своего избавителя от смерти, а это многое значило для него. Таких добродушных и милосердных колонизаторов он не мог себе представить: ему верилось, что все они – типичные завоеватели, сознание которых помрачено жаждой денег и власти. Но этот тип был совсем другим. Он с такой заботой принялся уговаривать своих отправить его к хирургу, что добился окончательного расположения командующего, имя которого было Сулейман.
И всё же он сильно опасался за жизнь этого священника, ибо повелитель был необычайно беспощаден и порой несправедлив по отношению к европейским миссионерам. Он бы ни за что не потерпел нового иностранца, и велел бы его отправить на казнь. И Сулейман был полон решимости убедить правителя сохранить юному путешественнику жизнь.
Даймонд же помышлял о том, что ожидает его в столице магометанского государства: как встретят его тамошние жители, а самое главное, повелитель города, о жестокости которого ему было хорошо известно.
«Если я не вернусь, - рассуждал Грегори, - то война между двумя народами будет неизбежна. И кто знает, чем всё кончится? Но я служитель Всевышнего, и потому в моих силах – изменить ход событий, одержав своеобразную дипломатическую победу, о которой так мечтает капитан Лигетт. И я докажу, что решить конфликт можно и без кровопролития. И наступит тогда долгожданный мир на земле, каковой существовал в день Сотворения Мира».
Уставшие от дороги верблюды замедлили свой ход, и хозяин дал им отдых возле одиноко стоявшего в пустыне колодца. Там Грегори и комендант смогли утолить жажду, напившись воды. После небольшой передышки они возобновили путешествие. Хабиб, торговец, сообщил, что до города осталось пройти совсем немного, но так как Грегори и комендант торопились, ему пришлось подгонять свой караван, заставляя идти быстрее.
Между тем луна стала опускаться всё ниже, уже вот-вот готовясь покинуть небо, а на горизонте появилась заря. Близилось ранее утро. Вдалеке виднелись небольшие убогие хижины, что свидетельствовало о том, что их путь завершался.
Грегори Даймонд затаил дыхание, ощущая, что переступил черту, за которой скрывалась опасность и неизвестность.
Добравшись до окраины Хартума и остановившись возле одного торгового прилавка, Грегори и Сулейман соскочили с верблюдов и, поблагодарив Хабиба, направились дальше, по направлению к городской площади, а купец остался возле рынка, что-то наговаривая своим горбатым друзьям.
Пройдя мимо многочисленных торговых зданий, мимо шумной толпы купцов и ремесленников, кричащих что-то друг-другу, Сулейман и его спаситель оказались на центральной площади, вымощенной песчаником. Всюду сновали вооружённые люди, одетые в тёмные туники. Видимо, присутствие в городе такого странного гостя, как Грегори Даймонд, сильно привлекло их вниманием, и они с настороженностью поглядывали на него. Один из них даже подошёл к ним и захотел расспросить об его личности, но Сулейман тут же завёл с ним дружескую беседу, после которой стражник оставил их и больше не смотрел в сторону Грегори.
Прямо перед ними предстало в своей красе великолепное двухэтажное здание, с длинными арочными окнами; крышу венчал огромный купол с месяцем. Своими размерами дворец успел поразить воображение Грегори: он стоял неподвижно, с неподдельным любопытством всматриваясь в стены дворца. Сулейман тем временем подошёл к воротам, где его встречала стража.
Узнав в посетителе коменданта, они тем не менее не стали впускать его, видя, что он с чужеземцем.
— И всё же, - уговаривал их комендант, - я прошу вас впустить меня и моего спутника к султану, да благословит его могучий Аллах!
Стражники, ответив что-то ему, проследовали внутрь, заставив их ожидать позволения. Долго тянулись эти минуты для Грегори. Но он был как никогда твёрд в своих намерениях, и дал себе слово, что не вернётся с пустыми руками на фрегат, ведь тогда его миссию ждёт неминуемый провал, а значит, британцы пойдут войной на город, подвергнув его разорению. Уж лучше тогда умереть от рук дворцового палача или от измора в тюрьме султана.
«Сроки поджимают. Время идёт. Капитан Лигетт ждёт».
Пока Грегори предавался этим тревожным размышлениям, на крыльцо вышли стражники, объявив наконец Сулейману, что повелитель готов принять его у себя. Это известие существенно обнадёжило Даймонда, который в глубине души не верил в успех своей миссии.
 
                ГЛАВА     ДЕСЯТАЯ
 
В просторном тронном зале, освещённом солнечными лучами, присутствовало немало народу: знатных гостей, визирей, придворных слуг. Сам султан, достопочтенный Рашид аль Абдуллах, удобно расположился на своём великолепно украшенном троне, с блаженством разглядывая каждого из находившихся в зале. Возле него стоял худой письмоводитель, в серебристо-жёлтом халате. Он о чём-то переговаривался с правителем, а тот отвлечённо слушал его торопливую речь.
Обсуждали они, стоит отметить, ситуацию в порте Массау.
— Мой повелитель, подписанный мною указ о всенародном призыве в армию вступил в силу по вашему распоряжению. Главная армия уже готова к отправке. Осталось слово за вами.
— Думаю, сперва стоит ограничиться регулярными войсками, а уж после привлекать простой народ, - вмешался в разговор один из придворных советников, отличавшийся от всех достаточно молодым возрастом.
— Каковы силы врага? – осведомился султан, повернувшись к советнику.
— Один корабль, вмещающий в себя пятьдесят человек, - доложил советник, - британское судно.
— Думаю, мне следует обсудить этот вопрос с Жаком, ибо в его сфере интересов – европейская политика.
— Что ж, вы правы, - поддакнул советник, - стоит обговорить наш стратегический план по-подробнее. Без вашего согласия армия ни за что не покинет пределы Хартума.
— В любом случае, необходимо как можно скорее послать солдат, пока враги не начнут продвижение. Нужно перекрыть им путь к столице.
В то самое время, когда султан начал активную полемику насчёт возможного наступления с севера, дабы окружить силы неприятеля, в тронный зал вбежал слуга. Все обратили на него свои удивлённые взгляды. Подбежав к трону, слуга пал на колени перед правителем и воскликнул:
— О, мой повелитель! Да простит меня Всевышний за мою дерзость, но я вынужден был прервать вашу многозначительную беседу, ибо к нам пожаловали гости.
Султан нахмурил брови и, переглянувшись с советником, промолвил:
— Что из себя представляют эти люди? Какие это гости: наши или иностранные?
Слуга поднялся с пола и продолжил, более спокойным тоном:
— Один из них – наш, причём судя по диалогу между ним и стражниками, он есть никто иной, как ваш командующий Сулейман. А другой, рядом с ним стоявший, на вид был европейцем. Как прикажете поступить?
Султан, проведя несколько раз рукой по своей отросшей густой бороде, погрузился в глубокие размышления.
«Не совпадение ли – только обсуждал он со своими советниками нашествие европейских захватчиков, как тут же пришла весть о прибытии в город одного из них, да ещё вместе с комендантом павшей при осаде крепости».
Все эти обстоятельства показались ему слишком уж запутанными, и чтобы разобраться в них, он дал приказ впустить гостей, но соблюдать предельную осторожность с ними и не воспринимать их как дорогих почётных гостей, ибо намерения их вызывают много вопросов у него.
Итак, спустя незначительное время, в зале, перед султаном и его главными советниками предстали двое: Сулейман и Грегори Даймонд. Оба со страхом и трепетом смотрели на правителя и его реакцию, в особенности Грегори, который с того момента, как отважился лично распутать дипломатический и военный кризис, стал отсчитывать свои дни жизни на земле.
Сулейман учтиво поклонился, и тоже самое выполнил и Даймонд, дабы не навлечь презрение на султана и не показаться ему чересчур неуважительным к местным культурным обычаям.
— Сулейман, - начал султан, - я требую объяснений от тебя в том, что, во-первых, произошло в Массау, а во-вторых, с кем ты явился ко мне и по какому основанию? Меня, признаюсь, удивляет, каким образом ты оказался в живых.
Видя, что султан совершенно не обращает никакого внимания на него, избегая его взгляда, Даймонд смутился и стал смотреть по сторонам, разглядывая зал.
— Мой повелитель, - почтительно сказал Сулейман, - этот человек, что стоит возле меня, является моим спасителем, да благословит его наш Господь! И прибыл я сюда к вам и стою возле вашего трона тоже по его милости, как бы это не могло казаться странным. Ему удалось спасти мне жизнь. Я же пришёл, чтобы сообщить вам об этом и заверить в том, что по крайней мере он не представляет угрозы для нас. Что касается ситуации в порте Массау, то сейчас город находится под оккупацией.
По ходу его рассказа изумлённые советники перешептывались между собой, а султан молча слушал Сулеймана. Когда советники слишком расшумелись, он стукнул по трону кулаком, и все тут же притихли, вновь уставившись на Грегори Даймонда.
— Тогда изволь мне объяснить, как ты оказался здесь, если ваш город захвачен, и значит, доступ к столице должен быть перекрыт?
Сулейман обернулся к Грегори. Тот поднял свой взгляд к султану, но не зная их языка, решил перейти на латинский.
— Omina quae servus tuus dixit, absolute vera sunt. Tantum addere volo quod mea ductio nobis permisit ad te venire cum nuntio pacis. Ego, ut repraesentans clerum et participans in missione, te rogo ut impetum differas.
Все в зале были поражены услышанным, в том числе и сам султан Рашид. Он пытался понять, является ли это попытка истинным стремлением к миру, или это обыкновенная военная хитрость, к которой решили те прибегнуть, послав на смерть священника, в совершенстве знавшего латинский. Султан дословно разобрал то, что поведал ему Грегори, и немного смягчился, что не могли не заметить Даймонд и советники. Но больше всех султана потрясла новость о том, что комендант его, Сулейман, жив, и причём благодаря этому миссионеру.
«Неужели среди них есть такие благоверные люди?» - пришла в голову ему мысль.
Сам же он принялся рассматривать Грегори. Отправлять на казнь человека (пусть он и христианин), который спас жизнь его преданному солдату – значит пойти против морали и сделаться грешным.
Он вновь обратился к нему:
— То есть, насколько я понял, ты хочешь, чтобы моя армия не стала нападать на Массауа, так? Я, естественно, могу дать отбой своим войскам, но что мы получим взамен этого?
Хорошо зная о цели экспедиции, Даймонд настойчиво продолжил:
— Pro eo nos a prima tactica renuntiabimus et in patriam revertamur, pax restaurabitur. Sed sub conditione, gubernator, si nobis talem gratiam praestare volueritis, liberando ex carcere praedicatores duce Ian Goduero, qui supplicio afficiendi sunt. Tunc potestis sperare in nostra parata ad discedendum ex vestra terra in aeternum.
Это предложение, надо сказать, сильно поколебало султана. Освободив иноверцев, он бы мог потерять доверие со стороны своего народа, который не потерпит колонистов на своей территории. С другой стороны, отказ от предложения равнозначен усугублению конфликта.
— Я склонен оставить ваше заявление и рассмотреть его, - сказал он, - Какой срок вы даёте мне?
— Non plus quam duo dies.
— Что ж, я приму к сведению вашу просьбу. И завтра утром вы явитесь ко мне во дворец, и я объявлю своё решение. Теперь же мой Сулейман проводит вас до миссионерского дома, куда вы будете заселены на время. Там будете находиться в безопасности.
Сулейман и Грегори, ещё раз поклонившись правителю, развернулись и поспешили выйти из зала, как неожиданно дверь, ведущая в покои, распахнулась, и в зал поспешно вошла молодая высокая девица, тело которой было накрыто светло-розовой вуалью, а лицо было прикрыто, за исключением больших голубых глаз. Она свободно прошла к трону и обняла султана за шею.
— Зейнур! – строго проговорил султан, - Позволь узнать, что ты делаешь в присутствий гостей? Не видишь, я занят.
— Я лишь хотела вам сообщить, отец, что к нам прибыл ваш советник, уважаемый Жак, - ответила она смиренно.
— Как? Уже здесь? Быстро он. Мне он сейчас, конечно, пока не надобен, но хорошо, что предупредила. А как тебе удалось это выяснить?
— Слуга получил от него письмо.
— Вот как, - усмехнулся султан, - Ну, ступай.
— Но, я ещё… - хотела была продолжить она.
— Нет-нет, я же сказал, сейчас никак невозможно. Здесь гости.
И он указал ей на Сулеймана и Грегори, который при виде Зейнур замер. Что-то ёкнуло у него в сердце. Странное чувство им овладело. Оно поглотило его, не давая высвободиться из оков.
Дочь султана, обернувшись к ним и заметив пристальное внимание иностранца к ней, смущённо отвела свой взгляд в сторону, искоса поглядывая на него с девичьим любопытством.
— Прошу прощения за такое недоразумение, - обратился султан к гостям, - Моя собственная дочь. Проказница! Любит подслушивать мои политические разговоры. Ну же, ступай! Я приказываю.
И Зейнур послушно проследовала обратно в покои. После этого Даймонд и Сулейман расстались на время с повелителем и отправились к дому, ранее принадлежавшему британским миссионерам; там жил и занимался своей деятельностью преподобный Иэн Годуэр, но теперь имущество было конфисковано в пользу казны правителя в связи с задержанием проповедников христианского вероучения.
Всё стало меняться с приходом в Хартум Грегори: султан переменил своё отношение к нему и согласился отдать ему здание во владение, чтобы тот мог в спокойствии провести в столице два дня, пока не разрешится вопрос о помиловании заключённых. Это дело ещё предстояло вынести на всеобщее обсуждение, и султан день со днём ждал присутствия всех своих лучших советников, одним из которых был упомянутый ранее Жак.
 
                ГЛАВА      ОДИННАДЦАТАЯ
 
Уже лет пять состоявший на государственной службе у правителя, француз по национальности, Жак Ле Бом стал одной из наиболее значительных персон в окружении султана. Свою дипломатическую карьеру в Нубии он начал в качестве простого этнографа-любителя, заядлого путешественника, бывавшего какое-то время в Блистательной Порте, где и занимался плодотворно исследованием магометанской культуры и веры, которая привлекала его своей закрытостью, в каком-то смысле таинственностью и независимостью.
Именно этим он и заслужил буквально с первых же дней своего пребывания в Судане значительное доверие со стороны султана Рашида, его визирей и советников. Они покровительствовали ему во всех его начинаниях в дворцовом обществе, где он обрёл столь значительный авторитет, что стал чувствовать себя в Хартуме как в своём втором доме. Более того, вскоре пошли слухи о его чрезмерно близких связях с дочерью правителя, правда ничем пока что не подтверждённые. О подозрениях в интимности их отношений говорили лишь слуги, лично сопровождавшие Зейнур, а также хорошо знакомые с Ле Бомом.
Султан относился к подобным гипотезам равнодушно и холодно. Он им то ли не верил в действительности, то ли не желал в них верить, исходя из собственных политических выгод. Его позиции следовали и остальные надворные советники. Если о том и заходил как-то разговор, он тут же прикладывал все усилия, чтобы его замять и предать забвению.
Между тем, молодой обаятельный Жак, брюнет с курчавыми волосами и смугловатым лицом (на его оттенок, вероятно, сказалось длительное проживание в условиях жаркого тропического климата), пользуясь своей властью, полученной им от султана, дозволял себе разговаривать с придворными и самим правителем не только на политические, но и на личные темы. Он в совершенстве владел несколькими языками, включая арабский и английский, и потому был назначен Рашидом на должность главного советника по вопросам европейской политики. Здесь он добился ещё большего признания и почёта, так как его предложения вполне соответствовали и не противоречили общему курсу правительства: как дипломат Жак выступал за продолжение политики самоизоляции, требуя больших ограничений в отношений иностранной торговли, за исключением французской. Британию он считал основным недругом султаната, и поэтому подталкивал султана на действия, способные обезопасить границы султаната Фундж от британских морских судов.
Как знаток в военном деле, Ле Бом поощрял увеличение расходов на армию, и к тому же настаивал на подписании особого секретного соглашения с французскими властями, о котором знали только он и султан. Согласно его основным положениям, Франция могла в любой момент оказать весомую поддержку султанату на случай политического кризиса в стране: будто ли какая-нибудь революция, или заговор среди приближённых, или другие радикальные события, угрожающие безопасности страны и способные подорвать влияние Франции.
На момент событий, когда в Хартум прибыла делегация в лице Грегори Даймонда и полковника Сулеймана, Жак отсутствовал в городе, поскольку находился в отлучке в Египте. Несмотря на свои обязанности, он продолжил занятие этнографией и совершал длительные поездки в ближайшие страны Магриба.
Теперь же он возвращался обратно в Хартум с целью поведать султану о его делах. Рашид, в свою очередь, ожидал его больше других советников, ведь лишь ему суждено принять инициативу в разбирательстве по поводу арестованных проповедников из Англии.
И вот, когда султан получил известие о возвращении любимого им советника, он торжественно принял его у себя во дворце и потратил целых два часа на беседу с ним во время застолья.
— Вы как раз вовремя оказались в Хартуме, мой дорогой Жак, - говорил султан, - У нас на кону поставлена судьба нашего государства. На днях нам предъявили строгий ультиматум, который мне придётся принять, в противном случае, нас ожидает затяжная война.
— Вот как? – задумался Ле Бом, - В чём же его суть и кем он был выдвинут?
Тут на лице его отобразилась подозрительность.
— Вы же не хотите сказать, что в том замешаны британцы?
Султан изумлённо посмотрел на него.
— У вас, Жак, определённо имеется способность к предугадыванию политических событий. Этим, признаюсь, вы мне нравитесь. Обсуждение вопроса я запланировал на сегодняшнем собрании, на котором вы, что замечательно, будете присутствовать. Ваш совет может мне сильно помочь.
— Что ж, я всегда рад поделиться с вами своими предложениями и мыслями, - радостно подтвердил Ле Бом. А что касается моих способностей к предугадыванию, повелитель (Жак был единственным в своём роде, кто обращался к султану «повелитель», а не «мой повелитель», к чему тот вполне привык), то здесь нет ничего удивительного и непредсказуемого. Мне хорошо известны геополитические амбиций Британской Империи и короля Георга. Будьте уверены, султан, что полностью рассчитывать на их милость – откровенная опрометчивость.
— Однако здесь случай несколько иной, на мой взгляд. Соотвественно, к нему следует подойти с другой стороны. Вы не будете против?
— Нет. Я, султан, никогда не пойду против вашей воли, - сказал Жак, желая придать своим словам твёрдость и убедительность.
— Вот и славно! – весело протянул султан, заканчивая трапезу, - Благодарю вас за понимание. Это очень важно при нынешних обстоятельствах, когда речь заходит об угрозе военного противостояния.
— Советую вам не предаваться подобным мыслям. В нашем приоритете – не допустить трагичного исхода конфликта. Всё можно решить обходными путями, то есть посредством дипломатических методов.
Дальнейший их разговор продолжился в тронном зале, где Жак, встав возле султана, устремил свой решительный взгляд на него. Всем свои видом, казалось, он готов был пресечь назревавшие в уме правителя планы.
«Это опасно, - неутолимо думал он, - Нужно переубедить повелителя в неверности избранного им пути решения проблемы. Британии верить могут лишь слепые!».
Жаждя скорее выразить своё неприятие к желанию султана, он поспешно заговорил:
— И всё же, султан, мне хорошо известны геополитические амбиций Британской Империи и короля Георга. Потому я убеждён в том, что отмена казни и прочие послабления – шаг весьма рискованный и, скажу откровенно, недальновидный с вашей стороны.
Султан смущённо взглянул на хитроумного своего советника. Противоречивость его высказываний и настроения пугала правителя, заставляя сомневаться в правильности и обоснованности своих действии.
— Каким же вы тогда, уважаемый Жак, видите выход из сложившегося кризиса?
На лице Ле Бома отобразилась таинственная ухмылка, словно ему удалось совершить за одну минуту благое дело.
— Предлагаю вам отложить заседание намеченного вами совета. Не следует торопиться с решением о помилововании, повелитель. И, - он приблизился к султану и заговорчески взглянул ему в глаза, - позвольте мне для начала лично разъяснить с этим господином, что прибыл сюда, его истинные цели. В конце концов, откуда нам известно, что задумало его руководство. Быть может, вовсе и не мирная инициатива движет ими. Что думаете?
Этот ответ окончательно поколебал твёрдость духа султана, и он, пересев в своём троне, стал в безмолвии оглядывать весь зал, пытаясь прийти к разумному умозаключению.
«А ведь и правда, - вторил он мыслям Ле Бома, - Может, не стоит торопиться».
И тогда он, обращаясь вновь к своему советнику, сказал:
— Пусть будет по вашему, Жак. Я предоставлю вам возможность с ним поговорить наедине. Вы как хорошо сведущий в делах Европы дипломат можете оказать мне большую услугу.
— Можете не сомневаться, повелитель, - бодро и энергично кивнул головой Жак, почувствовавший успех своего плана, - Я обязательно придумаю несколько наводящих вопросов и задам ему, как только встречусь с ним. И если я удостоверюсь в его намерениях, то сразу передам вам полученные мной сведения, и уж после вы можете поступать по своему усмотрению, будь то созовёте совет, будь то безоговорочно дадите арестантам свободу.
На этом беседа между султаном и Ле Бомом завершилась. Поблагодарив Жака за активное содействие разрешению вопроса, Рашид с довольным видом отпустил советника, хорошо обдумывая всё сказанное им сегодня.
А Жак, воодушевлённый тем, что смог переубедить султана отложить совет, облегчённо вздохнул:
«Британский миссионер может стать полезным нам, если перенаправить его деятельность в нужное русло. Этим завтра я и займусь плотно».
И тем не менее, он осознавал, что многое недоговаривал и скрывал от правителя. Впрочем, это было ему необходимо, так как входило в его планы, о которых нам и суждено узнать в дальнейшем.
 
                ГЛАВА      ДВЕНАДЦАТАЯ
 
Грегори Даймонд, принятый на следующий же день у султана, получил известие о том, что может быть допущен к проповедникам и имеет право с ними поговорить, но вопрос об их помиловании оставался закрытым, что крайне огорчило Даймонда, ведь он знал, что до истечения данного капитаном Лигеттом срока остаётся всего один единственный день.
—Я понимаю, - говорил правитель, - что вы будете настаивать на получении скорого ответа. И несмотря на ваше милосердие, проявленное по отношению к моему Сулейману, пока что особого доверия к вашей миссии нет, соотвественно, мы должны убедиться в ваших истинных намерениях. Если они будут бескорыстными и безвредными для нашего государства, то мы непременно исполним ваше требование. А пока мой слуга вас проводит до острога, после чего вас будет ждать один из моих советников; у него есть несколько вопросов к вам. Надеюсь, вы не будете возражать?
— Praecipuum est, gubernator, ut mane possim expectationes mei ductus iustificare, nam ipsi intellegitis quid periculi sit si etiam unus dies tardetur.
— Несомненно, мы сделаем всё возможное, чтобы проблема была решена до завтрашнего дня, но повторюсь, мы должны удостовериться в том, что ваша миссия направлена именно на прекращение огня. А теперь, - он повернулся к слуге, стоявшему возле него, - проводите его вниз, к подвалу.
Острог дворца султана представлял собой холодное каменное помещение, с низким потолком и маленькими зарешёченными комнатками. В одной из них, на которую и указал шедший впереди Грегори слуга, и сидел проповедник, преподобный Иэн Годуэр: весь исхудалый, бледный лицом, с посиневшими губами и сединой на волосах, он едва заметил, что рядом с арабом стоит «свой». В соседних камерах сидели и другие его последователи, которых с ужасом разглядывал Даймонд.
Когда слуга отошёл в сторону, дабы не мешать его разговору, Грегори приблизился к камере Годуэра и, сложив руки, стал читать молитву за его душу.
Услышав шёпот, Иэн поднял на него свой мертвенный, безжизненный взгляд; его брови чуть дрогнули, а глаза наполнились испугом.
— Кто есть ты? – еле слышно промолвил он. Язык его едва шевелился, отчего он с тяжестью проговаривал слова, - Клянусь всеми святыми угодниками, что ты, отрок, из наших.
— Всё так, отче, - смиренно отвечал Грегори, с жалостью глядя на его худобу и немощность, свойственную старикам, хотя Годуэр был далеко не в преклонных летах, - Я – такой же раб Божий, как и ты, как и все твои ученики, что здесь томятся во мраке.
— О, юный святитель! – воскликнул дрожащим голосом Иэн, - Зачем ты прибыл сюда? Кто тебя сюда прислал? Хотя знаю, не говори.
Он вдруг прервался, издав громкий сухой кашель. Грегори, протянув ему свою руку, дотронулся до его креста, висевшего на его обнаженной груди.
— Я – миссионер, отче. И моя цель – спасти вас, доставить живыми до британского судна, что ждёт меня у берегов порта Массау. Меня послал Господь, чтобы очистить сей мир от распрей и междоусобиц. Да будет мир!
Годуэр попытался засмеяться, но вместо того на лице появилось лишь подобие улыбки. Однако он нашёл в себе силы подняться с пола и, подняв указательный палец, сказать:
— Я знал, что когда-нибудь, пророк Иисус пошлёт мне спасение. Но не знал я, что случится сие лишь спустя год нашего заточения здесь.
Но вскоре он утих, и тон его понизился, а в речи его потерялась искра надежды, на которую так уповал Даймонд, его слушавший.
— Однако, отрок, скажу тебе так: всё то, ради чего ты сюда прибыл, не может спасти мою душу. Погляди на меня! Я потерял рассудок здесь, как и братья мои верные. Погляди на них! Ты – всего лишь посланник Божий на земле, как и мы, и потому тебе не дано вершить жизнями каждого из нас. Вразуми, отрок! Смерть нейдёт! Я обречён, они обречены - мы обречены!
— Стало быть, вы не веруете более в спасение мира? – опечалено спросил Грегори.
— Как видишь, чем обернулась наша вера в спасение. Если бы Бог был бы для всех един, в таком случае, быть может, мир бы очистился от всего убийственного. Но Бог у всех разный. Так сказали нам те, кто отдали нас в руки местного правителя.
Годуэр, отойдя по-дальше от Грегори, присел возле стены и, приложив руку к кресту, обратил свой взор к небу.
— Прощай же, отрок. Не жертвуй собой ради нашего искупления. Это не остановит смерть. Даже если мы будем отпущены на свет Божий, даже если это произойдёт, мы не продержимся долго. Прощай!
— Нет, отче, - тревожно качал головой Грегори, - Вы не можете здесь отдать душу Всевышнему, ибо начнётся война непримиримая. Придёт разорение и гибель. Неужели вы не можете воспрять духом и покинуть со мной эту обитель?
Иэн вновь издал кашель, и казалось, что он стал ещё более обесиленным. Он больше не мог продолжать беседу и погрузился в себя.
— Знайте, что пока я не возвращу вас на землю христианскую, я не покину стены дворца. Меня ждут. К утру я должен прийти с вестью, - всё настаивал Даймонд.
Больше ответа со стороны Годуэра не последовало, и Даймонд, помолившись за спасение души его и души его соратников, направился вверх по лестнице, ведущей к тронному залу султана.
«Неужели миссия моя обречена на провал? Я должен настаивать на их помиловании. Я буду просить правителя о милости. Ибо он должен осознавать, что единственный выход из сложившегося кризиса указан мной. Он по-прежнему не доверяется мне. Это вызывает подозрения, весьма серьёзные и пугающие. Если же последует отказ, я готов отдать и свою жизнь здесь, наряду с преподобным отцом Годуэром и его братьями. Так будет лучше, нежели я попаду в опалу и стану изгоем».
Дойдя до дверей, ведущих к залу, Грегори вдруг послышались шаги. Когда он обернулся, то увидел, что навстречу ему неспешно идёт дочь правителя. Даймонду вновь стало неловко при виде её, но он всё же сумел совладать с собой:
«Как Христов последователь и вероучитель, я не могу любить магометанку. Сие недопустимо как законом Божьим, так и нынешним политическим диктатом. И всё же стоит признать, что она прекрасна собой и, вероятно, чиста душой своей младой».
Пока он всё думал об этом, Зейнур успела заметить его и резко приостановилась, замерев на месте, но продолжая пристально глядеть на Грегори.
Даймонд, стараясь не поддаваться чувству, которое против воли пробуждалось в его душе, стал приглядываться вдаль, но глаза его всё же встретились несколько раз с очаровательными глазами девицы. Она же ничего не смела произнести ему, опасаясь его. Кто он? Откуда прибыл и зачем? Не желает ли он что-либо сотворить с её отцом, достопочтенным Рашидом аль Абдуллахом? Кем он послан в этот город?
— Ignosce, - нарушил длительное молчание Грегори, надеясь, что она поймёт его, - sed videtur te alicubi festinare?
Зейнур удивлённо посмотрела на него ещё раз, после чего потупила взгляд вниз и, поправив свои длинные тёмные локоны, прошла мимо, не взглянув более в его сторону.
Грегори в смущении пожал плечами.
«Или не поняла меня вовсе, либо не хотела заводить со мной беседу» - растолковал так он её поведение, и затем вошёл в зал к султану, чтобы обсудить с ним насущную проблему. Ему, впрочем как молчаливой его собеседнице, было невдомёк, что за ними следили. И тому, кто оказался невольным свидетелем этой встречи, было явно неприятно увиденное.
«Так вот каков этот миссионер!» - пронеслась у него мысль в голове, с которой он и побрёл дальше, задумывая план мести.
Итак, кто же был этот посторонний? Впрочем, с ним мы уже знакомы. Человек сей является главным приближенным султана Рашида, его правой рукой по европейской политике, можно сказать. Но помимо прочего, он считал себя и главным претендентом на сердце юной дочери султана, и имя ему – Жак Ле Бом. Так вышло, что когда встретились у входа в тронный зал Зейнур и Грегори, Жак, решил пройтись по дворцу, дабы обдумать свою стратегию, которая заключалась в необходимости встретиться с миссионером. Когда же он застал Зейнур, молчаливо стоявшую напротив Грегори, его охватили гнев, возмущение и ревность. Он стал жалеть о том, что не прибегнул к крайним мерам изначально.
И если поначалу Жак вздумал посредством переговоров перетянуть Даймонда на свою сторону и завербовать, то теперь он стал ему ненавистен.
«Решил, верно, попросить руки у ней? - негодовал он, направляясь к своему кабинету, расположенному по правую сторону от покоев султановой дочери, - проклятый британец! Я уничтожу его! Он – ненужный элемент, от которого следует избавить правителя, и я этим займусь! Планы меняются, увы!»
И потому заместо того, чтобы направиться к нему и обсудить с ним цели его миссии, он, бросив на Грегори испепеляющий взгляд, прошёл мимо него, заставив Даймонда простоять ещё несколько минут в недоумении.
«Что же это может означать?»
Грегори поспешил было вслед за ним, но в коридоре Жака уже не было.
«Всё это совершенно странно, однако» - рассудил Даймонд и, не решившись нагнать Жака, направился к султану, чтобы доложить ему о произедшем казусе.
— Вероятно, мой советник был не в духе, - решил правитель, выслушав внимательно Грегори, - Что ж, я уговорю его. Можете пока вернуться к себе. Сожалею, что так произошло.
Даймонд сказал, что готов ждать встречи с советником, но напомнил ему об истечении срока к следующему утру.
В миссионерском доме, расположенном напротив дворца, Грегори погрузился в глубокие размышления.
«Странный, непредвиденный инцидент. Что заставило его отказаться от разговора со мной? Какие обстоятельства? Что бы это не значило, а я волен настаивать на освобождении преподобного отца. Иначе всё, что было мной задумано – совершенно бессмысленная трата времени и духовных ресурсов».
Он утомлённо обвёл глазами книжную полку, на которой лежала Вульгата, достал и, усевшись за стол, принялся молитвами обращаться к Богу, чтобы тот помог ему в делах праведных.
 
                ГЛАВА        ТРИНАДЦАТАЯ
 
Неохотно и лениво наблюдая за городской суетой: расшумевшимися на центральной площади торговцами, проходившими вдоль улицы купеческими караванами с верблюдами, веселившими и развлекавшими толпу прохожих факирами, - Зейнур в безмолвии сидела у окна, от скуки расправляя свои длинные волосы. Когда ей вскоре приспичило смотреть на эту серую, однообразную городскую суету, ничуть её не привлекавшую, она грустно встала и, беспокойно пройдясь по комнате, остановилась возле приоткрытой слегка двери, ведущей к тронному залу, где в то время находился её отец, занимаясь государственными делами (он шумно беседовал с одним чиновником, собирателем налогов).
Вся окружавшая Зейнур обстановка ужасно тяготила её. Она не желала никуда выходить из своей спальни; на сердце лежал словно тяжёлый камень, давивший на неё изнутри и мешавший думать о чём-нибудь весёлом и беззаботном.
Случайная встреча её с Грегори Даймондом несомненно взбудоражила её воображение. Зейнур по-прежнему боялась его; она боялась, что теперь этот молодой человек, прибывший невесть откуда и неизвестно зачем, настигнет её в порывах своей любви, которую, правда, он стремился всеми силами подавить по известным нам причинам.
«Странно, - думала она в волнении, - Мне думалось, что быть привлекательной внешности – значит быть счастливой. А, выходит, что совершенно наоборот: чувствуешь себя несчастной, ибо все устремляют на тебя свои любопытные взоры и со всеми нужно находить общий язык. А ведь проблема-то как раз в том, что любить всех, кому ты нравишься, невозможно».
И поэтому она стремилась предать забвению воспоминания о Грегори и его взгляде, поразившем её тогда. Затем она, не слушая больше разговоров отца, обессилено, словно почувствовав себя нездоровой, упала на кровать. Зейнур на некоторое время сомкнула глаза, желая заснуть и тем самым согнать с себя нависшую над головой серую тучу. Однако это не помогло ей, она всё сильнее стала думать о своей жизни.
«К тому же, - говорила она в подтверждение своим предыдущим мыслям, - у меня уж есть свой избранник, с которым я готова разделить свою судьбу, если только Всевышний позволит мне. Да, он тоже иноверец, и потому мой отец наверняка сочтёт моё решение глупым и противоестественным, но в нём лишь я вижу своё спасение, свою будущность. Мой милый, очаровательный Жак. Его только я готова слушать с упоением, смотреть на него с трепетом, до гроба!»
В эту самую минуту она прекратила свои размышления, ибо за дверью отчётливо послышались разговоры. Она тут же вскочила с постели и, подбежав к двери, принялась прислушиваться к беседе, завязавшийся между Ле Бомом, только пришедшем, чтобы навестить Зейнур, и слугой.
— Всё так, мой господин, она здесь, у себя.
— Хорошо. Скажи ей, что я хочу её видеть, - отвечал Жак.
И только он это произнёс, как дверь отворилась, и перед ним предстала сама Зейнур.
Жак сначала удивлённо, даже несколько укоризненно посмотрел на неё, а затем принял спокойный вид.
— Ох, Жак, - отчаянно произнесла Зейнур, - Только я было о тебе подумала, как ты уже стоишь перед моими покоями. Но не совпадение ли?
Жак молча обернулся к слуге, и тот, поклонившись, удалился в тронный зал.
— Признаться, я тоже рад видеть тебя, Зейна, - улыбнулся Жак, - Хотел было осведомиться о твоём здоровье?
— Ох, лучше не спрашивай! – проговорила Зейнур, впуская Жака в спальню и захлопнув дверью.
— Хочешь сказать, ты больна? – Жак расстегнул свой камзол и перевёл свой взгляд на Зейнур.
— Нет, я не больна, Жак, - равнодушно ответила она, - Я просто устала. Всё как-то тяжко на душе. Ничего более не радует меня. Не вижу я ни лучика света! А это столь ужасно, что жить становится тошно!
Она громко вздохнула и приняла такое выражение лица, словно была готова залиться слезами.
Он с совершенной серьёзностью глядел ей в глаза, вспоминая Грегори.
«Я с ним разберусь. Без помощи правителя. Этот жалкий миссионер познает в скором времени муки смерти».
Зейнур же, испугавшись его взгляда, отошла чуть в сторону.
— Жак! Ты не рад мне?
На лице его отобразилась лёгкая ухмылка.
— Зейна, скажи мне, - он вдруг стал приближаться к ней, что ещё более её встревожило, - Любишь ли ты своего отца?
Зейнур изумлённо уставилась на него, не понимая, для чего он это сказал.
— Как же я могу не любить человека, который приходится мне родным отцом? Я дорожу им больше, чем собой, если хочешь знать, и готова на все ради его благополучия, - в какой то мере в её тоне зазвучала обида, - Я понимаю, что он не может проявлять заботу ко мне в полной мере, ведь на его плечах лежит ответственность за судьбу всей страны.
— Хорошо, - снова улыбнулся Жак, но более дружелюбно, - А любишь ли ты меня?
Как и ожидал он, вопрос этот поставил Зейнур в тупик и исступление. Она повернулась спиной к Жаку, отошла к окну и стала смотреть вниз.
«Что же он делает? Он испытывает меня! Мои чувства! О, мой Аллах, как жестоко! Что ему ответить? Если я скажу, что не знаю, поверит ли он мне? Конечно, нет! И этим я лишь разозлю его и, быть может, порву с ним навечно. А если… если я признаюсь вот так, в лицо. Ему, конечно, будет отрадно это слышать из моих уст. Но хватит ли моих душевных сил? Посильно ли будет мне это сделать? Ох, как мне плохо!»
Она схватила себя за голову и поникла. Видя её растерянность и измотанность, Жак подошёл к ней и нежно произнёс:
— Зато я знаю, Зейна. Знаю, что ты любишь меня, ибо если бы это было не так, ты бы не стала предаваться волнению. И если ты не будешь против, то я…»
И на этих словах он прикоснулся губами к её мягкой горячей щеке. Она настороженно обернулась к нему.
— Жак! – воскликнула она, - Не стоит более! Я… я верю тебе!
Жак немного отошёл, дал ей собраться с мыслями и добавил:
— Однако я хочу, чтобы ты не сомневалась. Тебе ведь известно, что всё то, что я делаю, я делаю ради тебя.
— Ты так часто уезжаешь, Жак, - горестно произнесла Зейнур, - что я теряю все надежды. Надежды на наше счастье! Если бы ты мог…
— Я не могу, Зейна, - не дал ей договорить Жак, - В том то и вся соль, что я не могу. Не в силах просто ничего изменить. Как говорится, les affaires de’l ;tat exigent des sacrifices! . Так что мне, пожалуй, пора. Много дел накопилось за это время. Ну, не стоит отчаиваться, Зейна! Я всегда рад к тебе зайти и побеседовать с тобой наедине.
Зейнур подошла к Жаку и, чувствуя слабость в теле своём, обвила его шею руками.
— Приходи, мой друг. С тобой я чувствую новый прилив сил, я обретаю счастье и покой, чего мне от жизни и нужно.
От слов этих ей показалось легче, как-то свободнее и непринуждённее.
— До скорого!
И Жак, неохотно высвободившись из объятий Зейнур, направился к выходу.
Разговор с дочерью султана сильно отвлёк его от мыслей про Даймонда и угрозу войны. Но по мере отдаления от комнаты Зейнур, Жак стал возвращаться к своему плану.
«Нужно непременно действовать. Пока этот посланник не встал между мной и Зейной. И единственный выход – убить! Убить и только убить! Чтобы духа его на этом свете не было! Что ж, пора! Султан ждёт моего ответа, и я дам его сейчас же».
Как раз навстречу ему шёл слуга. Завидев Жака, он приостановился и с облегчением сказал:
— А я уже и шёл к вам, господин. Хотел доложить, что правитель ждёт вас сию минуту.
Ничего не ответив ему, Ле Бом быстрым шагом направился к тронному залу, где сидел султан, ожидая его появления.
 
                ГЛАВА      ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
 
Жак по обыкновению почтительно поклонился правителю и стал ждать от него распоряжений.
— Я сегодня получил от миссионера известие о том, что ваша встреча с ним не состоялась, - возмущённо проговорил повелитель, - С чем это связано? Мы не можем более тянуть, вам это хорошо известно.
Ле Бом хранил долгое молчание, несмотря на недовольство султана. Жак, предчувствуя серьёзный и далеко не радостный разговор, как это было в предыдущий раз, направил вызывающий взгляд на правителя и промолвил:
— Как вы и изволили приказать, я выполнил вашу задачу и готов с вами поделиться своими рассуждениями.
— Неужели? – удивился султан.
Жак уверенно приблизился к нему и сказал:
— Созывайте совет!
Правитель недоверчиво поглядел на советника.
— Ну, если у вас есть своё мнение, я готов его выслушать. В таком случае, - обратился он к стоявшему возле них слуге, - позови всех моих советников и визирей, чтобы все присутствовали на заседании.
Вскоре тронный зал заполонился советниками, одним из которых был тот самый, который встречал Грегори Даймонда с Сулейманом во дворце. Последний, между прочим, также был приглашён на совет.
Султан, оглядев весь состав, величественно проговорил:
— Что ж. Во имя Аллаха, я объявляю заседание нашего текущего совета открытым.
И всё единодушно сели возле большого стола, где обычно проходили подобные мероприятия.
— Хочу напомнить всем, что дискуссия эта будет посвящена недавним событиям, связанным с прибытием британского миссионера в наш город с целью прекратить войну между нашим народом и британскими захватчиками. Но перед этим я хочу дать слово моему главному советнику, уважаемому Жаку. Прошу.
И всё обратили свои любопытные взгляды на Ле Бома, уповая на его решение, ибо многие из собравшихся догадывались о помышлениях Жака и разделяли его взгляды.
Тот встал и, осмотрев всех, начал свою длительную речь:
— Я, повелитель, готов поведать вам своё мнение насчёт прибывшего к нам миссионера и о его истинных целях. Скажу сразу, что ничего благого они не сулят вашему государству и народу. Если вы, повелитель, мне доверяете всецело, то я волен вам заявить, что этот самый делегат под прикрытием «несущего мир праведника» стремится использовать ваше к нему расположение как повод к активным действиям в угоду своим хозяевам, которые его сюда и подослали. И если мы не будем осторожны и не предпримем никаких решительных мер, то возникнет серьезная опасность потерять вам, повелитель, влияние и власть. И речь не только о дипломатических претензиях, но и личного характера.
Услышав последние слова, советники переглянулись и зашептали.
«Что он имеет в виду? Верно, что-то весьма значительное!»
Султан же не подал признаков удивления и с тем же лицом слушал Жака, который, распираемый открытой неприязнью к Грегори, хотел окончательно сломить благосклонность султана к нему:
— Вам, повелитель, конечно, ещё не стало известным отношения между вашей дочерью, почтенной Зейнур, и этим иностранцем. А я, беззастенчиво признаюсь, собственными глазами видел попытки молодого миссионера совратить её и использовать в своих недобрых, гнусных намерениях. А знаете ли вы, что всё это часть его задумки, вернее, задумки его руководства, по воле которого он занимается подрывной деятельностью в столице. Не мудрено, что он, желая добиться привязанности вашей дочери к себе, стремится перетянуть её на сторону наших врагов, а там и до похищения недалёко. Вы же прекрасно знаете, для чего сюда прибыли эти ненавистные колонизаторы: чтобы поработить всё население султаната Фундж, и предать его каторжным работам на благо великой Британии! И, повелитель, можем ли мы соглашаться на ультиматум, нам предъявленный, и игнорировать эти вызовы нашей безопасности.
Тут в зале уже никто не мог сдерживать своего негодования: все принялись наперебой говорить о необходимости принять срочные меры.
Султану же вспомнилось, как Грегори смотрел на Зейнур, когда она присутствовала в зале. И это навело его на мысль, схожую с позицией советника Жака.
«Однако он спас жизнь моему шейху, Сулейману. Неужели это было сделано не из искреннего сострадания к моему народу, а из корысти?»
И тут вмешался сам Сулейман, который был единственным из всех, кто не поверил заключению Жака.
— Хочу, однако, напомнить, - убедительно начал он, - что сей молодой юноша проявил милость ко мне и спас от гибели. Он освободил меня из плена, в котором я истекал кровью и уж готов был отдать душу Богу. И что же, повелитель, разве вы предадите его казни?
Другие, казалось, не слушавшие его, тут же крикнули единогласно:
— Схватить и отправить в темницу! Пусть его изморят голодом! Как тех проповедников, за которыми он явился!
Султан, разгневанный на советников за нарушение тишины, призвал всех к молчанию, стукнув кулаком. Сам же он был вне себя от услышанного. Его дочь совращена молодым европейским колонистом, который может угрожать его престолу.
Но с другой стороны, правильным ли будет его лишить жизни. Конечно, за это выступало большинство советников, но не будет ли это слишком жестоким актом с его стороны?
В нерешительности султан покачал головой и сам взял слово:
— Что ж. Вижу, что ситуация зашла слишком далеко, как нам говорит советник Жак. Если это правда, а я думаю, что Жак вряд ли будет лгать мне, то это, несомненно, меняет дело. Ультиматум я отклоню. Но что с ним мы можем сделать? Я могу его отправить на казнь, но как правитель, я повелеваю изгнать его из города по-дальше, всё же лишать жизни молодого человека я не стану.
Но это ничуть не успокоило неугомонных советников. Они заявляли, что оставлять Грегори живым – опасно, его необходимо убить.
— Убийство – это смертный грех перед Богом, - возразил резко султан, - Если он спас однажды жизнь моему шейху, то я уже за то ему благодарен. Но это, конечно, не оправдывает его желания совратить мою дочь. Я этого не допущу! И пусть нам объявят войну, и на нашу столицу пойдут армией!
Тут он, обратившись к Жаку, тихо ему шепнул:
— Надеюсь, вы не оставите нас в такой трудный час?
И Ле Бом одобрительно кивнул.
— Следовательно, - продолжил султан, - я объявляю следующее решение: сегодня же вечером выселить его из города.
И, приняв окончательное своё решение, повелитель объявил о закрытии заседания и попросил всех разойтись.
Вот только никто, практически никто, не был согласен с приказом султана. И Жак полностью поддерживал их взгляды. Он ожидал, что повелитель, доверявший ему безгранично, поддержит его в этом вопросе, но оказалось, что он не способен избавить город от миссионера.
«Он должен быть убит, это ясно! И если вы, повелитель, не решились прислушаться к просьбам нашим, то это ещё не конец. Решение всегда может быть оспорено».
Итак, все убеждения султана Рашида покончить с ним не увенчались успехом. Но Жак, полный решимости, призвал всех недовольных не покидать зал и принять справедливый итог.
Как выяснилось, многие с недоверием относились к Даймонду, что было вполне оправданно. Все, кроме шейха Сулеймана, которого в зале уже не было видно. Он, тем не менее, уже предполагал участь своего спасителя, и потому, подслушивая за дверями зала заговорщиков, поспешил на улицу, пока ещё не стемнело вовсе.
Чтобы не привлечь излишнего внимания, он спокойно прошёл вниз и, не оглядываясь по сторонам, покинул дворец и направился к дому, где проживал Грегори. Уже начинало темнеть, и время было на исходе.
Сулейман постучал в дверь негромко, и Даймонд, слегка приотворив её, с любопытством выглянул.
— Тебе не стоит меня опасаться. Я – тот, кого ты спас от смерти, - сказал Сулейман.
Грегори, узнав его, распахнул дверь и впустил бывшего коменданта.
— Что произошло? – тут же задал ему вопрос Даймонд, предчувствовавший последние дни опасность.
— Помнишь, как ты спас меня однажды, - произнёс тихо комендант.
Грегори кивнул.
— Теперь я должен спасти тебя. Тебе нужно бежать из города сейчас же.
На лице Грегори отобразился ужас и страх перед судьбой.
— Что? Откуда тебе известно это? – недоуменно спросил он.
Сулейман достал из ножен свою саблю.
— Я был на собрании у султана. На тебя скоро пошлют наёмных убийц, и если я не спасу тебя, ты погибнешь. А я того допустить не могу, ибо предан тебе вовеки.
Грегори, после встречи с Жаком, уже начал подозревать неладное; теперь его самые страшные мысли подтвердились и разрушили все его старания здесь.
«Значит, я обречён, Боже? И свой долг перед тобой я не могу исполнить? Куда же теперь бежать? Где я смогу продолжать достойное существование? Скорее, я умру в пустыне, чем найду прибежище в Африке. Войне не миновать! Тогда, идти мне к капитану Лигетту. Пусть он лучше лишит меня жизни, чем неизвестные мне убийцы. Пусть судом Божьим я буду наказан, нежели их мирским судом. Войне не миновать!»
Грегори стал торопливо собирать всё, что он брал с собой в путь, когда ещё была надежда на избежание бедствий. Теперь уж ничто не спасёт ни его, ни его товарищей на фрегате, ни нубийский народ. Всему пришёл плачевный, но ожидаемый конец.
Пока он думал о том, что ждёт его в недалеком будущем, Сулейман принялся обтачивать своё оружие в ожидании злополучных гостей.
Грегори, ещё не совсем понимая, что происходит, тем не менее ощущал близость своей кончины.
«Рано или поздно это произойдёт! И нужно быть готовым отправиться на тот свет!»
Сулейман обратился к Даймонду:
— Не беспокойся. Главное – беги прочь из столицы, тебе здесь не место. Я же спасу тебя! Будь уверен: я ни за что не предам тебя! Быть может, я предам интересы своего государства, но мне дороже жизнь спасителя моего.
Наконец, когда Грегори был готов к побегу, Сулейман, обняв его крепко, с тяжестью простился с ним.
— Прощай, мой друг. Мне предстоит ещё большой путь проделать. Кто знает, может, я и останусь в живых.
Так звучали последние слова, сказанные Даймондом коменданту. После этого он покинул дом, стараясь не попадаться на глаза стражникам.
В тот самый момент, как Грегори скрылся из виду, отправившись на поиски нового торгового каравана, вдоль улицы раздались шаги, приближающиеся к дому, где находился Сулейман.
«Идут. Будь готов» - приказал он себе и, обнажив саблю, стал поджидать убийц. Предварительно он проделал на своей руке небольшую рану, дабы придать правдодобности тому, что он якобы лично убил Грегори.
Один из них, подойдя ближе к дому и прислушавшись, воскликнул:
— Действуйте!
Вступившие на порог наёмники, распахнув с силой дверь, вломились в дом, но свою жертву, которой должен был стать Даймонд, не застали; вместо них показался Сулейман.
Потерявшие дар речи убийцы ничего не смогли предпринять более.
— Вы пришли сюда за одним опальным миссионером, я полагаю? – обратился к ним Сулейман.
—Да, - сказал один из убийц, судя по всему, их предводитель, лицо которого было почти закрыто, - нам дали приказ покончить с ним. А ты ведь служишь при дворе султана, не так ли? Что ты здесь делаешь?
— Да, я шейх Сулейман, - ответил он, упорно глядя на наёмников, - Если вы хотели его убить, то вы опоздали: я лично расправился с ним, как видите, - и он стал демонстративно затачивать свою саблю, - и закопал его заживо в земле. Так что можете передать правителю, что британец уже мёртв.
Не поверить ему было трудно, поскольку на его сабле были видны следы крови. Убийцы, переговорив между собой, пустились обратно во дворец, больше не появляясь на площади.
 
                ГЛАВА            ПЯТНАДЦАТАЯ
 
Ранним утром, в ожидании решающего известия, которое должно было прояснить ситуацию, капитан Лигетт вышел на палубу «Миссионера» и, закурив, принялся осматривать порт Массауа и в нетерпении постукивал пальцами по борту. Абсолютная тишина встречала его. От Грегори Даймонда – никаких известий. И хотя Джозеф Лигетт предполагал, что мирным планам Даймонда суждено потерпеть сокрушительное поражение, ему хотелось верить в возможность избежать излишних потерь.
«Проклятый щенок! Видно, поплатился всё же своей жизнью за ослушание. Ну, даже если он и жив, мы сегодня же начинаем наступление».
Он ещё раз прошёлся по палубе, затем громогласно призвал всех собраться и приготовиться к сражению.
Удостоверившись в том, что запасы провианта пополнены, Лигетт приказал взять курс на столицу.
— Хартум будет захвачен! – воскликнул он.
— Неуж то всё решено? – озадачился лейтенант.
— Да, мой друг, всё решено, – подтвердил Лигетт, - Всем сходить на берег!
Конечно, задача, поставленная капитаном Лигеттом, была грандиозной, но для того, чтобы достичь города, без сухопутных сил не обойтись. Так что корабль он вынужден был оставить у гавани. В победе над иноверцами у него не было никаких сомнений по-прежнему. А пропажа Даймонда позволила ему обрести ещё большую уверенность в исключительной благоверности предпринятой правительством миссии.
«Их ждёт суд Божий! Всех их ждёт кара за все те зверства, что совершили они против Христа!» - восторженно решил капитан Лигетт.
Дальнейший ход событий, произошедший с фрегатом «Миссионер», оказался совершенно не таким, как стоило бы ожидать.
Когда Лигетт уже складывал свою подзорную трубу и готов был отдавать главный приказ, к нему подбежал запыхавшийся от жаркого тропического зноя его помощник, Джеймс Роббинс.
— Сэр. У нас, похоже, непредвиденные обстоятельства. Вдалеке показался фрегат.
Капитан Лигетт удивлённо нахмурил брови.
— Что за фрегат? Где он? Покажите!
Джеймс и капитан навправились к правому борту, с которого было видно, как к ним подплывало огромное судно, по размерам превышавшее их корабль.
— Вот, извольте видеть.
— Что за чертовщина! – полушёпотом произнёс капитан Лигетт, направив подзорную трубу прямо на судно, - военный фрегат, однако!
Это не на шутку напугало его. Откуда здесь появился он и с какой целью? Но ещё сильнее поразил капитана тот факт, что на судне этом развевался французский флаг.
— Вот дела! – в небывалом ужасе крикнул Лигетт, - французы здесь! Не сам ли морской дьявол их подослал, а?
Тут он словно опомнился и, увидев перед собой растерянного помощника, набросился на него:
— Что же вы стоите? Наш поход отменяется! Слышите! Нас будут атаковать! К бою!
Все оторопело уставились на вражеский фрегат и, оставив припасы, которые они планировали перетащить на берег, кинулись к оружиям и пушкам.
Капитан Лигетт не сводил глаз с приближающегося судна, наступавшего на них, и с которого громко раздавались воинственные крики матросов.
— Живей, тюлени вы этакие! – бешено кричал он, - На нас уже пушки наводят! 
«И странно, однако, отчего они сразу не целятся в нас, черти? – недоумевал капитан, - они просто плывут по направлению к нам, но не стреляют. Может, это какой-нибудь трюк? Засада?»
Но едва Лигетт пришёл к этому выводу, как по правую сторону от него послышался оглушительный выстрел.
Капитан обернулся и, пытаясь понять, откуда он был произведён, огляделся. Оказалось, что к ним подступал и другой фрегат, тоже французский.
«Да их двое!» - понял капитан Лигетт, не подозревая, что это были его последние слова.
— Сэр! – истошно крикнул Джеймс, - Взгляните наверх!
Капитан поднял взгляд наверх, и увидел, что половина мачты, пробитая пулей, со всей своей тяжестью падала на него. Едва он успел отбежать в сторону, как мачта обрушилась с грохотом. Удар пришёлся в голову, и капитан Лигетт, пошатнувшись, замертво свалился на пол. Пламя моментально распространилось, перескочив с обгоревшей верхушеки мачты на палубу, и своими языками окутало тело Лигетта.
— Эй, сюда, скорее! – закричал Роббинс, - капитана, похоже, придавило!
Лейтенант вслед за Джеймсом быстро поспешил к обломкам мачты и, вытащив из-под них тело капитана, они уничтожили на его одежде остатки огня.
— Мёртв, - констатировал лейтенант, обомлев.
— Всем зарядить пушки! – повторил приказ капитана Роббинс, перехватив инициативу на фрегате.
Французская эскадра, окружив с двух сторон судно, начала беспощадно палить из пушек. Лишившись мачты, а с ней и парусов, корабль не мог перемещаться, и поэтому членам экипажа «Миссионера» пришлось обороняться в одиночку; доступ к суше был утерян.
— Пороху больше! – командовал Джеймс Роббинс.
Оказавшись в затруднительном положении, судно отчаянно отражало атаки фрегатов.
Очевидное превосходство неприятелей давало всё меньше надежд на удержание нападения. Между тем, капитан Этьен де Лоран, возглавлявший предпринятый поход, с наслаждением наблюдал за происходившим уничтожением противника: на судне «Миссионер» начался пожар, и моряки принялись нервозно бегать за водой и тушить разбушевавшееся пламя.
— Excellent, messieurs! Nous allons los achever. IIs sont entre nos mains!
Видя, что британцы не желали вовсе принять незамедлительную капитуляцию, он отдал приказ обстрелять судно.
Один из фрегатов, правда, понёс всё же потери, но положение английского судна оставалось незавидным.
Старший помощник Роббинс, оценив обстановку, уже решил было приостановить сопротивление, и поручил Трэвису, находившемуся на тот момент у штурвала, донести французам весть о сдаче (Джеймс исходил из того, что он превосходно владел французским благодаря своему отцу, которому доводилось иметь дело с французами).
Боллард тут же поспешил к правому борту и уж был готов жестом оповестить о капитуляции, как внезапно из главной пушки второго фрегата, находившегося поодаль от судна, раздался новый выстрел: в этот раз ядро пробило кормовую часть, образовав столь глубокую дыру, что на фрегат обрушились потоки воды, начавшие его затоплять. В довершение всех бед, свалившихся на судно, последовавший за этим же удар пришёлся на корпус, и фрегат потянуло ко дну.
Трэвис, не видя ничего перед собой, кроме окутавшего и заполонившего всё в округе дыма, но слыша отчаянные стоны и крики своих товарищей, осознал, что для их судна настала гибель: корабль буквально разорвало на две половины, на одной из которых он едва держался.
— В воду! – в беспамятстве крикнул он и, разогнавшись, бросился навстречу морской пучине, вспенившейся от артиллерийских взрывов.
Поначалу Трэвис ощущал, что погружается всё глубже и глубже, и вот-вот дыхание его остановится, и он лишится чувств. Но Боллард, обладавший крепкостью в теле и умевший хорошо плавать, даже в критичных ситуациях, стал размахивать руками, и каким-то немыслимым для него образом, ему удалось всплыть на поверхность. От былого морского льва, могучего и непобедимого фрегата «Миссионера», не осталось ничего цельного, лишь видны были подхваченные волнами обломки его. Французская флотилия, видя, что для неприятеля всё кончено, прекратила обстрел.
Трэвис огляделся: никого из своих товарищей он не смог найти.
«Неуж то всех утащило ко дну?» - в страхе решил Боллард, продолжая отплывать к берегу, надеясь там спастись.
Ни одного голоса в воде ему не удосужилось расслышать, хоть одного! Выходит, что он – единственный, кому посчастливилось избежать смерти.
Но вдруг, Трэвис, приглядевшись к суше, увидел, что на самой кромке её лежит тело, которое отнесло волнами к берегу.
«Похоже, что наш!» - облегчённо подумал Боллард и стрелой направился к суше, гребя руками ещё сильнее.
Один из матросов, стоявших возле борта французского фрегата, заметил плывущего Трэвиса и обратился к капитану:
— Captaine! II semble qu’un de leurs marins ait r;ussi ; survivre. II nage vers la c;te. Quelles sont vos ordres?
Этьен де Лоран, разглядев в подзорной трубе Болларда, потребовал немедленно добраться до суши и доставить его к нему, что и принялись исполнять его помощники.
Трэвис же, успешно доплыв до суши, добрался до тела и непременно узнал в потерявшем сознание человеке лейтенанта. Камзол его был разорван, а треуголка на голове отсутствовала. Он дотронулся до груди его: сердце стучало чрезвычайно замедлённо, а дыхание было неровным.
— Эй, лейтенант! – воскликнул Трэвис, пытаясь привести его в сознание, и одновременно поглядывая на приближающейся фрегат, - Ну же, милейший, очнитесь! Нас схватят!
Трэвис верил, что вместе они смогут сбежать по-дальше от неприятелей и скрыться где-нибудь в пустынной глуши.
Боллард стал трясти лейтенанта, и спустя какое-то время он чуть раскрыл глаза и закашлял.
— Жив, – Боллард принялся оттаскивать его от кромки берега, ибо сам лейтенант потерял все силы и всякую возможность передвигаться самостоятельно.
Трэвис вновь взглянул ему в лицо: глаза его еле моргали, дыхание становилось всё более приглушённым, но надежды у Трэвиса ещё были. Тут лейтенант, видимо, узнав Трэвиса, с натянутой улыбкой, с трудом промолвил:
— Ну вот, и подошла моя служба на фрегате к концу. Служил на земле капитану, теперь же…
Голос его всё снижался, становился менее слышным, речь его приобретала большую спутанность. И всё же он нашёл в себе силы громче и отчётливее проговорить:
— Теперь же отдаю честь Господу, аминь…
Трэвис, не отрывая от него своего взгляда, стал безустанно его трепать за волосы.
— Ну же, лейтенант, прийдите в сознание.
— Аминь… - голос лейтенанта совсем пропал, и он, бессильно откинув голову на песок, испустил дух. Дыхание прекратилось, глаза застыли, душа покинула тело лейтенанта, возвысившись к самим небесам.
Опустошенный этим Трэвис припал к его телу, пытаясь хоть что-то изменить, найти в нём хоть самый незначительный признак жизни – но всё безуспешно.
Лишившись последней надежды, Боллард устало обернулся к морю, когда до него донеёсся крик с корабля:
— Restez o; vous ;tes, monsieur. Rendez-vous!
Трэвис ещё раз взглянул на труп лейтенанта, вздохнул, обратился к Богу со словами:
— Упокой души всех погибших в сей день злополучный.
После чего направился к фрегату, подняв обе руки в знак готовности принять свою дальнейшую участь.
Доставленный на фрегат капитана Де Лорана, Трэвис был приведён к нему. Капитан был поражён тем, как его встречал пленный британец: без страха и тревоги в глазах, спокойно и прямо глядя ему в лицо, выражавшее пренебрежение. Считая спасение Трэвиса достаточным для продолжения его жизни, Этьен не решился проникнуться жалостью к Болларду и его положению, ибо его гордость и самодовольство, очевидно, не пришлись по нраву капитану. В своих подчинённых, не говоря уже про военнопленных, он любил видеть трепет и низкопоклонство, желание всегда угодить и быть готовым исполнять любую его прихоть. Обойдя Трэвиса несколько раз и осмотрев его с ног до головы, он недоверчиво втянул носом воздух и, подозвав одного матроса, сказал ему:
— Quel bon anglo-saxon, je dois dire! Parlez-lui, je souhaite mieux le conna;tre.
Трэвис прекрасно понимал сказанное капитаном, но пока что не считал нужным заводить с ним беседу. Не подозревавший об этом, капитан Де Лоран продолжал обсуждать с матросом меры, которые необходимо предпринять по отношению к пленному.
— Peut-etr; devrions-nous l’emmener dans la cale et lui donner de quoi se restaurer pour commencer? – с долей сочувствия спросил матрос.
— Je vois qu’ll n’est pas vraiment ;puise ou affaibli. Appelez zu traducteur, - раздражённо возразил Этьен, резко мотнув головой в сторону Болларда.
И тут, совершенно неожиданно для всех, Трэвис, подступившись ближе к капитану, поднял руку и бегло произнёс:
— Благодарю вас, капитан. Но мне переводчик не надобен.
Капитан Де Лоран, удивившись подобному повороту событий, впрочем как и все находившиеся на фрегате, с любопытством, но при этом сохраняя пренебрежение, взглянул на Трэвиса.
Отстранившись от матросов, он воодушевлённо начал беседу с ним.
— Alors, tres bien. , В таком случае, я капитан фрегата «Людовик» Этьен де Лоран. J’aimerais savoir votre nom, - договорив, капитан по привычке с шумом втянул воздух своим заострённым ястребиным носом.
В Трэвисе смешались два противоречивых чувства: отвращение к капитану и его команде за то, что они проявили беспримерную жестокость по отношению ко всем членам экипажа «Миссионера», и желание произвести на него глубокое впечатление, доказав твёрдость своего духа и непокорность.
И отчасти это заставило капитана де Лорана переменить своё прежнее к нему отношение, даже затронув с ним личные темы; в частности, о своей многолетней службе на фрегате «Людовик», которым он и управлял сейчас.
Постояв так несколько часов на палубе, Этьен наконец велел отвести его в трюм и обеспечить достойным существованием в условиях нахождения в плену.
 
                ГЛАВА        ШЕСТНАДЦАТАЯ
 
Итак, главный оплот британского присутствия в Нубии был разгромлен, и теперь капитану де Лорану вместе с многочисленной французской правительственной делегацией была поручена основная задача: встретитьсь лично с правителем султаната Фундж, дабы обсудить с ним дальнейшие планы и прийти к единому соглашению.
Султан Рашид, получивший радостное известие об успешном проведении операции по освобождению порта Массауа, объявил праздник в своей столице и решил подготовиться к судьбоносной встрече с французскими послами. И посредником в переговорах султан назначил своего любимого Жака Ле Бома, который после победы французов над английскими миссионерами был удостоен новых почестей и звания главного советника при дворе.
— Настало время для подписания решающего соглашения, - неутомимо говаривал он, - Уверяю, вы не останетесь в долгу у нас.
Что же касается Грегори Даймонда и его неудавшейся попытки примирить враждующие страны, то султан, получив известие о его гибели (со слов Сулеймана), немного посочувствовал ему, но был в целом доволен. Он хотел лишь избавиться от него, прогнав за пределы города, не прибегая к насилию, но смерть также шла ему на руку, ведь теперь, как он полагал, мир и безопасность его государству будет обеспечена в долгосрочной перспективе.
Жак как никогда был на высоте. Перед правителем он так и раскланивался, восхваляя его правление самыми разными эпитетами. Всё шло так, как и было им задумано изначально. «Дело осталось за малым» - убеждал он себя.
Атмосфера веселья и праздненства наполнила весь дворец: война с Англией завершена, а у Нубии появился достойный европейский союзник в лице Франции.
Правда дочь султана, Зейнур, не разделяла радостей её отца. Всё казалось ей каким-то подозрительным и сложным для понимания. Внезапно убитый проповедник-британец, вслед за этим – прибытие французской делегации в столицу за подписанием какого-то договора. Нет ли во всем этом какой-то подоплёки?
«Однако что я могу выяснить! – корила себя за подобные мысли Зейнур, - Я же ничего в политике отца своего и не смыслю толком, а лишь понаслышке всё знаю».
И всё же как-то жаль ей было «погибшего» миссионера. Он ведь всё-таки проникся к ней трепетным чувством, и так и не успел признаться в нём. С другой стороны, она всё равно не любила его и никогда бы не ответила ему взаимностью, ибо один только Жак сумел завоевать её сердце навеки. О нём исключительно она думала по ночам, и оттого не спала, и ходила бледная по комнате, или сидела молча у окна, или заходила иногда к отцу, хотя он редко слушал крики её души.
В последние годы и Жак стал меньше внимания уделять Зейне, желая добиться высокого признания в кругах правителя и его свиты. И поэтому в её уме проскальзывала мысль, что он теряет к ней былые интерес и страсть, что, впрочем, было действительно так. Ле Бом относился к Зейнур не более как к сильному увлечению, переросшему в романтические отношения, которым он предпочитал заниматься в свободное от государственных дел время; в целом же думы о ней его не особо посещали. Для Жака было важно первым удостовериться в смерти Грегори Даймонда и в том, что он никогда больше не явится во дворец к султану. Сейчас он позабыл и о нём, начав прорабатывать новый план, который, правда, не входил в общую договорённость с правителем.
Тем временем, к султану вбежал посланник, сообщив о прибытии долгожданных почётных гостей.
— Что ж, передайте им, что я готов их принять! – и султан отправил посланника к французам, в числе которых был капитан де Лоран, командующий фрегата «Людовик», а также главный представитель правительства Франции.
По случаю заключения мирного соглашения, султан распорядился оказать им душевный приём, пригласив их на пиршество.
Войдя в просторный тронный зал, посол вежливо поклонился правителю, предоставив верительную грамоту; капитан де Лоран и Жак Ле Бом между тем молча переглянулись. 
— Имею честь пригласить вас на торжественный пир, который ознаменует нашу крепкую, неразрывную и многовековую дружбу, - сказал султан, оглядев всех гостей внимательным, снисходительным взглядом, - Затем, думаю, можем приступить к подписанию договора.
Гости учтиво поклонились, ответили султану доброжелательной улыбкой, но к большому удивлению правителя и его придворных, вели себя молчаливо, словно чего-то выжидали. Особенно странным было поведение Жака: его бегающие глаза то с чрезмерным подобострастием глядели на повелителя, то встречались со взглядами послов, подавая тем самым друг-другу тайные знаки, предвещавшие переломный момент во всём происходящем.
И наступил он в то время, когда послы принялись усаживаться за накрытый стол с великолепными ястиями, предназначенными для особо знатных лиц.
— О, мой повелитель, прошу вновь меня простить! – в трапезную вбежал, не помня себя, слуга, - Спешу сообщить вам неприятную весть! Иностранные солдаты окружили наш дворец, вооружившись.
Лицо султана исказило негодование; глаза его помутнели от услышанного. В надежде получить объяснение произошедшему, он строгим взглядом оглядел французских послов, но те по-прежнему были бесшумны и нарочито вежливы.
— Что ты имеешь в виду?! – вскрикнул он, резко поднявшись с трона, - Что за нелепость?!
— Что хотите делайте со мной, но только взгляните сами! – умолённым тоном проговорил слуга.
Когда повелитель вышел на балкон своего прелестного дворца, у него чуть было не вскружилась голова: солдаты, сопровождавшие французскую делегацию, и вправду оцепили дворец, перекрыв всем придворным султана выход.
«Что это ещё за бунт они тут устроили?»
Он было хотел усмирить их, призвав к соблюдению порядка, но те расшумелись ещё больше, не давая правителю возможности что-либо говорить. Они каждый раз сбивали его речь. Поражённые подобным инцидентом горожане с испугом глядели на разбушевавшуюся кучку французских гвардейцев.
— Позвольте узнать, что всё то означает? Почему они препятствуют мне говорить! – вознегодовал султан Рашид, обратившись к обступившим его гостям, - Я требую, чтобы вы приказали им прекратить это безумство!
Когда они заметили, что султан не в силах ничего предпринять дельного, глава делегации, высокий утончённый француз, начал сухо раскрывать ему суть этой акции:
— Видите ли, правитель. Дело в том, что солдаты эти ничего противозаконного не делают, ибо подчиняются воле французского короля. А воля французского короля такова – объявить Нубию с этого дня законным владением Франции. Поэтому я, и мои коллеги, как представители французского правительства, вынуждены призвать вас добровольно снять свои полномочия правителя; в противном случае, вас ждут неприятности. Поймите нас правильно, правитель, мы не желаем вам ничего дурного, и хотим мирного вашего согласия на предъявленные нами требования.
Закончив, француз поднял указательный палец, дабы заставить султана ощутить многозначительность слов, произнесённых послом.
Оторопевший от подобного хамства и наглости, какие были присущи его собеседнику, султан отстранился от гостей, взмахнув рукой, как бы отрекаясь от них и не желая более иметь с ними дело.
— Что ещё за вздор? – вмешался в полемику один из главных и наиболее преданных советников султана, видя его обескураженность и желая заступиться за него, - Мы не смеем принимать ваших условий, которые вы ставите султану! В договоре ничего не было прописано насчёт «воли вашего повелителя». Мы не признаём вашего ультиматума! Отведите сейчас же свою армию, либо мы окажем сопротивление!
Султан косым взглядом посмотрел на советника, решив, что помощь ему не понадобилась, и решить вопрос он и сам способен.
Он обнадеживающе обернулся к Жаку, который тем временем совершенно спокойно, без угрызений совести, стоял перед ним рядом с делегатами. Но вопреки ожиданиям правителя, в глазах своего излюбленного надворного советника он узрел коварство и измену. И Ле Бом не спешил об этом гласно заявлять: он лишь поддакивал послу, когда тот продолжал говорить, но обращаясь уже к советнику, осмелевшему бросить им вызов:
— Боюсь, у вас ничего не получится. Ваша армия согласилась сдаться нам, ибо они признали нашу власть. А о договоре судить не вам. Вы не участвовали в его подписании, так что держите, как говорится, garde ta langue. Итак, повелитель, - обратился он вновь к султану, - всё зависит от вашего решения: либо вы добровольно передадите бразды правления нашему королю, либо мы сделаем это за вас.
В эту самую минуту с улицы послышались крики солдат, призывавших к свержению султана.
Не видя путей к спасению, султан отвернулся от всех и, стараясь заглушить шум с крыльца, воскликнул:
— Что ж, вот вам мой краткий, но откровенный ответ: я, как законный правитель Хартума, избранный по воле своего народа, ни при каких обстоятельствах не передам власть кому бы то ни было, так что учтите это!
Тут советник, вдохновлённый смелой речью султана, громко воскликнул:
— Вот, всё и решено! Изгнать их из города и лишить всех регалий! А этих негодяев схватить и в темницу за дерзость!
В этот самый момент снизу раздался топот и крики, после чего в тронный зал ворвались вооружённые гвардейцы, нацелившись на всех присутствовавших во дворце. Ошарашенные слуги бросились умолять о пощаде, кто-то попытался сбежать.
— Предупреждаю вас, султан! – воскликнул посол, - Вы уверены, что это было ваше последнее слово?
Султан, конечно, ничего не стал говорить в ответ, побледнев от ужаса настигнувшей его катастрофы.
— В таком случае, не теряйте время, - и посол лёгким кивком головы подал сигнал к действию.
— Messieurs, attrapez-les! – вслед за ним приказал капитан Де Лоран, и солдаты набросились на правителя и его подданых.
Не смея оказывать сопротивления захватившим его дворец гвардейцам, повелитель был незамедлительно схвачен двумя солдатами; он не дал приказа идти на войну с французами, ибо осознавал, что вся его армия оказалась в руках у его врагов, которым искусно удалось выдать себя за надёжных союзников.
Правитель, казалось, потерявший силу духовную и физическую, расстерянно наблюдал за тем, как его подвергли аресту, при этом не отводя глаз со своего советника Жака, которым был совершён последний и самый жестокий удар в спину правителя.
— Что ж, теперь, думаю, следует сообщить горожанам о падении абсолютисткой феодальной монархии султана, - заявил посол, обращаясь к своим коллегам.
— Спешу вас заверить, - вмешался Ле Бом, - что в тюрьме бывшего султана есть невольники, английские проповедники. Что с ними изволите делать?
Посол призадумался на время.
— Вот как. Что ж, тогда я велю месье Де Лорану послать туда часть солдат. Ну, а мы же пока займёмся тем, что оповестим всех.
Обрадованный Жак направился к Де Лорану и тихо шепнул ему:
— Заключённых в остроге – расстрелять.
После этого посол, в сопровождении Жака и других лиц, спешно покинул дворец, даже не взглянув на оказавшегося в жалком положении султана Рашида аль Абдуллаха, уже собиравшегося упасть на колени перед послами.
Он не мог знать о том, что за этим переполохом наблюдала, затаив дыхание, его родная дочь Зейнур. Видя, как захватчики свергли султана и принялись уводить его под конвоем к капитану Де Лорану, как судьба жестоко обошлась с её отцом, она едва чувствовала себя живой. Она понимала, что вправе и должна что-либо предпринять, остановить их, сделать всё ради того, чтобы султану и другим придворным хотя были дали возможность жить; но в тоже время ей было невообразимо страшно и не представлялось возможным просто ворваться в зал, броситься к отцу и, упав на колени перед французом, умолять его о пощаде. Захотят ли они прислушиваться к женщине, удосужатся ли они понять её горе как дочери, которая может навсегда лишиться своего отца? Дышать Зейнур было тяжело, в горле стоял ком, и ей казалось, что она вот-вот задохнётся и падёт замертво.
«О нет, мой дорогой отец, - твердила она себе, желая, чтобы разум совладал над бесполезными и опасными эмоциями, мешавшими ей думать и соображать, - Будь что будет со мной, а я должна спасти его! О, мой Аллах, дай мне сил, чтобы я сделала задуманное».
И, наконец приняв окончательное решение, Зейнур, откинув все свои былые сомнения и страхи, вбежала в зал и кинулась к отцу, когда его уже встречал капитан Де Лоран.
Не помня себя, Зейнур притянулась было к отцу, и султан строго посмотрел на свою дочь.
— Боже мой, Зейнур, ты-то что здесь хочешь сделать? Одумайся! Не видишь, что всё кончено?
Капитан де Лоран, бросив любопытный взгляд на девицу, обнявшую султана, сказал:
— Эта ещё откуда взялась? Полагаю, ваша родная кровь,  повелитель? Что ж, у меня на неё тоже есть свои планы.
От услышанного султан рассвирипел:
— Я прошу вас не сметь даже думать об этом! Моя дочь не станет вашей заложницей, или я прокляну весь народ ваш!
Капитан погрозил султану своим пистолем, дабы тот не слишком много ораторствовал в присутствии послов из Франции.
Зейнур, понимая, к чему может привести вспыльчивость её отца, упала на пол, перед Де Лораном, и со слезами обратилась к нему:
— Я прошу вас! Даже если вы не поймёте меня, я всё же прошу вас не убивать… не убивать моего отца! Прошу вас, не лишайте его жизни… он ни в чём не виноват!
Голос её сорвался, потонув в отчаянном плаче. Говорить у неё сил более не хватало, словно кто-то на время дал ей высказаться, а затем тут же отнял у неё всякую способность изъясняться вслух.
Капитану Де Лорану было вполне понятно то, о чём просила его Зейнур, и надо сказать, что слёзы её несколько задели его душу, и он поспешил заявить:
— Хорошо. Ваш любимый отец не будет убит, на том можете за меня ручаться. Однако большего я сделать ничего не могу.
Сказав так, Этьен перевёл своё внимание на султана, потребовав отправить его в тюрьму, где ранее находились проповедники Иэна Годуэра.
Но Зейнур не собиралась отпускать султана и ещё крепче прижалась к нему.
— Нет! Мой отец, я не позволю…
— Ступай прочь, пока до тебя не добралась очередь, - ответил ей султан, которого уже подталкивал к выходу солдат, - Не думай о моём спасении, Зейна, а лучше подумай о своей жизни. Ты ещё юна, а я уж не один десяток проживаю на свете…
Договорить султану не дозволили, и Зейнур так и не успела его поцеловать.
«Скоро и до меня дойдёт!» - в страхе думалось ей.
Её пробирала дрожь, она осталась одна: никто не мог помочь ей в этот трудный час, послать ей надежду. Правда, в какой-то момент ей вспомнился Жак. Ей вспомнилось, как он на днях зашёл к ней, завёл душевную беседу, затем подошёл и одарил мягким поцелуем.
«Но ведь это всё из-за него. Из-за него моего отца лишили трона. Как же так? Разве мой Жак мог так бесчестно поступить по отношению к отцу?»
И как бы это ни было странно, но она до сих пор наивно любила его, чувствовала неразрывную связь между ним и собой. Она пыталась найти в нём ту поддержку, которой сейчас ей крайне не доставало. 
«Я могу разуверить его. Если он любит меня, то пусть смягчит условия моему отцу, пусть хоть заставит их проявить жалость к правителю. Ах, Жак!»
Зейнур поспешно, всё так же тяжело дыша, вышла из зала и по ступенькам стала спускаться вниз, где как раз и стоял Жак вместе с послом. Они обсуждали дальнейшие планы по созданию колониальной администрации и формированию нового порядка управления государством.
Зейнур, решив вначале не показываться Ле Бому, спряталась за угол и стала слушать, что же является предметом их дискуссии, можно ли надеяться ей на милость Жака.
— Что ж, с деспотией покончено, месье! – торжественно говорил посол, - Думаю, для бывшего правителя лучшим местом пребывания будут отдалённые нубийские края.
— Да, вы правы, - соглашался Жак, - Для обеспечения безопасности нашей власти, следует отослать его по-дальше от Хартума. Здесь пока что слишком велика народная поддержка правителя.
— Ну, эту поддержку мы легко обратим в поддержку демократически просвещённого правительства. Как только они поймут, что нахождение под нашим крылом им же на благо.
— Да, вы здесь тоже правы, - подметил Жак, посмеиваясь, - Что же касается султана, то его можно отдать в хорошие руки, что скажете, месье?
Эти слова раздались громом в сознании Зейнур.
«Отдать в хорошие руки моего отца? Ох, предчувствую нехорошее. Что же они хотят с ним сотворить, Боже. Жак!»
— Ну, об этом позднее, - прервал его грёзы посол, - пока далеко заходить не будем. Сейчас нам важнее заняться укреплением своей защиты от внешних угроз.
— О, можете быть уверены, никто не осмелится на нас напасть, - поспешил заявить Жак, - и на то я даю вам гарантию. Британия, если решится направить в Нубию новую армию, непременно натолкнётся на войну с нами, а им это просто не представляется выгодным. Единственное, что заставляет меня предаваться волнению, так это кучка англиканских проповедников, след которых ещё остался здесь, после бегства священника-шпиона. Его-то нужно немедленно объявить в розыск и предать суду. Он ещё много пакостей может натворить нам.
Слова о сбежавшем священнике натолкнули Зейнур на очень странные мысли: значит, он ещё жив? И слухи об его убийстве лживы? И всё же они пытались его убить? По инициативе Жака.
И вот здесь Зейнур стала понимать всю истинную сущность её любимого Жака: его отнюдь не волнуют её страдания, им лишь движут политические амбиции, давно затмевавшие его сознание.
«Значит, он хочет избавиться от отца! А если так, то он не думает о том, что я без него не смогу жить. И выходит, что… он не любит меня! Не любит! Как такое может быть? Но ведь может!»
Он ни разу не упомянул её в беседе, не задумался о последствиях решений его руководства. Зейнур не могла опомниться от этого просветления, её настигшего; зловещего открытия, которое ей удалось совершить. Она не могла, не хотела верить этому, но истина оказалась именно таковой.
Зейнур вдруг ощутила слабость и недомогание. Ей стало ещё хуже, чем когда она прощалась с отцом, которого насильно оттащили от неё. Грозные тучи сомкнулись над её головой; невидимые, но такие же тяжкие цепи сковали её всю, не давая свободы и возможности что-либо делать. Ей показалось, что вот и настал для неё конец.
«Так зачем же омрачять ещё более свои последние дни муками. Не лучше ль кончить с этим разом?» - она бесчувственно смотрела на то, как посол скрылся из виду. Всё в её глазах приняло какие-то серые, неприглядные краски. Луч света в душе её безвозвратно исчез.
«Не лучше кончить ль с этим разом?» - повторила ещё раз Зейнур, не смея окликнуть Жака, ибо она отныне стала его бояться и презирать.
Когда же он, оглядевшись, направился наверх по лестнице, проходя мимо угла, за которым скрывалась Зейнур, сердце её заколотилось, и она, видимо, потеряв разум, вскрикнула:
— Бежать!
Жак встревоженно обернулся, поглядел по сторонам, затем прислушался и, заслышав отчаянное дыхание, подошёл к углу и встретил испуганную Зейнур, лицо которой стало бледным как полотно.
Он, успокоившись, по-прежнему заулыбался и ласково обратился к ней:
— А, моя чудесная Зейна! Рад видеть тебя в этот день! Я как раз хотел было зайти к тебе, чтобы поговорить с тобой наедине. А ты уж тут стоишь. Как всегда балуешь, Зейна?
Он шутливо погрозил пальцем, словно не замечая перемены в настроении его возлюбленной.
Она всё смотрела на него, как никогда ранее: расширенными глазами; так, будто знала его впервые. И она по-прежнему видела в нём красивую обаятельную внешность, прекрасные безукоризненные манеры, и всё то, что она в нём замечала всегда. Но вспоминая его разговор с послом, его смех в ответ на заявление о необходимости продать её отца в рабство, она ещё сильнее убеждалась в следующем: Жак жесток и неискренен, а потому верить ему нельзя.
«Если он решится что-то сделать, я не дам ему ни за что это исполнить!»
— Ну, Зейна, - продолжал Жак, - раз ты уже здесь, то позволь мне сделать тебе маленькое одолжение.
И на этих словах он потянулся к ней, дабы повторить предыдущий свой поцелуй в щёку. Однако теперь Зейнур, отстранившись от него, развернулась и бросилась наверх по лестнице к себе в комнату.
«Бежать, бежать! Бежать куда глаза глядят!»
Жак, не успев осознать произошедшее, недоуменно уставился на Зейнур, бегущую от него по лестнице, спотыкаясь о ступеньки и чуть не падая.
— Куда же ты, Зейна? – крикнул было он в отчаянии, - Что с тобой сделалось? Ответь! Я ведь так люблю тебя, и ты это знаешь!
Он не задумываясь помчался вслед за ней, поминутно восклицая:
— Стой! Боже мой, стой, тебе говорят!
Зейнур, слыша его, стремилась всё более отдалиться от Жака, скрыться из виду и…
«Что же мне делать? Как мне жить дальше? С ним? После всего того, что он сделал, после всего того, что сказал! О, нет! Лучше тогда умереть! Умереть!»
Задыхаясь ещё сильнее, Зейнур тем не менее добежала до своих покоев, опустевших после погрома во дворце и, успев захлопнуть за собой дверь до прибытия Жака, принялась нервно ходить по комнате, замышляя страшный грех.
«Нет! Я не останусь жить в таком жестоком, бессердечном мире! Где политические игры превыше человеческой души, милосердия и сострадания! Пусть я пойду против воли Бога, но, думаю, он простит меня, ибо я не виновна в том. Меня принудили к совершению злодеяния».
Не теряя ни минуты, Зейнур спешно достала из шкафа орудие самоубийства – стеклянную колбочку, наполненную наполовину вязкой ядовитой смесью.
Достав её и поднеся ко рту, Зейнур стало как-то легче на душе, будто в этой пробирке она видела своё спасение.
К тому времени Жак уже добрался до её комнаты и, увидев, что она заперла дверь на замок, принялся громко стучать.
— Зейна! Объясни, что происходит! Я требую!
«Боже! Если я не успею! Если я не успею, то… он меня настигнет… продаст в рабство вместе с отцом… ну, или разлучит меня с ним навеки. Но такой жизни я не желаю. Прощай, Жак! Я была верна тебе все те годы, что ты здесь пребывал. Теперь же пришла пора расстаться».
Глубоко вдохнув, Зейнур вскрыла бутылку и, залпом осушив её до дна, принялась ожидать своего часа. Стоит признать, что неминуемая смерть не заставила себя долго ждать, и всё прошло столь внезапно, что ни сама Зейнур, ни Жак не смогли тут же прийти к осознанию того, что случилось нечто роковое.
 
                ГЛАВА      СЕМНАДЦАТАЯ
 
По распоряжению капитана де Лорана, которого назначили губернатором Нубийской колонии, захваченного в плен Трэвиса перевели в тюрьму бывшего дворца султана, в то время как самого правителя и его приближённых передали командующему вторым военным фрегатом, принимавшем участие в сражении. Очевидно, что теперь они брали на себя самое позорное бремя невольников, которых по договору должны были, как говорил французский посол в беседе с Ле Бомом, «отдать в хорошие руки».
И пока члены нового правительства обдумывали свои дальнейшие шаги с целью укрепить своё положение в Северной Африке, Боллард, отчасти благодарный де Лорану за то, что тот сохранил ему жизнь, томился в заключении, в той самой камере, где до недавнего времени проводил свои последние годы жизни на земле преподобный отец Иэн Годуэр, теперь уже предавший свою душу Господу на покаяние. Как уж говорилось ранее, был он ещё в расцвете сил, но условия заключения скоро превратили его в немощного старика, и судьба, сжалившись над обездоленным Годуэром, послала ему спасение души. Теперь лишь крест, сорванный с его груди во время расстрела, безмолвно лежал на сыром каменном полу, рядом с Трэвисом.
Глядя на него, ему привиделся Грегори. Его бесследное исчезновение ночью, когда он шёл по пустыне вместе с освобождённым пленным арабом, натолкнуло его на новые странные и пугающие мысли. Что произошло с Даймондом? Убит ли он, казнен на площади за проявленную смелость и дерзость, либо был обращён в иную веру и теперь где-то нашёл укрытие, либо ему удалось сбежать. И почему он так и не вернулся на фрегат?
Трэвис хорошо помнил, как недолюбливал этого святителя-самоучку, считая его недостойным того, чтобы присутствовать в команде капитана Лигетта. Может, и покинул он судно оттого, что чувствовал неприятие среди них, а не вовсе из-за желания помирить магометан с христианами. А если так, то он мог что-то замышлять. Нечто нехорошее и опасное для всей экспедиции…
По мере того, как на Болларда сыпались эти вопросы, он стал сомневаться в гибели Грегори. Он словно поддавался бесшумному зову, тверядщему: «Святитель жив. Он не убит и не может быть убитым».
Трэвис начал проникаться ужасным, разрушительным по своей природе чувством, которое стало сводить его с ума, от которого он готов был в ту же секунду вскочить и броситься к неизведанному; словно волк, несущийся к своей жертве, полагаясь на чутьё, но будучи при том совершенно незрячим – ненавистью. Чувство это терзало его не меньше, чем раны и увечья, нанесённые им в ходе битвы за фрегат «Миссионер», покоящийся ныне на дне моря.
«Он жив! Сомнений не остаётся. Он жив, в то время как все мои товарищи – на небесах… хитро придумал этот несносный малый! Конечно, здесь был умысел. Да я ведь и предупреждал о том капитана Лигетта, но мне не верили. Теперь-то я вижу всё. Ох, жаль, право, что мне не довелось прикончить его на месте, прямо на палубе, а затем – повесить на мачту. Будь уверен, он не мёртв. Этот раб Божий не столь глуп и наивен, чтоб идти на смерть из-за каких-то предрассудков. Не следовало его отпускать на волю».
Несмотря на всю казавшуюся ему странность суждений, к которым он пришёл, Трэвис настойчиво считал, что всё точно так, как он полагает. Он был близок к такой же опасной и безумной задумке, которая родилась у него тут же в уме.
«Если он жив, то тогда он где-то скрывается. А в таком случае, я, как член миссии, уже правда, не имеющей никакой силы… однако почему же, не имеющей. Гибель фрегата и его экипажа ещё не свидетельствует о провале миссии, так ведь? А поскольку я – единственный счастливчик… Значит, мне должно довершить то дело, которое начал капитан Лигетт. Ну, и что же я тяну? Миссия продолжается, и путь мой ещё не пройден. Я должен отыскать его любой ценой. Да, отыскать и убить. Вернее, предать суду Божьему и общественному. Но что же я могу сделать, когда нахожусь здесь?»
Боллард развёл руками, оглядев свою темницу. Итак, блеснувшая в уме его идея заставила его обрести новые силы. Перерождение, произошедшее с Трэвисом, было бесспорным: отныне он чувствовал себя не столько сыном судебного прокурора, сколько тем, кому дано исполнить долг мессий, которому принадлежит неземная власть и возможность обличать вероотступников.
«Да. Пора действовать. Но как?»
Трэвис решил, что без сторонней помощи ему не управиться. Но у кого искать поддержки? Вокруг него – одни французы под руководством губернатора де Лорана, которому до проблем и страданий Болларда нет совершенно никакого дела. Или всё же есть? Быть может, они могут объединить свои усилия. Конечно, это сложно принять, ибо по вине де Лорана погибли все члены миссии, за исключением Трэвиса.
«С другой стороны, - продолжал думать он, - кто из них лучше: они или Грегори? Они – враги и убийцы, а Даймонд… ведь не будь он и его затея, наш экипаж был бы жив, корабль цел и невредим, и к утру мы бы уже давно здесь стояли у ворот дворца с британским флагом. Верно же? И никаких французов в помине бы здесь не оказалось. Вот и сдаётся мне, что святитель-перебежчик ничем не лучше заклятого врага-иностранца. Я найду общий язык с их капитаном; уверен, они согласятся, ибо будут рады видеть пойманного живьём проповедничка. Клянусь, так и будет!»
И Трэвис, не желая больше терять время, подозвал надзирателя. Тот не сразу двинулся с места навстречу Болларду, но заметив твёрдость его намерений, он всё же подошёл к камере, чтобы его выслушать.
— Я могу говорить с губернатором де Лораном? – убедительно спросил Трэвис, устремив взгляд к выходу.
— Отчего же не можете, - с пренебреженительной улыбкой ответил надзиратель, - Смотря какое дело вы имеете к нему. Если оно значительное и благоприятное для его превосходительства, тогда могу вас отвести наверх.
Он не сводил с него глаз, а лицо его по-прежнему отражало усмешку, давая всячески понять собеседнику, что он не желает верить на слово англосаксу.
— Ну, это мы уж изволим обсудить с самим превосходительством, - упорствовал Трэвис, - А вас всё же я прошу освободить меня на время, если вас это не затруднит.
Боллард, несмотря на своё нетерпение и желание разорвать эти решётки и броситься самому к капитану, тем не менее держался благосклонно и почтительно, что не могло не польстить надзирателю. Не промолвив ни единого слова более, он с непринужденным видом дал приказ вывести Болларда из темницы и отправить лично к губернатору.
Пройдя в тронный зал, где теперь расположился кабинет капитана, а теперь губернатора Де Лорана, Трэвис остался наедине с ним, уже зная заранее исход беседы. Он был уверен в том, что Этьен примет его предложение с большой охотой и ни за что не станет отвергать его план. Де Лоран встретил его с той же характерной для него надменностью, деловито прохаживая по зале. На Трэвиса он глядел искоса, лишь иногда удосуживаясь остановить на нём свой взгляд; тем самым он всячески старался указать ему место и предубедить его в том, что разговор, им затеянный, не будет на равных.
— Что ж, - сухо и сдержанно начал было Этьен, – Раз вы уже изволили прийти, позвольте мы начнём утомительную нашу беседу на свежем воздухе, - и он мотнул головой в сторону террасы.
Трэвис одобрительно кивнул.
— Как будет вам угодно, - в голосе его ощущалась всё та же дерзость и грубоватость, которые невольно выводили де Лорана из себя; мол, какое право он имеет столь непринуждённо вести себя в присутствии лица, стоящего выше его по положению.
Но де Лоран оставил всю свою пылкость натуры при себе и старался теперь отходить от своих прежних «капитанских» манер и привычек, заменяя их на тонкую дипломатию.
Осмотрев городскую площадь и убедившись, что ничего не угрожает безопасности его власти, губернатор, прежде чем приступить к беседе, вновь принялся изучать своего собеседника. Нечто особенное и невиданное им ранее он находил в этом простом английском моряке, потерявшем почти всё, что только можно было представить: родную землю, судно, товарищей, свободу. И невзирая на все эти лишения, Трэвис был по-прежнему верен своему долгу перед миссией, приобретшая теперь совершенно другой смысл.
— Знаете, - обратился вскоре он к Трэвису, - вы мне с самого начала показались чрезмерно самоотверженным воякой. Не скажу, что я этому сильно удивляюсь, но я, признаться, впервые сталкиваюсь с такими смельчаками, которые и смерти могут улыбнуться.
На последнем слове он сделал особый акцент, желая произвести на Трэвиса соответствующее впечатление.
— Но не думайте, что этим вы мне опротивели, - продолжил губернатор, - Скорее наоборот, этим качеством вы пришлись мне по духу.
«Ну, раз так, - пронеслось в голове у Трэвиса, - то в таком случае, вы уж точно можете рассчитывать на моё содействие».
— Теперь я, - замедлил свою речь де Лоран, - готов вас слушать, только имейте в виду, что разговор наш не может продлиться больше часа, ибо ждут меня более значительные дела.
Трэвис не решился тут же заявлять о своём требовании, долго раздумывая над свои планом и возможном исходе беседы.
«Если он откажет, я найду всё же выход. Я убью Грегори во что бы то ни стало. На воле он бродить не будет».
Этьен, заметив, что он находится в некотором колебании, решил его подтолкнуть к большей решительности.
— И всё же мне остаётся непонятным то, как вы, пережив такое бедствие, не решаетесь сбежать отсюда или прикончить меня? Неужели в вас нет ненависти ко мне как к убийце?
Трэвис понимал всё остроумие капитана; осторожность свою он проявлял, конечно, не по наивности и легкомысленности, а благодаря умению лавировать между разными настроениями, подстраивая их под определённые ситуаций. Поэтому Боллард не перегибал палку и старался «играть по его же правилам».
— Я, господин капитан, исхожу из того принципа, что человек, спасший тебе единожды жизнь, не может быть тебе навечно ненавистен, даже если он и убийца, чего я не отрицаю. Да, вы не ослышались: я благодарен вам, но лишь за то, что вы изволили доставить меня сюда живым. Кроме того, есть между нами и нечто общее, не так ли?
Капитан де Лоран, сдвинув брови, ответил хладнокровно:
— Ну, пока что существенных сходств я не наблюдаю. Вы – служивый, я – власть имущий; вы – представитель самой безжалостной и эгоистичной нации, я же отношу себя к нации просвещённой и добродетельной. Как видите, одни различия.
— Но что насчёт общих целей, вы не задумывались над тем? – Трэвис невольно сделал лёгкую ухмылку, многое поведавшую капитану, - Я, извольте знать, хоть и не наслышан о ваших стратегических планах, а тем не менее догадываюсь о том, что тревожит ваш ум. Некий английский священник, проповедник слова Божьего, сбежавший из Хартума по милости падшего местного правительства.
Губернатор в смятении оглядел Трэвиса. Для него это было верх неожиданности. И поначалу он не мог решить, как нужно продолжить беседу: броситься на Трэвиса с криками и приказать его бросить в темницу, или всё же дослушать его и найти с ним точки соприкосновения. В итоге он, преодолев внутреннюю свою борьбу, остановился на последнем варианте.
— О, право, вы меня ещё более заинтриговали! И откуда у вас, позвольте узнать, столь высокая осведомлённость о наших тайных государственных интересах?
— Я уверен в том, что он скрывается, и что вы его ищете, - восторженно произнёс Боллард, - Ну так будьте уверены, я могу оказать вам большую услугу и лично доставить его к вам.
Может, вам покажется моё предложение слишком странным, но оно имеет смысл, ведь сей проповедник в ответе за всё произошедшее.
— Однако вы не располагаете сведениями о нём. Следовательно, каким образом вы это сделаете? - с недоумением поинтересовался капитан.
— А нужно ли располагать зрением волку, у которого есть прекрасный нюх на кроликов? - ловко возразил Трэвис, - Поверьте, я с пустыми руками его поиски не начну и только с вашего позволения. У меня есть все основания полагать, что он далеко не убежал.
Де Лоран не без недоверия слушал Трэвиса. Откуда у него была такая уверенность в том, что Грегори жив? Не затевает ли он какую-то ловушку для его планов? Но в то же время, думал капитан, что он может сделать, будучи оставшись один, да ещё и в таком тяжком положении военнопленного? Если он что-то решил, то это навряд ли будет являться злонамерным деянием. Скорее всего, Боллард рассчитывает услужить ему. А если так, то опасаться его вовсе не нужно.
— Ну, предположим, - вслух рассудил де Лоран, - мы направим вас на разведку. Вам предстоит разыскать беглеца. Допустим, вы найдёте его. Что же вы собираетесь делать после?
Своими словами де Лоран хотел продемонстрировать всю несостоятельность его цели. Но Трэвис оказывал этому все большее сопротивление, не давая капитану ни на секунду усомниться в верности принятого Боллардом решения.
— При первой же возможности – отправить на тот свет! – воскликнул он, словно видя перед глазами эту страшную сцену, - И я избавлю не только себя, но и вас от этого ненужного обществу элемента.
Капитан де Лоран удивился такой невиданной решительности.
— Ну, это уж вы погорячитесь. Убивать его я не позволю вам, не надейтесь. Если вы подчиняетесь моей воле и воле французского правительства, то должны беспрекословно следовать нашим требованиям. А наше требование – чтобы вы доставили его сюда живым!
Трэвис хотел было возразить губернатору, но воздержался от лишних слов, при этом продолжая восхищаться своей идеей, родившейся в его голове.
«Напрасно вы так! Будь бы я на вашем месте, я бы не раздумывая покончил с ним. Этот подлец не заслуживает того, чтобы блуждать по белому свету невредимым».
К тому времени дело уже шло к вечеру, и губернатору следовало пройти в зал, где его ждал ужин. Но едва они с Трэвисом вошли, как им навстречу выбежал Жак. Прибыв из покоев султана и его дочери, он был столь обеспокоен, что даже не придал значения тому, что рядом с губернатором присутствовала незнакомая ему личность.
—А, вы уже здесь! У нас тут завязалась одна увлекательная беседа с одним англосаксом. O; ;tiez-vous tout ; l’heure?
— Я – из покоев бывшего правителя. Хотел вам сообщить, что дочь бывшего правителя при смерти, - и хотя Ле Бом старался казаться глубоко угнетённым произошедшими обстоятельствами, на самом же деле он не особо сочувствовал своей любимой, и уж тем более не чувствовал ни вины, ни раскаяния. Факт смерти он излагал так, словно врач, никогда не имевший никаких отношений с умершей, а приехавший просто чтобы выявить причину гибели, - Мы едва смогли выломать дверь, так что пришлось попотеть, чтобы узнать, что же там произошло.
Губернатор, переглянувшись с Боллардом, дабы припомнить ему их неоконченный разговор, обратился к Жаку:
— Впрочем, это я и полагал. Тогда дайте распоряжение, чтобы тело перетащили в подвал. И по-живей, у меня ещё дел невпроворот.
Тут Жак, перед тем как возвратиться обратно, словно опомнился и заметил Трэвиса. При виде иностранца он неудовлетворительно поморщился.
— Кто это? – не преминул спросить он де Лорана, - Это, случайно, не тот самый британский матрос, что был посажен в тюрьму? Удивляюсь, отчего он разгуливает на свободе словно у себя дома.
Стоит признать, что Трэвис сразу же проникся неприязнью к Жаку. Та недовольная гримаса, с которой он встретил его, навсегда отложилась в сознании Болларда.
— О том я и хотел с вами переговорить, - ответил губернатор, сухо покашливая, - Так что для начала поспешите выполнить моё приказание, а уж потом мы с вами потолкуем.
Скажу заранее, что этот матрос отныне будет помилован мной.
Жак, ещё раз презрительно взглянув на Болларда, безмолвно оставил их вдвоём с де Лораном, направившись к покоям Зейнур.
—Ну, теперь же вам дана возможность решать судьбу беглого проповедника. Если вы его найдёте и предоставите мне, я буду искренне благодарен вам. Но, как говорится, moins de mots, plus d’actions. Кстати, - губернатор впервые улыбнулся Трэвису, - вы не хотите с нами провести трапезу.
— Что ж, - подобное предложение крайне польстило Болларду, - Я бы не отказался, капитан. Не прочь.
— Тогда прошу, - благосклонно произнёс де Лоран, - только дождёмся ещё одного гостя, он должен вот-вот подойти.
И губернатор повёл Трэвиса к трапезной. Впереди их ждала ещё длительная и утомительная беседа, которую, правда, нам не суждено застать, ибо место повествования смещается на юго-восток, в Абиссинию.
 
                ГЛАВА       ВОСЕМНАДЦАТАЯ
 
Находившийся в среде масштабной политической нестабильности, охватившей всю Абиссинию и затронувшей все слои общества, проповедник слова Божьего, незаметно прибывший в Гондэр из Нубии в сопровождении одного торговца с верблюдом, Грегори надеялся, что здесь он наконец найдёт надёжное убежище и скроется от преследования, которое он предчувствовал с тех самых пор, как тайком покинул Нубию. Не ведал он ничего о тех событиях, что произошли с фрегатом «Миссионер» и его экипажем. Ему думалось, что капитан Лигетт непременно отдаст приказ о наступлении, и город будет разорён до основания. Но даже если власть султана пала, это не отведёт той угрозы, которая уже давно нависла над Даймондом и его миссией, потерпевшей крах. Впрочем, предаваться тревожным мыслям он не желал; свою будущность он видел в пребывании в Гондэре, в общении с местными жителями, встречах с правителем в надежде заслужить его милость.
«Никому не известно о моём пути, - размышлял он каждый раз, - потому, никто не сможет меня отыскать здесь. Да, вина моя перед Всевышним велика. Я обратил все усилия наших миссионеров в бессмысленную войну, которая принесёт страдания как им, так и народу нубийскому. И искупление души своей я вижу только здесь, в Абиссинии. Да прибудет со мной Христос!»
Как уже было сказано, нахождение Грегори в Гондэре не встретило ни сопротивления, ни поддержки. Погрязшая в массе социально-политических неурядиц земля христианская была не в состоянии как-то реагировать на происходящее извне. Даймонд же не был осведомлён о кризисе в полной мере, однако был наслышан от торговца, с которым ему довелось держать путь через пустыню, что родина его, Абиссиния, столь раздроблена и разобщена разрушительными войнами между расами, что у страны практически не имеется единой власти и сильного правителя, способного хоть что-то изменить к лучшему. Грегори, видя в этом возможность искупить свою вину, решил, что должен положить конец раздору и заставить враждующие кланы найти компромисс, ибо это долг его как христианина.
Всё это подкреплялось надеждой на спасение страны, его принявшей, от гибели и разорения, которые, в чём он был уверен, уже настигли султанат Фундж и его народ.
Впрочем, по прошествии нескольких дней, слухи о появлении в столице английского священника дошли до дворца и до самого нгусэ негэста, императора Тэкле Гийоргиса; от своих советников он получил весьма незначительную информацию об иностранном проповеднике: говорили, что прибыл он из Нубии, вероятно, скрываясь от преследований магометан; о его целях доподлинно не было известно никому, хотя многие из них были убеждены, что никаких опасных намерений он за собой не имел. Правитель же был крайне заинтересован личностью этого человека, и желал не только видеть его у себя, но и предоставить политическое убежище и оказать ему милость, а уж после – перетянуть на свою сторону и привлечь его к своим государственным делам. Император теперь всецело рассчитывал на то, что, поддерживая веру Христову на своей земле, можно будет предотвратить дальнейшее разрушение страны, которого избежать, увы, не удалось. Взамен того же, Даймонд должен был обеспечить ему безопасность и содействовать в укреплении центральной власти, пошатнувшейся после затяжного кризиса. С другой стороны, правителя терзали опасения, что в укрытии беглого миссионера есть и обратная сторона монеты: если воюющие против него расы узнают каким-нибудь образом о беглом миссионере, заслужившем доверие императора, они непременно поднимут волнения, и ситуация, и без того находящаяся в удрученном положении, станет критичной.
Но несмотря на всё это, нгусэ нэгэст дал добро на деятельность Грегори Даймонда в Гондэрэ, что не могло не облегчить душевные страдания святителя.
В итоге его пристанищем стало небольшое каменное двухэтажное здание, располагавшееся на окраине Гондэра, недалеко от величественного храма Дебре Бирхан Селассие, с давних пор считавшегося местом притяжения паломников Христовых. И потому, Грегори чувствовал здесь, под крылом абиссинского императора, некую безопасность, возможность дальше продолжать дело миссии, не тревожась о том, что происходило в соседней Нубии. Конечно, его часто одолевали сомнения по самым разным вопросам: как примет его сам правитель, что он на самом деле думает о нём, не является ли он (Грегори) мозолью для императора, обременённого конфликтами с претендентами на его трон, и, наиболее мучительный, долго ли здесь продержится он, либо его вновь ожидает опала, ссылка или, того хуже, смерть на виселице.
И тем не менее, он по-прежнему отстаивал своё желание перед Всевышним обрести покой и тихо, пусть даже и не на Родине, но с достоинством преставиться, свершив благие дела во имя Отца Небесного.
Когда ему доводилось вспоминать своё служение на фрегате, а впоследствии и нахождение в Хартуме, Даймонда охватывал непомерный страх.
«Всё то было как в тумане, - говорил он, - Не знал я, чем кончится всё предприятие, и не знал, что станется со мною и экспедицией. Но предчувствовал ведь я провал! В глубине души, да простит меня Господь за такие речи, но всё же ощущал, что мне судьбою не наречено прекратить распри, предать их забвению и возродить царство мира на земле».
При том приходили ему на ум слова, изречённые когда-то преподобным отцом, Иэном Годуэром в остроге:
«Если бы Бог был бы для всех един, в таком случае, быть может, мир бы очистился от всего убийственного. Но Бог у всех разный».
Но что же это значило для Грегори? Разве не то, что он желает признать своё поражение, сдать свои силы и уйти от пути, предначертанного ему свыше? О, это он считал великим позором. Тем самым Даймонд очернил бы и свой духовный сан, и всё то, ради чего он, собственно, и оказался в Африке.
«Да, исполнить завет Божий мне не удалось, - признавал он, - но разве не в том ли дело, что я посмел усомниться в себе? Не в том ли моя вина? Ох, походу, что так… но пока я не покинул сей мир, значит, ты, Отец наш, даёшь мне шанс осуществить задуманное мною по твоей воле. Раз так, то я не буду опускать рук своих, доколе не усмирю вражду в Абиссинии. Дай мне лишь сил, чтобы я мог это довершить, докончить и с покойной душой возвратиться, если будет возможно, на землю родную».
Наутро Грегори ожидал император, желая узнать из уст его все сведения о себе и своей деятельности, которую правитель желал применить в своих собственных целях. Нгусэ негэст с подобающим почтением встретил гостя, дав ему возможность отведать местных изысканных ястий, а затем, в окружении нескольких своих советников, стал было расспрашивать Даймонда о его визите. Грегори достаточно подробно рассказал о том, с чего начались его похождения, чем обернулось его искреннее желание помочь разрешить конфликт религиозный, и что теперь он готов служить императору и быть его наставником в делах европейских.
Эти заявления, разумеется, обнадёжили Тэкле Гийоргиса и его придворных советников, и он ответил Грегори, что будет рад, если он воистину готов положить конец войне.
Теперь, как полагал Даймонд, когда он сумел наладить контакт с императором и местной знатью, ему оставалось немногое: начать предпринимать дальнейшие шаги для достижения мира. Он понимал, что отныне в ответе за свои слова и действия, и отчитываться он будет у императора, что усложняет задачу. И хотя он по-прежнему был охвачен различными опасениями, он старался не предаваться им и стойко переносить все тяжести дипломатического и божественного долга.
 
                ГЛАВА          ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
 
Во сне Грегори часто являлся святой угодник, а в последние дни – и сам Христос Назарей. Представая ему в ослепительно белой одежде, он заводил с ним беседу о смысле бытия человеческого, о том, для чего человек проживает всю жизнь на земле. Когда речь заходила о Даймонде и его миссии, то он говорил кротко и смиренно, что подчиняется лишь воле Господа и молится, внемля его призыву.
«Если не ты, Грегори, то кто? – спрашивал его сын Божий, - Если не ты, то кто? Кому, как не тебе, то под силам».
И Грегори не раздумывая молвил каждый раз:
— Мне. Мне, отче. И я готов… готов продолжать борьбу… борьбу за мир… борьбу за тот мир, что создал наш Отец небесный».
И каждый раз, как он это произносил, Христос медленно кивал головой и с сияющей улыбкой оставлял его наедине.
В эту же ночь, которую он проводил в священном доме в Гондэре, ему привиделась совершенно иная картина, от которой дрожь пробирала его тело. Вначале Грегори, оказавшись на городской площади, стоял среди огромной толпы людей, оглушительно что-то кричащих и при этом жестикулируя руками, словно взывали к совершению какого-то ритуала. Но что-то, однако, ему это сильно припоминало. Впереди виднелся небольшой холмик, над которым был сооружён деревянный крест, своими размерами производивший на Грегори ужасающее впечатление; он был столь громаден, что тень, отходившая от него, затмевала всё возле него, в том числе и людей, что окружили холм и продолжали выкрикивать призывы. Даймонду не сразу пришло осознание того, что находится он в Иерусалиме, а лишь после того, как перед всеми предстали двое вооружённых воинов в римских доспехах, сопровождавших какого-то человека, полуобнажённого и искалеченного. Только было стали приковывать его к кресту, как Грегори судорожно крикнул, припав к земле:
— Отец наш!
К счастью, никто не услышал его, ибо все были отвлечены тем страшным зловещим мероприятием, что проводили на площади безбожники.
Слова, произносимые толпой, Грегори не особо различал, но хорошо понимал их суть, и потому он, веря, что может изменить ход событий, готов был броситься прямо к Иисусу, которого вот-вот готовили распять по приказанию римского наместника Понтистия Пилата. Но сдвинуться с места он не мог; в какой-то мере он понимал, что видит сон, но порой ему казалось обратное, и он ощущал те же чувства, что и наяву.
— Бог мой! – кричал он в замешательстве, не понимая, кто и почему препятствует ему спасти сына Божьего от жестокой кары.
Следить за распятием он уже не мог. Он больше не смел вымолвить ни слова, он хотел отвернуться от креста и, будучи бессильным что-либо исправить, броситься прочь или искать у Всевышнего помощи. Вскоре он стал чувствовать, что теряет сознание, и когда уже на голову Христа надели терновый венок, он попытался вырваться из невидимых оков, сковавших его ноги, но они словно приросли к земле. Находясь в отчаянии, Даймонд отвернулся и закрыл лицо руками, не желая более лицезреть эту жестокую расправу.
В холодном поту пробудился Грегори у себя в постели, когда над столицей Абиссинской уже воцарилась глухая ночь. Он уже хотел было вздохнуть с облегчением, перекреститься, помолить Всевышнего о спасении души, и вновь погрузиться в глубокий сон. Но не знал Даймонд о том, что его ждало вслед за этим; спустя какое-то время послышался стук в дверь. Он был столь резким и громким, что Грегори чуть было не лишился дара речи.
«Боже! Что же это значит? Чем я согрешил перед тобой? В чём я повинен, скажи?»
Решив, что в дом пытаются ворваться осквернители, прослышавшие об иностранном святителе, он в спешке достал свой незаряженный пистоль и, крадучись, спустился вниз, откуда раздавался шум.
«Кому я нужен здесь? Я ведь известен исключительно правителю? Быть может, это…?»
Решив убедиться в том, что это ему показалось, Грегори осторожно приотворил дверь и чуть переступил за порог дома, оглядевшись по округе.
«Спаси, Боже, душу мою, обереги от лживых наваждений» - твердил он, затаив дыхание.
Когда он уже хотел было вернуться и запереть дверь, он ощутил возле себя чьё-то присутствие. Обернувшись в испуге, он увидел, что перед ним стоял некто с тюрбаном на голове, похожий на торговца. Решив, что так оно и есть, Даймонд полюбопытствовал, чем он обязан этому странному посетителю. Некто ничего не отвечал, продолжая хранить молчание. В полумраке Грегори не мог разглядеть ни его лица, ни его одежды, потому он, посчитав, что представший перед ним незнакомец безобиден и безоружен, направился к дому за свечой. Волнение, охватившее Даймонда в тот момент, было столь значительным, что руки его подрагивали, а дыхание сбивалось. Перед глазами его все ещё мелькали образы из кошмарной сцены распятия Христа, и сколько он не старался их отстранить, они все сильнее наступали на него, становились более яркими и отчётливыми.
«Во имя Отца и сына, и святого духа, ныне и присно…»
Только Грегори зажег свечу и поспешил было на улицу, как он услышал шаги, а затем захлопнутую дверь.
Резко направив огонь к двери, он едва смог что-либо вскрикнуть от изумления и ужаса, окончательно овладевших его сознанием, выронив при этом подсвечник. К счастью, погасить огонь ему быстро удалось, поскольку свеча упала ему прямо под ногу, и в комнате вновь наступил полумрак. Но даже этой незначительной минуты ему хватило для того, чтобы узнать в этом же «торговце», каким он его принял изначально, в потрёпанной морской одежде, с той самой физиономией, которую он так часто видел на фрегате «Миссионер», чтобы узнать в нём своего давнего товарища по службе, Трэвиса Болларда. Он всё так же безмолвно стоял подле него, не сводя с него глаз; Грегори, не зная, как ему поступать дальше, замер в позе, которую он принял с того момента, как выронил свечу.
«Верно, мне всё это грезит» - думал он, хотя при этом не веря в то, что видит второй сон. Если же это не явь, то я могу делать что угодно, и в любом случае, я очнусь в постели. Но ежели это не сон?»
И тут Трэвис, видя замешательство своего «друга», взял-таки слово первым.
— Ну, узнал ли ты меня, Грег? – голос его показался Даймонду столь зловещим и предвещавшим великие беды, словно шторм в океане, что Грегори не задумываясь отстранился назад, разводя руками.
«Если ты – нечистый в обличии Трэвиса, то молю Бога о том, чтоб он избавил меня от наваждения».
Неожиданно он нашёл в себе силы вымолвить, правда весьма тихо:
— Кто ты? Если тот, кого я знаю издавна, то тогда ответь, как оказался у дома моего? Что тебя привело сюда? Что случилось с нашим фрегатом?
В руках он ещё крепче стиснул пистоль, хотя рука у него не поднималась нацелиться на Трэвиса. Тот, сделав несколько шагов в его сторону, насмешливо произнёс:
— Значит, узнал-таки? А я думал, будешь ещё вечность целую стоять в недоумении и глядеть на меня как на врага. Да, я тот самый Трэвис, кого ты хорошо знаешь с тех пор, как мы бороздили просторы Атлантики. А привела меня сюда вера и долг. Наверняка, знакомые тебе вещи. Пройдя сквозь массу испытаний и лишений, я оказался тут…
— Но, изволь, как ты узнал о моём местонахождении? – перебил его Грегори, - Давно я скрылся от посторонних глаз, и никому не было ведомо, где я доживаю свой век.
Трэвис, услышав такую исповедь, рассмеялся:
— Какой же проницательностью надобно обладать, чтобы так сказать о своей жизни. Хочу тебя заверить в том, что здесь ты доживёшь «свой век»; вопрос лишь в том, как.
Грегори во тьме разглядел страшное предзнаменование, уготованное им судьбою – вытащенный наружу остроконечный, до идеала заточенный нож. Увидев его, у Грегори душа непременно ушла в пятки, а разум покинул его.
«Вот, значит, отчего снилась мне расправа?» - догадался было он, отстраняясь ещё дальше от Трэвиса, подступавшего к нему всё ближе.
— Да! – крикнул он вназапно, - Я знаю, за что ты собираешься предать меня каре! Я знаю, что не достоин Божьего милосердия, ибо не выполнил долг его. Я знаю! Но разве не для того я здесь пребываю, чтобы искупить вину свою перед ним? Разве не для того я здесь, чтобы спасти мир от бессмысленных войн, ведущих нас в глубокую бездну, где нет ничего, кроме гибели, страданий и разрухи? Помни, что убивая меня, ты совершаешь большее зло, ты умножаешь те беды, что обрушились на нашу землю.
Говорил он с таким жаром и пылкостью, что Трэвис на время приостановился, хотя от своих помыслов отказываться не желал.
«Пусть мне не суждено вернуться на Родину, но миссию довершить я должен до конца! Убить значит убить!»
— Быть может, Всевышний и простит тебе твой грех великий, - сурово проговорил Трэвис, - но только не я. Но только не тот, кому суждено было оказаться на краю гибели, кто видел, как погибали его товарищи, как потонул в пучине морской могущественный фрегат. И ответ за всё то держать должен лишь один человек, который, прикрываясь благими намерениями, решил предать долг Отечества. Так что, Грег, не обессудь – суд Божий тебя помилует и отпустит на волю, но суд общественный – ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах.
С этими словами он накинулся на Грегори с ножом руке, чувствуя всю беззащитность жертвы; Даймонд пригрозил было пистолем, но поскольку он был не заряжен, то ему не оставалось ничего делать, кроме как отбежать в сторону. Ухвативший его было за камзол Трэвис вонзил-таки нож ему в ногу, и Грегори, обессилев, припал к земле, при этом начав волочиться к двери. Думая, что он сумеет выбежать на улицу и скрыться, Грегори дотянулся рукой до дверной ручки и потянул её, но дверь была заперта. Трэвис, понимая, что у Даймонда нет шансов остаться в живых, торжественно воскликнул:
— Бежать от правосудия – всё равно что прятаться от гиен в открытой пустыне. Ты не сможешь причинить мне зло, ведь ты – посланник Божий.
Грегори, кое-как вытащив нож из ноги, стал судорожно кашлять и взывать:
— Я прошу тебя остановиться во имя Господа и простить меня. Я заслуживаю иного наказания, но не смерти. В том, что произошло, я виновен, но оттого, что проявил малодушие и не смог…
Ему тяжело было говорить из-за боли. Трэвис, не слушая его стонов, обступил его и, достав свой нож, сказал:
— Твоё раскаяние, Грег, произнесено было слишком поздно, потому как исправить что-либо сейчас уже нельзя. Мир не станет прежним, но если я свершу правосудие, то смогу оправдать миссию, иначе всё окажется бессмысленным и непонятным: ради чего мы тратили свои силы здесь, в Нубии, что искали тут и каких изменений ожидали? И не тебе, изменник, решать, каким должно быть наказание. Не тебе!
Грегори, истекая кровью, попытался уйти в сторону, но удар в ногу был столь резким и глубоким, что двигать ею он не смог; воспользовавшись этим, Боллард взмахнул рукой и устремил остриё ножа в грудь Грегори. Даймонд, вскрикнув от боли, стал ползти в сторону, надеясь ещё как-то выбраться из дома, но силы физические и духовные стали его с каждой минутой покидать.
Трэвис, более не нанося ему ударов, спокойно наблюдал за тем, как медленно умирал ненавистный ему святитель.
— Помилуй! – угасающим голосом произнёс он и, ещё раз издав громкий судорожный кашель, без чувств припал к полу, отдав свою душу на покаяние Господу.
«Свершилось, однако!» - Трэвис, убедившись в том, что Грегори мёртв, достал свой окровавленный нож и, стерев кровавые следы с лезвия, сложил его обратно в ножны.
— Да простит меня Бог за содеянное мною – сказал он, оттаскивая тело Даймонда к двери. Отворив её и вытащив изувеченный труп на улицу, Трэвис принялся отыскивать укромное место за городской чертой, дабы предать тело земле.
«Бог простит тебя» - подумывал он, когда вскапывал яму. Похоронив его в пустынной местности, подле колодца, он с облегчением (ибо чувствовал, что выполнил своё обязательство) направился прочь, сам ещё не зная куда именно.
«К порту, - говорил он, - мне нужен порт. Я отбываю отсюда навсегда. Прощай же!»
Теперь, пока Трэвис держит путь к пристани, стоит рассказать о том, каким образом он оказался в Абиссинии и почему же он ослушался решения капитана Де Лорана, сделав выбор на убийстве.
 
                ГЛАВА       ДВАДЦАТАЯ
 
Переговоры между капитаном де Лораном, Ле Бомом и Трэвисом прошли успешно; губернатор, понадеявшись на Болларда как надежного союзника и человека, который хорошо знает Грегори, дал добро на его розыск. И хотя Жак во многом был не согласен с этим решением и считал, что доверять британцу опрометчиво, ему пришлось уступить воле капитана де Лорана, дабы заслужить с его стороны всестороннее уважение.
— Однако вы должны помнить, - наставлял Трэвиса губернатор, - что от вас зависит то, будет ли он доставлен к нам либо останется на воле. И главное, не прибегать к насилию! Решать его судьбу – не в вашей компетенции, ясно?
Тут уж доверьтесь мне и моему правительству. А как вы найдёте его, это нас совершенно не интересует.
— Здесь, месье де Лоран, немного вариантов, - вмешался Жак, одержимый подобострастием к губернатору, - сами посудите: бежать в другую магометанскую страну – не выход для него, ибо там его непременно поймают, а тогда он будет иметь дело не с нами, а, скажем, с османским царём.
— Вы так уверены? – отвлечённо проговорил губернатор, мысли которого Жак рассеял, - Где же, по-вашему, он может скрываться?
Жак злорадно усмехнулся в ответ.
— Ну, если хотите знать моё предположение, то для надёжного укрытия христианскому проповеднику лучше всего выбрать, соотвественно, страну, где исповедуют веру Христову, а насколько нам известно, по соседству располагается Абиссиния, и как раз туда беглец и мог сбежать, учитывая добродушное отношение тамошнего правителя к иностранным миссионерам.
— Превосходно! – воскликнул, потирая руки от нетерпения, де Лоран, - стало быть, Трэвис, путь вам держать должно на юго-восток, в Абиссинию.
— Других вариантов я не нахожу, - продолжал Жак, - вряд ли ему удалось уплыть в Англию, если, конечно, ему не посчастливилось встретить британское судно на побережий Красного Моря, во что я никак не верю.
— Ну, - озадаченно обратился к Трэвису губернатор, - стало быть, вам предстоит пройти огромный путь к Гондэру.
— Я готов на всё, что угодно, - решительно отвечал Трэвис, - Всё будет исполнено точно так, как того требуете вы. Он будет у нас в руках скоро.
— Не своевольничайте! – добавил Жак, - мы должны убедиться в истинности ваших слов, и вы должны оправдать все наши ожидания, в противном случае, мы вынуждены будем принять особые меры.
Когда же беседа за столом кончилась, и Трэвиса отправили в путь, Жак и губернатор ещё час обсуждали то, какие меры они предпримут в случае, если он не исполнит их приказание; Ле Бом сказал:
— Не лучше ли будет направить вслед за ним одного агента? Пусть он будет сопровождать его во время путешествия, а мы сможем получать надёжные сведения прямо из дворца?
— Ваше предложение, конечно, мне нравится, - заметил губернатор, - но пока не следует прибегать к подобным методам.
— Неужели вы так ему доверяете? – недовольно уставился на него Жак, - на вашем месте я бы не решился...
— Я знаю, мой друг, я знаю, - остановил его губернатор, - Но давайте будем откровенны: вы – это не я, и я – это не вы, так что оставьте решение за мной. Да и сами рассудите, способен ли он в своём положении идти против нас? У него не может быть своих планов, потому как я убеждён в его осведомленности в том, что его за это ожидает.
Де Лоран, дав распоряжение обеспечить Трэвису сопровождение в лице торгового каравана, согласившегося доставить его до Гондэра за плату, решил более не заниматься им и перейти к собственным проблемам, его беспокоившим.
Трэвис же, прекрасно понимая, что не может действовать свободно в силу поставленных де Лораном жёстких условий, ещё сильнее терзался желанием убить Грегори, зарыть его в яме и предать забвению.
«Он недостоин жизни, не достоин! Был бы только у меня выбор…»
Прибыл в Гондэр Боллард лишь спустя два дня, и сразу же он приступил к поискам Грегори, ибо он должен был находиться в столице и никак иначе. Под видом арабского заезжего купца ему удалось-таки выведать из местных жителей некоторые сведения о некоем странном проповеднике, который в первый же день заслужил доверие у правителя. После этого он остановился в торговом доме, напротив которого и располагалось миссионерское учреждение, в котором и жил Даймонд. И как только ему удалось это выяснить, он установил за ним слежку и уже предпринимал дальнейшие шаги, хотя они были оговорены ещё у губернатора в Нубии: схватить Грегори и вывести из столицы незаметно, дабы не вызвать гнев у местного правителя.
Однако нельзя сказать, что эта перспектива радовала Болларда; напротив, особых надежд она ему не давала, ведь по сути он становился заложником интересов вражеского государства, которое к тому же не проявило жалость к его товарищам. Трэвис был в отчаянии: у него не было иного выхода, кроме как пойти на услужение губернатору, которого в лицо он на самом деле ненавидел. Но в таком случае, его ждала участь отца Годуэра: может, его бы и не убили, при том длительное пребывание в остроге свело бы его в могилу рано или поздно.
Он жаждал свободы, больше всего ему хотелось вернуться в Англию, повидать престарелую мать, получить долгожданное письмо от одной знатной особы, которая ещё давно привлекла его внимание, по имени Ширли Боскомб. Перед своим отплытием Трэвис поклялся себе, что если ему суждено вернуться, он обязательно направит ей весточку с желанием попросить у ней руки и сердца. На протяжении всего плавания на фрегате «Миссионер» он не переставал грезить о ней. Порой он корил себя за то, что не успел ей признаться задолго до того, как его призвали на службу. Да и если говорить откровенно, идея странствовать по морям ему была не столь по душе, сколько желание провести всю свою жизнь наедине с мисс Боскомб, этой милой, очаровательной девушкой. Да не пойдёшь против воли родительской; когда больной отец его ушёл на тот свет, знакомые стали всячески уговаривать его жену в том, что её родной сын должен приучится к морскому делу, необходимое для его личностного развития; и к удивлению Болларда, она ничуть не была против этого решения, и даже его одобряла.
И когда Трэвис всё это вспоминал, он горел ещё большим желанием покончить с Грегори, с де Лораном и Ле Бомом, и возвратиться домой, где он забудет всё, что с ним происходило здесь, словно долгий страшный сон.
Итак, в голове его назревали совершенно иные планы, сильно противоречащие изначальным целям.
«Теперь, - говорил Трэвис, - когда я на свободе, и нахожусь вне влияния французов, я могу действовать. Грега я убью! Но в руки им я его не за что не отдам, нет! У нас не было уговора о том, что я буду вашим вечным рабом, капитан!»
Самые разные чувства переполняли его всего: гнев, страх, недоверие, сомнение, обида, месть… и всё вкупе заставляло Трэвиса бросаться наперекор всем установкам ради заветной мечты. И результатом этой внутренней борьбы, этого душевного переворота, происходившего у Трэвиса, стал, как нам уже известно, печальный исход – убийство Грегори Даймонда и побег из Абиссинии. И теперь его жизненная тропа сворачивается к порту; там, где его ожидала долгожданная свобода.
И вот, потратив пол дня на прохождение через песчаные земли под палящим солнцем, Трэвис, однако, ничуть не был сломлен всеми этими препятствиями, ибо когда человек обладает силой духа, к нему приходит и приумножается сила тела. К тому же, перед отправкой к пристани Трэвису удалось набрать запасов воды из того колодца, возле которого он схоронил Грегори.
В оживлённом морском порту, где ходили толпы торгашей и купцов, в том числе и иностранных, Трэвис обнаружил небольшое судно, вот-вот готовившееся отчаливать от пристани, и к счастью, судно то принадлежало британской короне. Не помня себя, он поспешил к нему, ликуя в душе.
«Свобода! Я свободен! Я выполнил свой долг, и готов вернуться с честью в родные края!».
Капитан этого корабля, уже не молодой худощавый человек, с потускневшими карими глазами, завидев, что навстречу ему бежит Трэвис, несказанно тому изумился и возрадовался; морщинистое лицо его вдруг ожило, приобрело некоторую свежесть и оттенки прошлого, тех времён, когда он был ещё в расцвете своих сил; глаза просияли восторгом.
— Ба! – воскликнул он, - какими судьбами! Клянусь всеми подводными стихиями, что это ты, Трэвис!
Боллард, узнав в капитане своего старого знакомого, у которого он учился мореплаванию, когда ещё не подозревал о своей судьбе, ещё сильнее воспрял духом и с жаром обнял его, словно родного отца. В какой-то мере, стоит признать, он и заменял ему покойного отца.
— Бог мой, да это ведь ты, старина! – в волнении говорил Боллард, едва сдерживая слёзы.
Простояв так некоторое время в объятиях, капитан начал было расспрашивать его о том, каким же образом их пути сошлись в Абиссинии, и почему Трэвис совсем один и возвращается домой. Но поскольку нужно было срочно отбывать, то капитан не стал терять время на суше, и приказал Трэвису пройти с ним на борт.
Итак, случилось быть тому, что Трэвис и добродушный владелец судна, которого звали Хэмфри Бланшетт, встретились спустя почти десять лет разлуки. Трэвис хорошо помнил его; правда, когда он служил юнгой на флоте, капитан был гораздо более энергичным и бойким, и благодаря этому он смог добиться со стороны Трэвиса, довольно волевого и самоуверенного малого, которого даже отец не всегда мог переубедить в своих намерениях, уважения и беспрекословного послушания. Более того, Боллард скоро проникся к нему взаимностью, и после между собой они стали общаться на равных, минуя все формальные установки. Но было это давно, в те годы, когда Трэвис был ещё несносным, легковерным и мечтательным юношей, а Хэмфри – молодым и практичным моряком.
С ним Трэвис начинал морскую свою карьеру, а уж после его вынуждены были перенаправить к капитану Лигетту, который, прознав о весьма хорошей дисциплинированности Болларда и прекрасного атлетического телосложения, порекомендовал Бланшетту отдать ему.
— Такие кадры на судне – настоящий клад, поверьте, - говорил он неоднократно Хэмфри, - ему не место на торговом судёнышке.
Капитан Бланшетт был в отчаянии, ибо за те годы он так привязался к своему ученику, что сильно колебался.
— Да, но быть может, следует ещё подержать его у меня. Трэвис, конечно, готов к более серьёзным вещам, но не будет ли это слишком большим испытанием для неискушённого малого?
— Хе-хе, неискушённого малого? – расхохотался в ответ Лигетт, - Да вы поглядите; у него невероятные физические способности, среди всех ваших щенков он – наиболее подготовленный к самым разным испытаниям, как вы говорите. Так что даже не желаю слушать возражений: этот парнишка должен служить Отечеству и быть ему полезным на военном фрегате «Миссионер».
Вот так, всего в одну беседу, была окончательно решена будущность Трэвиса Болларда, сына прокурора суда.
Сейчас же он снова плывёт вместе с Хэмфри, но теперь они направляются в Англию. От «Миссионера» ничего не осталось, а его экипажа и капитана Лигетта больше нет.
По мере того, как судно отдалялось от берегов Африки и устремлялось на север, Трэвис, подкрепившись находившимися на судне запасами еды после долгих дней голода, стал рассказывать капитану Бланшетту и другим джентльменам свою долгую историю: как всё начиналось у него на «Миссионере», как он принимал участие в осаде крепости, а после и в последней битве с французской эскадрой; как погибли все его соратники, за исключением его самого, как он две недели просидел в подвале дворца, захваченного врагами, как его стали использовать в собственных политических целях, и как ему удалось в итоге скрыться в Абиссинии у императора, а после и двинуться к порту. Единственное, что Трэвис утаивал от Хэмфри, так это всю историю про Грегори Даймонда и то, как он убил его в Гондэре. Он посчитал нужным оставить эти факты закрытыми и недоступными для окружающих, ибо тогда начали их обсуждение, а это не пошло ему бы на руку. Поэтому все слушавшие его решили, что Грегори пропал в море вместе с другими членами экспедиции.
«И всё же я – единственный выживший. Поразительно!» - думал про себя он, когда поведал всем о своих приключениях.
Хэмфри в свою очередь также поделился тем, как он оказался в Абиссинии.
— По торговым делам вынужден был я прибыть туда, - объяснял он, - путь был неблизкий, и поэтому наше пребывание было продолжительным. К тому же, нам необходимо было пополнить запасы. Но самое главное, что я пополнил за это время – это свои «душевные» запасы, когда я вновь встретил вас. Признаться, я уж и зыбыл про вас, Трэвис. Но надеюсь, вы не будете на меня сердиты, мой друг: старость, увы, сказывается на человеческой памяти.
Трэвис молча сидел в каюте напротив Хэмфри, задумавшись о своих дальнейших жизненных планах: по сути, их у него не было как таковых. Он лишь хотел вернуться домой и погрузиться в спокойную атмосферу, лишенную той суеты и беспорядка, которые присутствовали все это время, когда он был в море. И, конечно, первые мысли его были о матери. Практически ничего о её здоровье и положений он не знал, причём очень давно. Как она: больна или здорова, жива ли, либо нет…
— Скажите, старина, - настороженно обратился он к капитану, - С того времени, как вы отбыли из Англии, получали ли вы каких-нибудь известий от моей матери?
Хэмфри с обнадёживающим тоном произнёс:
— Перед моим отбытием она лично разговаривала со мной, спрашивала многое о вас. Так что я могу дать вам слово, что с ней совершенно всё в порядке. Кстати! – он вдруг щелкнул себя пальцем по лбу и со смешком сказал, - Я ведь забыл вам сказать, что мать ваша попросила меня кое о чём.
Трэвис изумлённо поднял глаза на капитана.
— О чём же?
Хэмфри снисходительно улыбнулся и, пошарив в карманах своего длинного синего камзола, достал-таки письмо.
— Она просила меня, на тот случай, если я когда-нибудь встречу вас, передать вам вот это послание. Но клянусь клыком тигровой акулы, что я ни за что бы не представил себе возможным увидеть вас, даже во сне. Но, однако же, чудо свершилось, мой друг!
Трэвис, не слушая его причитаний, стал спешно зачитывать послание, датированное ещё прошлым месяцем.
,, Милый мой сын Трэвис,
По своей глубокой старости и немощности писать от своей руки я не в состоянии, и пришлось мне обратиться за помощью к служанке; она и написала всё то, что я хотела изложить в этом небольшом письме, которое, быть может, и дойдёт до тебя, если ты встретишь своего старого знакомого, капитана Бланшетта.
Я, зная о твоей службе, долге и обязанностях, на тебя возложенных, не смею занимать твоё время проблемами и неурядицами, что происходят у нас дома; впрочем, их не столь много, чтобы их подробно описывать. В последние дни чувствую себя нездоровой, но уповаю на Божье благословение. Нахожусь я под пристальным вниманием докторов; все диагнозы твердят одно: ничего смертельного нет. Ну, и на том спасибо.
Меня же больше интересует мой сын. Я понимаю, Трэвис, что не могу тебе отправить письмо лично, ведь ты вряд ли его получишь. Потому я согласилась на предложение Хэмфри. Он очень милый человек, хорошо отзывался о тебе; говорил, что ты был создан самою природой, чтобы странствовать по морям да океанам.
Что ж, конечно, я, как мать, хотела бы, чтобы ты свою жизнь проводил в Англии. Но так сложились наши обстоятельства, ты знаешь: отца твоего уже лет как шесть нет в живых (царствие ему небесное), а мы остались одни. Все надежды возлагаю я на тебя, сынок. Если ты вернёшься, а я молю о том Всевышнего ежедневно, я обещаю, что больше не отпущу тебя ни в какие плавания. Я знаю, как ты устал, и как ты хочешь меня видеть, видеть свой дом. А я, бывает, ночами не могу уснуть, когда слышу под окнами шум морских приливов.
«Вот, думаю, где-то вдалеке, за горизонтом, плывёт судно, а там – ты, Трэвис».
Но не будем предаваться унынию (сие есть тяжкий грех). Будем верить в то, что судьба сведёт нас вместе. Помни меня!
Искренне и с любовью, твоя верная мать”.
 
                ГЛАВА     ДВАДЦАТЬ    ПЕРВАЯ
 
Стало уже светать, когда Трэвис, пробудившись у себя в каюте, разглядел показавшийся за горизонтом родной Ливерпуль. Город встречал его с торжественностью: прибрежные чайки, кружившие вокруг мачты, громогласно оповещали о прибытии судна; волны, бьющиеся о гавань, сильнее подталкивали его к пристани, откуда доносились привычные Трэвису ещё с юности голоса. Никогда ранее он не прислушивался с упоением к родной английской речи! Сколько лет он, находясь за тысячу миль, не мог слышать её. Боллард не знал, что ему делать: то ли радоваться как ребёнок, то ли плакать от тоски и одиночества, его измучившими, то ли вообще не верить в увиденное, приняв это за мираж.
Но когда капитан Бланшетт дал приказ спускать паруса и причаливать, у Трэвиса не осталось никаких сомнений, что всё то, что он видел, было реальностью.
Когда пришло время сходить на берег, Хэмфри обратился к Трэвису:
— Ну, вот мы и дома. Как видите, ваша мать предсказала нашу с вами встречу. Надеюсь, что теперь мы не будем надолго расставаться.
Трэвис от всей души поблагодарил капитана Бланшетта, назвав его своим единственным преданным другом, но несмотря на уговоры Хэмфри служить у него на судне, Трэвис всё же настоял на желании отойти от морских дел и предастся уединению и спокойствию.
— Понимаю, - вздохнув, произнёс капитан, - но всё же жаль, что вы, обладая такими способностями, не собираетесь более связывать свою жизнь с океанскими просторами. Но если вдруг вы, Трэвис, передумаете и решитесь возобновить службу, я буду искренне этому рад, ибо вы мне ещё давно пришлись по сердцу. Ну, теперь же, необходимо сообщить о нашем прибытии вашей матери, так что поспешим.
Поручив своим матросам разгрузить судно, капитан отправился вместе с Трэвисом к Касл-стрит, где располагался его дом. Приближаясь к нему, Трэвис чувствовал огромную тяжесть в душе; он не знал, что ему ожидать там: какой он встретит мать, и какой будет её реакция, когда она увидит сына живым, и когда он расскажет ей свою историю. Всё было для него словно в тумане: все те дни, что он проводил в каюте на судне капитана Бланшетта, и сейчас, когда он шёл с ним по мощённой улице мимо высоких кирпичных зданий с арочными окнами, мимо суетливых прохожих и экипажей, со спешкой мчащихся по дороге; мысли Болларда путались и сбивались меж собой, и потому он не решался говорить с капитаном, а вместо этого молча и хмуро следовал за ним, пока наконец они, дойдя до конца улицы, не пришли к большому трёхэтажному зданию, расположенному на углу. То и был дом, принадлежавший почтенному мистеру Болларду, работавшему когда-то в судебной палате.
Трэвис, затаив дыхание, подошёл к двери и постучал дверным молотком. Открывшая им служанка, узнав в нежданном госте Трэвиса, была тем не менее поражена его внешним видом.
— Как? – спросила она, едва сдерживая своё изумление, - Вы уж здесь? Ох, какое счастье, однако! Давно ли вы?
— Только прибыли, - отвечал капитан, - всю неделю пребывали в плавании. Но позвольте, мы всё расскажем, когда войдём в дом.
— Конечно, - спешно проговорила служанка, распахнув дверь и впустив их внутрь, бормоча при этом от беспокойства:
«Какое счастье, однако! Как неожиданно!»
— Как здоровье матушки? – тут же осведомился Трэвис, разглядывая с любопытством свой родной дом, который уж и забыл, - Надеюсь, уже лучше. Я получил её письмо…
Его слова прервал женский голос, донесшийся с верхнего этажа:
— Кто это к нам пришёл? – вероятно, вопрос был задан служанке, помогавшей в то время капитану снять камзол.
— Ваш сын с капитаном Бланшеттом, мэм, - мигом отозвалась она, поглядывая на Трэвиса.
— Как? Мой Трэвис? Уже тут?
Сверху послышалось шуршание постели, затем медленно спускающиеся в гостиную шаги.
Перед Трэвисом предстала пожилая женщина, укутанная в белую шёлковую шаль.
— Матушка! – воскликнул с радостью Боллард, направившись к ней.
Старушка, увидев сына, в благоговении сложила руки.
— Ах, кого я вижу! Мой дорогой Трэвис, мой птенчик! Ведь предчувствовала я, что ты вернёшься в скором времени и ступишь на порог своего дома.
Видя, как она осторожно идёт по ступенькам, держась за поручни, Трэвис хотел было подхватить её.
— Не стоит, милый. Я уж вполне хорошо себя чувствую. Иногда, бывает, укачивает, когда много ходишь. И вы, Хэмфри! Я тоже очень рада вас видеть.
— Благодарю, сударыня, - ответил Бланшетт, слегка поклонившись, - Мы прибыли в Ливерпуль только сегодня, поэтому немного утомлены. Хотя мне, знаете, как старому морскому волку, уже и любой шторм кажется лёгким ветерком. А вот ваш сын весьма утомлён.
— О, я знаю, - подтвердила она, - но я уверена, что Трэвису пошла на пользу морская служба. Ну, что ж. Раз судьба свела нас всех вместе, то тогда предлагаю и вам, капитан, присоединиться к чаепитию, что скажете?
Бланшетт кивнул в знак согласия, и старушка наказала служанке накрыть стол.
У Трэвиса, никак не нарадовавшегося встрече с матерью, появилось в то же время странное предчувствие; с того момента, как он увидел миссис Боллард. Глаза её излучали какое то таинство, загадочность. Улыбалась она слабо и неуверенно, словно была чем-то озабочена. Как будто она скрывала от всех нечто важное и значительное.
Но Трэвис не хотел предаваться этим подозрениям. Беседу с ней вёл в основном капитан, рассказывая о том, как он обнаружил Болларда в абиссинском порту, и то, что ему лично поведал сам Трэвис в каюте.
После того миссис Боллард и Трэвис отправились провожать Хэмфри, которому нужно было срочно спешить к порту. Перед своим уходом он по-дружески пожал руку Трэвису, добавив, что готов принять Трэвиса в свою команду, если тот проявит желание. Миссис Боллард же отблагодарила капитана за то, что он протянул руку помощи её сыну и доставил его до дома.
Так и завершился долгий разговор между ними.
«И всё же, что-то она скрывает, - эта неотступная мысль крутилась у Трэвиса в голове на протяжении всего дня, - Но что? Она ведь очень рада тому, что я возвратился с плавания, ну и теперь никуда не отправлюсь».
Ему вновь вспомнилась Ширли Боскомб. Теперь, когда он здесь, он может написать ей о своём намерении и готовности вечно принадлежать ей. Но Боже, сколько времени прошло с тех пор, как его здесь не было, и никто ничего о нём не знал! Ведь могли произойти изменения. Быть может, она уж и забыла о Трэвисе и о том, что он должен вернуться.
«Но нет! С её стороны это было бы предательством, а она – совершенно не такова; Ширли верна своему слову, и если она дала его однажды, то уже не придётся проверять его на прочность. Возможно, это звучит наивно, но в том то и состоит вся суть преданной любви. И если подумать, то целая жизнь прошла в этих переписках, которым и счёту не могу найти. А встреч была всего лишь две. Всего две!».
Он прекрасно помнил первую встречу, совершенно случайную. Помнил, как в дождливый пасмурный день, когда Трэвис, прогуливаясь по улице, увидел показавшйся вдалеке ландо, запряженный тройкой лошадей. Помнил прекрасный, незабываемый вид высокой девицы, сидевшей рядом с джентльменом в возрасте; её ослепительный наряд, её очаровательные черты лица, её голос, говорящий кучеру:
— Поторопитесь! Нам бы успеть к мистеру и миссис Уайвелл!
Помнил он, как их взгляды внезапно встретились, когда экипаж уже готов был завернуть направо. Тогда Трэвис впервые ощутил пленительную силу любви. На мгновение он позабыл обо всем, что его окружало, и мысли его были только о ней. Но вскоре ландо удалилось, и Трэвис, не осмелившись его нагнать и остановить, направился к дому.
Вторая встреча с мисс Боскомб уже была гораздо более многообещающей для Трэвиса, ибо тогда ему впервые удосужилось с нею познакомиться. Как выяснил он после от Уайвеллов, куда она и спешила в тот день, Ширли живёт теперь у них; благодаря этому Трэвис смог её застать; в то время, когда она только вышла из дома и, верно, решила совершить прогулку по городу; он понял, что его чувства, которые он пытался скрывать, оказались в общем-то взаимны, и вот тогда всё и началось: сотни писем с пожеланиями и надеждами на новую жизнь. Мисс Боскомб также в скором времени (не сразу, конечно) стала больше открываться Трэвису, рассказывая о своей семье, о своём происхождении (а была она родом из Ирландии, где жили её кровные родственники), и многое другое. Но пересечься друг с другом вновь больше им было не суждено. Боллард не знал, как на его тайные сношения с одной приезжей девицей, которая к тому же была старше его на три года, посмотрят отец с матерью.
И поэтому все свои помыслы он хранил в глубине души, решив никому их не раскрывать до поры до времени.
 
                ГЛАВА     ДВАДЦАТЬ    ВТОРАЯ
 
Итак, войдя к себе в комнату на верхнем этаже, Трэвис стал обдумывать содержание своего нового послания Боскомб. Он уж знал точно, что это письмо будет наиболее откровенным, полным и животрепещущим, ибо теперь он настроен решительно.
«Пусть она знает, чего я от неё прошу так давно. Стоит быть смелее, смелее!»
Но с чего начать? Как подступится к главной теме? К сути?
«Я более не могу ждать! Время пришло. После стольких лет странствий, я нашёл, что нам нужно соединить свои сердца крепким и нерушимым союзом. И я обещаю, даю клятву, что ни за что не оставлю тебя одну. Ни что не отведёт меня. Я готов пожертвовать всем, даже долгом, ради тебя…»
Так в раздумьях ходил он, заломив руки за спину. Представляю то, как получит она конверт с письмом, написанный его рукой, его почерком, его словами. Осталось лишь осуществить эту заветную мечту.
И Трэвис, решив вдохновиться старыми своими трудами, поспешил к столу, чтобы достать из задвижного шкафчика стопку своих писем. Но гром поразил его, когда он увидел, что никаких писем, полученных от Ширли, в столе не было.
— Этого быть не может! – вскрикнул он, - Я помню, как складывал их все сюда. Быть может, я, конечно, и ошибаюсь.
И он в суматохе стал искать достоверные источники, подтверждающие его тесные связи с Боскомб, повсюду: возле кровати, в шкафах и тумбочках, но ничего подобного не было, словно все они разом испарились.
«Писем нет! – утверждал он, так, предвещая катастрофу, - Их совершенно нет! Что же это означает?»
Он в бешенстве стал ходить по комнате, топая. Гнев охватил его.
«Не могли ли они исчезнуть просто? Быть может, служанка их куда-то отнесла?»
Решив так, Трэвис позвал было её; служанка тут же вошла в комнату и, видя на лице его негодование, ужаснулась.
— Верно, что-то произошло? Скажите, сэр.
— Да вот, гляньте! – воскликнул он, указывая ей на пустой шкафчик, - Мои письма каким-то чудным образом исчезли, хотя я клал их тут.
— Да вы уверены в том? – со страхом спросила служанка.
— Клянусь клыком тигровой акулы! – вскрикнул Трэвис, стуча зубами, - Сдаётся мне, что вы их успели прибрать куда-то. Признайтесь же!
«Наверняка её рук дело. Ну, кому ещё нужны эти письма, кроме меня самого».
Служанка ошеломлённо стояла у двери, не смея пройти дальше.
— Я ничего о том не знаю, сэр, можете быть уверены. Если бы я знала, я бы сказала вам всё так, как есть.
Трэвис недоверчиво взглянул на неё.
— Ну, тогда каковы ваши соображения насчёт того, где они могут быть? Если не в моей комнате, то где ещё? Экое дело: я вовзаращаюсь со службы, а тут уж кое-кто осмелился в моих личных вещах порыться. Уж не грабители ли ворвались в мой кабинет?
Конечно, в это он верил меньше всего. Зачем им какие-то переписки с какой-то неизвестной им дамой. Тут что-то подозрительное. Он вспомнил, как странно вела себя его мать, когда они проводили застолье с капитаном Бланшеттом. Неужели между этими фактами есть какая-то связь? Если да, то всё выглядит совершенно непонятным.
Служанка потупила взгляд вниз, будто чувствуя себя виноватой в чём-то. Трэвис, так и не сумев получить от неё ответа, поспешил вниз, дабы продолжить разбираться в произошедшем, как вдруг его догнала у лестницы служанка со слезами на глазах:
— Умоляю, сэр, стойте! Я могу вам рассказать…
— Так вы знаете, где они? – с воодушевлением спросил её Трэвис, пронзив её своим взглядом, - Что ж, в таком случае, я жду от вас скорейшего объяснения.
Служанка вздохнула с тяжестью, опустив голову.
— Видите, всё дело в том, что ваши письмена были… были…
Договорить сказанное было превыше её сил, и она, запнувшись, взрыдала.
— Что были? Договаривайте же! – настаивал Трэвис, ещё сильнее пугаясь того, что имела в виду служанка.
Она же продолжала проливать слёзы, вздыхать, всхлипывать, но поняв, что хозяин её не оставит в покое, пока не узнает всей правды, как смогла, продолжила:
— Они были… уничтожены, - на последнем словно она вновь не сдержалась.
— Что? Как? – Трэвис едва мог опомниться от услышанного. Он и не мог себе вообразить, что письма его могут быть «унитожены».
— Сожжены, – прибавила служанка.
— Как так? Кем? Вы их сожгли?! Вы, или нет, я вас спрашиваю?! – озлобленный Трэвис чуть не кинулся на неё.
Испуганная служанка упала на колени и взмолила:
— Да, я их сожгла, но не я решилась на то! Прошу, не гневайтесь на меня! То было сделано не по моей воле!
— А по чьей же? – удивился Трэвис, насторожившись, - Кто ещё мог это сотворить? Говорите!
Служанка, сделав несколько вдохов, собралась с мыслями и продолжила:
— Что хотите думайте, но не я. То было слово вашей матери!
Трэвис, получив такое известие, потерял дар речи. Уж не врёт ли эта девка; наговаривает на миссис Боллард, а сама же и предала письма казни, возможно, из ревности. С другой стороны, какая ревность может быть у простой служанки к богатой и знатной даме. Это звучит, мягко скажем, абсурдно.
Неужели и вправду мать Трэвиса могла пойти на такое злодеяние, разрушив его любовь к Ширли? И для чего она это совершила, какую цель тем преследовала?
Пребывая в полном замешательстве, Трэвис поспешил наверх к матери, в то время лежавшей у себя в постели и слышавшей разговор между ним и служанкой. Она понимала, что всё теперь вышло наружу; она стала бояться своего сына, ведь он пойдёт на что угодно, лишь бы выведать от матери причину её поступка и добиться руки мисс Боскомб.
Вбежав в спальню, он нашёл мать в кровати и бросил на неё недоумевающий взгляд, даже не подойдя к ней.
Миссис Боллард, повернув голову к нему, испуганно на него смотрела. Вначале она решила не подавать виду, что случилось нечто серьёзное.
— Ох, Трэвис, я вижу, ты чем-то сильно взволнован? Отчего, мой птенчик? Не желаешь ли рассказать мне?
Она попыталась улыбнуться ему, но вышло это фальшиво и наигранно, и Трэвис убедился, что именно она замыслила этот страшный план.
— Ты, старая, ответишь мне за те страдания, которые мне принесла. И хоть я не могу вернуть тех писем, но я всё равно восстановлю справедливость. Бог покарает тебя за этот грех!
Оторопевшая от такого обращения мать ахнула.
— Боже мой, Трэвис, да что ты говоришь? На тебя, верно, нашёл какой-то недуг, после морских странствий-то. Ох, нехорошо, однако. Сынок, не пугай меня. Я знаю, что ты сильно был взолнован…
— Взолнован?! – закричал Трэвис от гнева, - Вам ли судить о том, насколько я взолнован, когда вы сами предали инквизиции мою любовь, мои чувства. Вы оскорбили её, а значит, оскорбили и меня. За что мне это?
Служанка, понимая, что остановить взбешённого Трэвиса невозможно, плакала в стороне. Она не могла слушать того тона, с которым он говорил.
— За что мне это? – повторил ещё громче он, - Разве она заслужила этого, разве я заслужил этого?! Не хотите, чтобы мы были вместе? Так я вам скажу: я сейчас же ухожу из дома и иду к ней, и вы не остановите меня!
Он уж хотел выйти из комнаты, как вдруг старушка, вскочив с постели, протянула руки к нему.
— Куда ты, Трэвис? Нет! Я хотела это сохранить в тайне, но теперь вижу, что не получится; ты слишком настойчив. Так позволь же мне поведать о причине, подтолкнувшей меня на этот шаг.
Да, признаюсь, я ответственна за сожжение всех писем, что хранились у тебя в столе. Я приказала ей, - она указала на служанку, - чтобы та, когда ты был в отлучке, зашла к тебе в комнату и, вытащив все посылки, бросила их в камин. Возможно, это было слишком жестоко с моей стороны, но иначе было бы вряд ли возможно поступить; это было сделано во имя твоего же спасения, Трэвис. Ещё давно, когда ты проникся страстью к этой женщине, мы с отцом решили, что вашего сближения допустить нельзя. Посуди сам: она - иной веры, католичка из Ирландии. Разве мы могли с отцом согласиться на ваш союз? О нет, Трэвис, это бы противоречило всем догмам морали. Но видя, как ты был к ней сильно привязан, мы поняли, что нужно действовать, пока ты не надумал сбежать из дому к ней. Отец считал, что если ты пойдёшь по его пути и станешь работать в судебной палате, можно будет избавить тебя от тех грёз, и я была с ним согласна. Но этому не суждено было сбыться по ясной причине, ибо отец твой вскоре покинул наш свет. Но перед смертью своей он завещал мне словесно (на том я тебе крест даю):
«Сделай так, чтобы наш сын забыл об этой девице и никогда бы с ней не сошёлся».
И я дала ему клятву, как же иначе? И вот, я стала думать, как бы это осуществить. И однажды довелось мне видеться с Хэмфри. Ему как раз нужны были молодые ребята для службы. Ну, мне и пришлось (хоть и с большим камнем на сердце) порекомендовать тебя. Он одобрил моё предложение и взял тебя на флот. Так всё и случилось. Быть может, тебе покажется, что я всё лгу и надумываю, чтобы тебя отвести от твоего пути, но это так и было.
Трэвис, ни на секунду не сдвинувшись с места, поражённый, слушал из уст своей родной матери страшную историю, по сути изменившую все его представления о ней и о всех своих испытаниях, через которые ему пришлось пройти.
«Значит, всё это было по одной причине. Виной всем моим бедам, всем моим страданиям и мучениям – любовь к Ширли Боскомб? Как же всё было замечательно подстроено!»
За это откровение, которое он услышал от матери, он возненавидел всех: её, служанку, отца, даже себя; за то, что не смог всё это предугадать и предотвратить.
— Очень хорошо, что вы так открылись. Но я не изменю своему выбору, и поэтому иду к ней и заявляю о том, что люблю её всем сердцем и желаю сами знаете чего.
Миссис Боллард, опасаясь его намерения, дёрнула его за рукав.
— Куда? Трэвис, у тебя ничего не выйдет. По той простой причине, что твоя избранница уже давно замужем.
Трэвис заколебался. Ведь такое вполне возможно, учитывая, что его не было давно, и Ширли не получала от него никаких известий. Но он был так уверен в обратном, что вскоре уверенно сказал:
— Вы лжёте, матушка. Мисс Боскомб не предаст меня, и я её не предам!
С этими словами он кинулся к выходу, потеснив бледную служанку.
— Отче наш, что делается! – воскликнула было миссис Боллард, - Куда ж он идёт в ночь? Остановите же его!
И она как могла помчалась вслед за служанкой к Трэвису, который, распахнув дверь, выбежал на улицу.
Не помня себя, он стремительно направился вниз по дороге, в сторону дома Уайвеллов, поминутно оборачиваясь назад.
— Трэвис! Одумайся! Это неразумно! Эта девица лишит тебя разума! – кричала ему вдогонку мать, но в силу своей немощности, не могла догнать его.
— Мне совершенно неинтересно ваше мнение о ней! – откликнулся Трэвис, пустившись через дорогу на другую сторону улицы.
«Неужели она в действительности вышла за другого? О, хоть бы это было не так! Хоть бы это было не так! Ширли, мы ведь были так близки к долгожданному часу! Но нас развели! Если бы я знал, я бы бросил всё и вернулся бы к вам. Если я опоздал, то вины вашей в том нет. Прочь от дома! Мне лгали! От меня скрывали всю истину! Моя наивность сыграла со мной плохую игру. Прочь! Прочь!»
Трэвис совершенно не понимал, что происходило вокруг. Он бежал, не зная куда и не зная зачем. Им движил страх. Страх того, что всё потеряно, что он лишится самого дорогого, что может существовать в мире.
Он уж и не осознавал, что бежал прямо по дороге, и не слышал, как навстречу ему с разгоном ехала коляска.
Едва служанка, запыхавшаяся от бесперерывного бега, крикнула обезумевшему Трэвису: «Стойте!», как коляска эта наехала на него из темноты, сбив с ног.
— Нет! Нет! – кричала в ужасе служанка, подбегая; за ней – миссис Боллард.
Карета, затормозив, приостановилась, из неё вышел человек в сюртуке. Он пришёл в ужас, когда заметил, что случайно придавил прохожего.
Он кинулся к пострадавшему, надеясь ему помочь.
— О, Боже, - задыхалась от страха служанка, - неужели? Неужели нет?
— Сам без понятия, как так вышло, - сказал незнакомец, - бросился прямо под ноги лошадям, словно пьяница. Что ж, я могу его осмотреть и что-нибудь предпринять.
Служанка с упованием посмотрела на него.
— Так вы, значит, врач?
— Да, - ответил незнакомец, - потому могу помочь бедняге.
И он, оттащив вместе с кучером Трэвиса по-дальше от лошадей, стал его рассматривать. Дыхание его было тяжёлым и ничего хорошего не предвещающим. И доктор это сразу же подметил.
— Увы, шансы невелики, - спустя время заявил он, - слишком сильная травма позвоночника.
Итак, всем теперь стало понятно, что долго Боллард не протянет. Служанка и миссис Боллард обступили его, глядя на него во все глаза; он же ничего не видел перед собой. Наконец он, попытавшись приподнять голову, еле слышно вымолвил:
— И всё же я люблю её…
На том и прекратилась жизнь его.