Боцман

   В нашей части неуставные отношения довольно сильно поприжали. Командир был бывший фронтовик, сын полка, серьезный мужчина – настоящий полковник! Его боялись и уважали.
   Была конечно и дедовщина. Нет, уже не та, когда «присягу» по заднице пряжкой… Это осталось только в рассказах «стариков», а их над нами было аж два комплекта: призывы 2-х и 3-х лет службы – 1947 и 1948 годов рождения, а я, из-за отсрочек, призывался не своим годом. Старослужащие были из Запорожья, Узбекистана, Таджикистана и Туркмении. Наши же из Молдавии и Азербайджана.   
   «Наезжали» в основном по национальным мотивам. Туркмены избили двух молдаван, да так что тех комиссовали… Запорожцы тоже вели себя очень нагло. Здоровенные быки и держались кучей. Однажды один из них настучал мне по голове кулаком в банной раздевалке со словами: «Когда хохол родился, еврей сдох!» под смех его товарищей. Я его с тех пор до самого дембеля отлучил от библиотеки и спорта, то есть на все полгода. «Еврей, для тебя сдох. Забудь, про меня и все, что со мной связано.» Получить что-то, без росписи в моем журнале было невозможно, зайти в спортзал и выйти тоже. Если кто пытался наглеть, имел дело с майором, а субординацию они уважали. Ведь всю службу они изо всех сил, продавая друг друга, «тянули на лычку».  Я сказал просто: «Так я хочу! Этот ничего не получит!» Мы разобрались с майором, и он со мной согласился. Замполит не любил грязных инцидентов на национальной почве. Что он тому сказал, не знаю, но на этом и затихло. Всем другим я разрисовал дембельские альбомы, кроме этого мерзавца. За то, а может и не только, немного зауважали и меня. Гриша Робинзон при мне отделал пятерых таких быковатых гигантов… Я видел их на земле. Правда и ему заметно перепало... Мне он сразу крикнул: «Это моя разборка! Не лезь!» Этот невысокий паренек обладал колоссальной силой и мастерством уличного бойца. Я уже упоминал, что он был одним из «королей» нашей улицы и прилежащих к ней. Молдаване в массе неплохие бойцы. Но им доставалось, из-за слишком большого индивидуализма. Кавказцы – те всегда стояли друг за друга стеной. Самые упрямые из них устанавливали, для себя, отдельный порядок и тех, какое-то время проверяли «на вшивость», но, в конце концов, оставляли в покое. Многие из них были пастухами с гор, а этот народ особо упертый.
   Теперь оставим в стороне это маленькое отступление на тему, «чей кунг-фу лучше», и вернемся «к нашим баранам». Я получил место, для работы, в кабинете замполита. Ночью сидел там один. Робинзона и Колю забрали в учебку, так что тыла я лишился. Восточные на меня косились, но как-то все пока обходилось. Это было немного похоже на игру аквалангиста с акулами. Должен заметить, что мои начитанность и интеллигентность – не самое крутое оружие в борьбе с мировым жлобством... Время службы шло потихоньку, а, в чью пользу оно работало, того никто не знал.
   Чтобы не видели, где я нахожусь и что делаю, я вставил в окна кабинета майора фанерные щиты, точно под размер каждого окна. Под дверью полоска искусственного меха, замочная скважина закрывалась поворотной заслонкой.  Даже щелка света за них не проскальзывала. Чтобы понять, что я там, нужно было видеть, как я туда вхожу. Знал об этом обычно только дневальный. Утром щиты я прятал в свою маленькую кладовку там же. Майору кладовка вообще не нужна. Что ему там держать? А у меня мелочей много. Объяснил, что так лучше, чтоб не мешали ночами.
   А был у нас в роте здоровенный сибиряк И. Старше нас всех. Похоже, что его спрятал в армию знакомый военком, чтобы сохранить ему жизнь. Видимо были у него нескучные истории на «гражданке». Прозвище у него было Боцман. Уважение и страх перед ним были даже у начальства. Ложился спать и вставал он, когда хотел. На вечерней поверке старшина иногда спрашивал:
– А кто там на койке лежит?
– Боцман! – отвечали ему,
– Ну х… с ним, не тревожьте, пусть лежит…
   Однажды, работая, я услышал негромкий стук в дверь.
– Кто там?
– Боцман, – ответил хрипловатый бас.
– Заходи.
– Я не на долго. У тебя зачифирить можно?
– А я тебе не помешаю?
– Заулыбался. Он был не без юмора. Чифирь – пачка чая на кружку кипятка. Чай у него был свой с иероглифами.
– Чем тут занимаешься?
– Да так, бумагу порчу. Разве не видишь?
– Расскажи что-нибудь.
– А что тебя интересует?
– О себе расскажи.
   Таким людям врать нельзя, и я начал рассказывать правду, ну, конечно же, с отбором… Ему было интересно. Он не скучал. Видно, это далеко не было похоже на его сибирские «одиссеи».
   Он стал заходить все чаще, за чифирем пошли «косяки». Однажды, при таком визите он увидел, как я вырезал, для Димки-гитариста из костяного бильярдного шара трубку-мундштук в виде головы короля.
   Теперь сделаю отступление от темы. Наша часть располагалась в степи примерно в километре от городского аэропорта, от здания которого к ней через степь вела только одна прямая и узкая тропинка. Приезжая в автобусе из увольнения, все шли по этой тропинке и только по ней. Однажды я возвращался ночью и вижу, что поперек тропинки расположился большой «восточный базар», человек двадцать, не меньше. Среди них заметил фигуру моего единственного подчиненного М., шофера, почтальона и прочия и прочия и прочия… Когда я приблизился, он пробился ко мне и шепнул: «Увидишь брешь – беги! Они хотят тебя бить, я пытаюсь отговорить их.  Агрессивный вид компании не оставлял сомнений. Я поступил согласно инструкции. Побежал вовремя и изо всех сил. Шакалы, почувствовав, что добыча уходит, рванули за мной, но нерасторопность их мышления дала мне фору. Я никогда так быстро не одолевал двухсот-метровку. Увидел строй, выровнял дыхание, четко подошел, доложил, и тут же… юрк в свой кабинет! Через пять минут начали колотить в двери и окна, но повредить кабинет майора (казарма щитовая, не каменная) явно боялись. Потом все стихло. Прошло еще около пяти минут, как постучал Боцман. Я открыл, впустил его и закрыл дверь на ключ. Он зашел. Сел, скрутил косяк…
   Вдруг снова грохот со всех сторон! Они явно осмелели. Дверь трещала!
   «Что это?» – спросил Боцман. Я кратко изложил обстановку. Так, делай, как я скажу…
   Я прижался бедром к двери, снизу подставил сапог. Медленно и беззвучно повернул ключ. Теперь, когда в очередной раз бросились на дверь, резко отпрыгнул в сторону. Дверь распахнулась. Парень пулей влетел и, как на бульдозер, наткнулся на железный кулак Боцмана. Эффект был сильный – он с той же скоростью сменил направление полета на возвратное и, с маху, влепившись в стену коридора, опустился на пол. Следующий в точности повторил его маневр. Боцман вышел и стал, как каменный: «Тронете его – будете иметь дело со мной!» – голос его звучал ровно и негромко. После этого эпизода, я проникся к нему теплым чувством.
   Возвратимся к рассказанному выше. Дело в том, что, изготавливая из сегментов старых костяных бильярдных шаров серийных «ильичей» замполиту, я, в виде отходов, получал, для себя, удобные кубики, из которых вырезал эксклюзивные мундштуки в виде змеи, головы орла, льва, или гепарда, шута, или короля. Это был мой побочный заработок. Еще значки-самолетики из алюминия делал, для соседей-летчиков.
– А сделай и мне трубку, но не мундштук, а настоящую, – попросил меня И.
– Ты же видел, я особенные делаю. Что бы ты хотел?
– А смог бы ты сделать мне трубку с моей мордой. Я курю трубку, а трубка – тоже я! Здорово?
– Не вижу трудности! Будет тебе трубка с твоим лицом!
А лицо его не было слишком сложным, для художника. Высокий лоб с залысинами по бокам, сухие виски. Глубоко под бровями глаза с мешочками, куда прячутся верхние веки, седловидный нос картошкой, длинная верхняя губа и треугольный подбородок, смотрящий вниз. Нижняя губа, как у маршала Жукова, властно поджимает верхнюю.
   Пошел я по дровяным складам, нашел твердое маленькое бревнышко с отходящей от него веткой, срезал со стороны бревна и со стороны ветки. Потом пошел в кузницу и раскаленными прутами прожег два отверстия: одно в бревне больше половины, другое в ветке, навстречу ему, сквозное. Получилась форма, похожая на маленькую садовую лейку. Подобрал в военторге длинный выгнутый мундштук и пристроил его со стороны ветки. Так получилась заготовка. Дальше дело техники. Внутри расчистил, отшлифовал, снаружи вырезал физиономию. Когда отполировал и покрыл лаком, вид был… специфический. Теперь предстояло прокурить ее хорошим табаком. Боцман был счастлив. После этого мы с ним окончательно сдружились. Я перешел спать на ту же двухъярусную койку, что и он, но верхним этажом, а он подо мной и, как оказалось позже, не напрасно...
   Тем временем, наши таджики и узбеки готовились к дембелю. Я даже разрисовывал им дембельские альбомы. Содержанию этих альбомов можно посвятить отдельную сказку Шехерезады. Был, однако, среди них один сержант по имени Калош. Этот придурок все личное время маршировал парадным шагом в проходе между коек вдоль казармы в новых яловых сапогах и мундире, украшенном всеми медалями и значками, которые мог найти. Среди них даже был орден «Мать-героиня»! Где только он его нарыл?..
   Все, особенно запорожцы, стоя у коек, смотрели и получали удовольствие. Несмотря на разницу, что-то между ними общее было все ж.
   Так вот, почему вдруг я его упомянул. Однажды утром, когда я застилал свою койку, в просвете между кроватями появилась его круглая, но плоская, как тарелка, морда со злющими глазками-щелочками:
– Эээ, сяляга, кончяй тут! Мене стелит иди!
– Бог подаст! – спокойно ответил я.
   Калош что-то дико заорал по-ихнему… Сбежалась вся «орда»! Хорошо, что между кроватями может поместиться только одна морда. В нее то и полетел сапог Боцмана! Хорошо полетел… точно! На дембель Калош ушел с фингалом. Второй сапог моего друга тоже нашел цель… При этом, Боцман даже не оторвал головы от подушки. Больше за всю службу меня никто не пытался тронуть…
   Судьба же И. потом была совсем не простой. Сначала до него добрались прежние «заклятые друзья». Они набросились на него, когда тот стоял на посту, охраняя склад. 
   Воспользовавшись топором с пожарного щита, он отбился, кого-то ранил, самого зацепили… Несмотря на поиски всей частью ночью по степи, им все же удалось скрыться. А вот перед самым дембелем его и еще одного посадили за кражу двух автоматов из соседней дивизии. Ну никак нельзя было ему ехать домой без оружия!
    На этом все. С тех пор я о нем никогда больше не слышал.